Двойная спираль

      Тэхен ушёл — бесшумно, плавно, словно тень, растворившаяся в вечернем полумраке. Только звон золотых украшений ещё несколько мгновений висел в воздухе, напоминая о том, кто только что стоял здесь, подняв голову и бросив вызов чужаку за чужим столом.       Он оставил после себя абсолютную тишину.       Никто не смел нарушить её первым. Даже гости замерли с поднятыми кубками, не донеся их до губ. Слуги остановились с подносами в руках. Даже ветер, казалось, притих, прибиваясь к земле, чтобы не потревожить тугие волны альфа-феромонов, которые вдруг начали расползаться из-за стола вожака.       Все ждали. Ждали, что скажет Намджун.       Такие вопросы — «если он согласен, то и я не против» — задаются на публике чаще всего ради приличия. Формальность, которую никто не воспринимает всерьёз. Омеги обычно отвечают «да». Всегда. Потому что так положено. Потому что отказать вожаку другой стаи — значит нанести оскорбление, которое смывается только кровью.       Но Тэхен — не такой, как все.       Это знали все, кто хоть раз сталкивался с младшим братом вожака. Слишком много свободы он получил. Слишком много любви. Намджун баловал его с детства, и теперь весь мир платил за эту распущенность.       Или нет? Сейчас, когда все взгляды были прикованы к вожаку, никто не мог понять — злится ли Ким Намджун. Опозорил ли его брат перед чужим вожаком. И кому достанется первым — гостю, который посмел сделать предложение, или Тэхену, который посмел отказать.       Намджун лениво перевёл взгляд с удаляющейся фигуры брата.       Он не злился.       Альфа безумно любил своего брата. Любил так, как любят единственного родного человека, когда родителей больше нет, а весь мир — это огромная, холодная пасть, которая только и ждёт, чтобы сожрать. Любил так, что любой другой на его месте давно бы сломал эту гордую шею, но Намджун только улыбался краем губ и думал: «Молодец. Держи удар».       Он спросил Тэхена не для галочки. Не ради этикета. Он спросил всерьёз — потому что слово брата для него было законом. Тэхен сказал «нет». Значит, нет.       Даже если гости обидятся. Даже если из-за этого между двумя стаями начнётся война. Даже если этот старый Хенджин сейчас подавится своей обидой и задохнётся.       Нет — значит нет.       Намджун не будет заставлять своего брата. Никогда. Ни ради денег, ни ради союзов, ни ради мира. Свою стаю он построил сам. И ему не нужны родственные связи с теми, кто смотрит на его брата как на кусок мяса.       Да, возможно, он дал Тэхену слишком много свободы. И пусть. Тэхен — не обычный омега. Он брат вожака. Ему нет нужды прислуживать кому-то, подставлять шею под чужой укус, опускать глаза и говорить «да, господин».       Тэхен никогда этого не делал. И не будет. Намджун не позволит.       А за спиной пусть обсуждают. Пусть шепчутся. Волки всегда будут говорить о тех, кто выше их. Ничего страшного. Тэхен достаточно силён, чтобы не слышать. А если услышит — Намджун сделает так, чтобы языки отсохли у всех, кто посмеет сказать лишнее.       — Вы слышали ответ моего брата, — начал Намджун ровным, спокойным голосом, как будто ничего не произошло. Как будто только что его омега не бросил в лицо чужому вожаку ледяную улыбку и не ушёл, не дожидаясь прощения. — Надеюсь, вы примете это. А теперь… давайте продолжим.       Он уже потянулся за бокалом, давая знак, что инцидент исчерпан, что все могут выдохнуть и вернуться к еде.       Но не успел.       — Неужели вы правда думаете, — голос Хенджина прозвучал надменно, с той оскорблённой ноткой, которая не предвещала ничего хорошего, — что после того, как этот наглый омега опозорил меня и моего сына, я сяду за ваш стол и буду есть вашу еду?       Намджун медленно поднял глаза.       Хенджин стоял, сложив руки на груди, и смотрел сверху вниз — будто не гость в чужом доме, а судья, выносящий приговор. Позади него зашевелились. Волки из его стаи — пятеро крепких альф — встали из-за столов, отодвинув скамьи с глухим скрежетом. В свете факелов блеснула сталь — кто-то достал нож, кто-то положил руку на рукоять меча.       В мгновение ока Чонгук оказался рядом с Намджуном.       Бесшумно, как тень. Спиной к вожаку, лицом к врагам. Рука на поясе — там, где висел его клинок. Глаза сузились, челюсть сжалась. Он был готов. Он всегда был готов.       Джин, сидевший до этого рядом с мужем, медленно встал с места. Одна рука легла на выпуклый живот — туда, где под сердцем спал их волчонок. Лицо бледное, но спокойное. Он не кричал. Не звал на помощь. Он просто встал — и этим сказал всё.       За его спиной замерли слуги. Остальные омеги попрятались за столами.       Все замерли в страхе. Даже старейшины, всегда такие важные и невозмутимые, побледнели и вжали головы в плечи.       — Я опозорен, — продолжал Хенджин, повышая голос. — А вы вместо того, чтобы остановить этого бестолкового омегу, спокойно сидите и предлагаете мне продолжить трапезу?! — он рассмеялся — зло, надрывно. — Ха! Вы издеваетесь надо мной! Я оказал честь вашей стае, предложил родство, а этот мерзавец…       — Ещё одно слово в сторону моего брата, — голос Намджуна прозвучал тихо. Так тихо, что его едва можно было расслышать. Но от этого тихого голоса у всех, кто его слышал, кровь застыла в жилах.       Потому что это была та тишина, которая предшествует буре.       — И я вырву сердце вашего сына. И скормлю его вам же.       Намджун говорил спокойно. Абсолютно спокойно. Но его феромоны ударили по поляне тяжёлой, давящей волной — так, что у некоторых из гостей подкосились колени. Те, кто стоял ближе, почувствовали, как воздух стал густым, как дышать стало трудно, как внутри проснулся древний, животный страх — перед альфой, который не шутит.       Намджун медленно, очень медленно поднялся с места. Отодвинул стул — тот тихо скрипнул по деревянному настилу. И шагнул вперёд.       Один шаг.       Всего один.       Но этого хватило, чтобы Хенджин попятился. Всего на полшага, но попятился.       — Господин Хенджин, — Намджун посмотрел на гостя сверху вниз, хотя тот был почти одного с ним роста. Но сейчас, под этим взглядом, он казался мелким. Ничтожным. — Вы меня знаете. Я словами не раскидываюсь.       Он сделал ещё шаг.       — Поэтому, если не хотите закончить трапезу сердцем своего сына, скажите своим людям убрать оружие.       Он кивнул в сторону альф с мечами.       — Вы забываетесь. Вы в чужой стае. Рядом со мной — мой беременный омега.       Он не обернулся на Джина. Не нужно было. Все и так знали, что беременный омега вожака — это святое. Неприкосновенное. То, за что убивают без суда и следствия.       — Если с ним или с ребёнком что-нибудь случится, — голос Намджуна упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась смерть, — я перебью вас. Всех. И всё ваше поселение. Дотла.       Он сделал последний шаг и оказался в полуметре от Хенджина.       — А теперь выбирайте, господин. — Намджун улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — Ужин или смерть. Я человек гостеприимный. Предлагаю и то, и другое. Но второе — бесплатно.       Тишина длилась вечность.       Потом Хенджин медленно, очень медленно поднял руку.       Его альфы опустили оружие. Нехотя, со скрежетом зубовным, но опустили.       — Садитесь, господин, — Намджун кивнул на место за столом. — Еда остывает.       Он вернулся на своё место, сел, взял бокал — и сделал глоток, будто ничего не случилось.       Но руку его, ту, что лежала на столе, накрыла тёплая ладонь Джина.       И только тогда альфа выдохнул.

***

      Хенджин тяжело опустился на своё место. Скамья под ним жалобно скрипнула, но никто не обратил на это внимания. Гость потянулся к кубку, сделал большой глоток — видимо, чтобы смочить пересохшее горло и унять дрожь в руках. Потом поставил кубок, сложил пальцы замком и посмотрел на Намджуна — уже не надменно, а устало, даже немного обречённо.       — Тогда давайте поговорим спокойно, — сказал он. Голос сел, потерял напор. — Я прибыл в ваше поселение не просто так, господин Ким. У меня были определённые цели.       Он выдержал паузу.       — Одна из них — обещанный мне брак.       Намджун напрягся. Это было едва заметно — только пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. И Чонгук, стоящий за его спиной, положил руку на эфес меча.       — Поймите моё недовольство, — продолжал Хенджин. — Мне обещали, что будет свадьба. Да, сын сначала был против — не хотел жениться на том, кого не видел. Но когда мы прибыли… Тэхен понравился Ли Ану.       Он кивнул в сторону сына — молодой альфа сидел, опустив голову, и не поднимал глаз. Возможно, ему было стыдно. Возможно, страшно. Возможно, и то, и другое.       — Я думал, это дело уже решённое, — Хенджин развёл руками. — Я думал, что браком мы закрепим союз, по которому ваша стая соглашается сотрудничать с людьми. Мне обещали это, господин Ким. Обещали на словах, обещали по чести. Я не привык, чтобы данное мне слово нарушали.       — Кто вам это обещал? — голос Намджуна был ледяным.       — Господин Чхве.       Джин вздрогнул. Повернул голову к мужу с выражением, которое нельзя было прочитать иначе как «я ничего не знал». В его глазах застыло удивление — и что-то ещё, более сложное: боль, стыд, страх за отца, который только что подписал себе приговор.       Намджун заметил этот взгляд. Но ничего не сказал. Пока.       — Ваш тесть, — пояснил Хенджин, будто это нуждалось в пояснении, — приезжал в моё поселение месяц назад. И мы обо всём договорились. Эта встреча, — он обвёл рукой стол, гостей, убранство, — должна была быть формальностью. Мне нужно было всего лишь уговорить ваших старейшин. И я смог этого добиться, потому что…       — Вот как.       Намджун усмехнулся. Коротко, безрадостно. И медленно убрал руку Джина со своей — не грубо, но очень определённо. Джин почувствовал этот жест и внутренне сжался.       — Господин Чхве договорился, — продолжил Намджун, глядя на Хенджина. Голос его сочился сарказмом. — Старейшины согласились. А мнения вожака никто не хотел узнать? Или забыли, что у этой стаи есть вожак? Или, может, господин Чхве стал вожаком, пока я спал?       Он усмехнулся снова — уже жёстче, опаснее.       — Любимый… — начал Джин. Его голос дрогнул. — Отец, наверное, хотел как лучше, он не…       — Молчать! — Намджун не повысил голоса. Но в этом тихом «молчать» было столько стали, что Джин замолчал на полуслове, вжав голову в плечи. Даже Чонгук за спиной вожака напрягся.       Альфа повернулся к омеге — лицом к лицу, взгляд в глаза.       — Немедленно пошёл в дом. К Тэхену. — Его голос не терпел возражений. — И чтобы не выходил, пока я не позволю.       Джин открыл рот, хотел что-то сказать — но не решился. Только кивнул, медленно поднялся, придерживая живот, и пошёл прочь от стола. Спина прямая, плечи расправлены — но в каждом шаге было столько боли, сколько не вынесли бы десять альф.       Он не обернулся. Даже когда скрылся в дверях дома, не оглянулся. Только тень его мелькнула в проёме — и пропала.       Намджун проводил его взглядом. Один короткий миг — и всё. Потом он встал из-за стола.       Стул отодвинулся с тихим, но отчётливым скрежетом.       — Не будет никакого сотрудничества с людьми, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Не будет никакой свадьбы. Это решение вожака.       Он обвёл взглядом стол — старейшин, которые сидели, опустив глаза в тарелки, гостей, которые побледнели, слуг, которые замерли с подносами.       — Раз уж старейшинам плевать на моё мнение, — его голос стал выше, в нём зазвенела сталь, — мне, как вожаку, плевать на их мнение.       Никто не посмел возразить.       — Господин Хенджин.       Намджун посмотрел на гостя. Тот сидел, вцепившись пальцами в край стола, и молчал.       — Я вас уважаю. Поэтому я позволю вам провести ночь в моём поселении. Как гостю. Как тому, кто приехал с миром, даже если этот мир оказался ложью.       Он перевёл дыхание.       — Но как только наступит утро, вы должны покинуть мой дом.       Он поднял руку — жест, который не требовал пояснений.       — На этом всё. Всем разойтись!       Стол зашевелился. Люди начали вставать — кто-то быстро, кто-то нерешительно. Слуги забегали, собирая посуду.       — А господина Чхве и старейшин — ко мне, — добавил Намджун, уже поворачиваясь к дому. — Немедленно.       Он пошёл прочь — широкими, тяжёлыми шагами, не оглядываясь. Чонгук двинулся за ним, бесшумной тенью.       Позади остался перевёрнутый ужин, остывшая еда и лица, на которых застыл страх.       А в доме, у окна, стоял Джин — смотрел, как муж уходит от стола, и гладил свой живот дрожащей рукой.       Разговор с отцом будет тяжёлым.       Но он будет позже. Сначала — гнев вожака.

***

      Гостиная погрузилась в тяжёлую, звенящую тишину, когда шаги Тэхена стихли где-то наверху. Хлопнула дверь — не громко, но с той окончательностью, которая хуже любого крика.       Джин остался сидеть в кресле, прижимая ладонь к животу. Волчонок внутри заворочался — то ли от резкого запаха феромонов, то ли чувствуя напряжение папы. Омега погладил округлившийся живот, машинально, не думая — и невидящим взглядом уставился в окно, за которым догорали факелы и бродили тени последних слуг, убирающих со столов.       — Джин?       Тэхен вышел в общий зал дома, на ходу касаясь своей шеи — там, где ещё утром висела тяжелая золотая цепь. Теперь она лежала на комоде, вместе с браслетами и половиной колец. Омега явно готовился ко сну: волосы растрёпаны, кафтан снят, на белой рубашке — ни одного украшения. Только глаза — слишком яркие, слишком тревожные.       — Что с тобой? — Тэхен подбежал ближе, опускаясь перед Джином на корточки. — Почему ты в таком состоянии? Там… — он кивнул в сторону окна, за которым ещё не утихли отголоски вечера, — они что, устроили бойню из-за моего отказа?!       — Нет… — голос Джина прозвучал глухо, словно издалека. — Нет…       Он поднял глаза на брата мужа, и Тэхен увидел в них то, чего никогда не видел раньше. Ужас. Настоящий, животный ужас.       — Этот… Хенджин всё рассказал Намджуну. — Джин говорил отрывисто, глотая слова. — Он… он всё узнал. Всё.       — Что узнал? — Тэхен нахмурился, не понимая.       — Намджун теперь убьёт отца.       Секунда. Две. Тэхен переваривал услышанное, а потом вскочил на ноги и метнулся на кухню — так быстро, что Джин не успел даже моргнуть. Вернулся с кувшином воды, тяжелым, глиняным, с парой потрескавшихся от времени кружек. Поставил на столик, помог Джину сесть удобнее в кресле у окна, сам опустился перед ним на колени — и поднёс к его губам кружку с водой.       — Пей, — приказал он тихо, и Джин послушно сделал глоток. Потом второй. Вода потекла по подбородку, но он не вытирал.       — Что узнал брат? — спросил Тэхен, когда Джин чуть успокоился. — И почему он убьёт твоего отца?       Джин закрыл глаза. На секунду — чтобы собраться. Потом открыл и посмотрел на Тэхена — прямо, без уловок.       — Просто понимаешь… — он выдохнул, и в этом выдохе была вся тяжесть грядущей катастрофы. — Ха… Отец договорился о твоём браке с Ли Аном.       Тэхен замер.       — Что?       Он сказал это тихо. Очень тихо. И в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике.       — Отец просто хотел как лучше, — заторопился Джин, будто мог оправдать несусветное этими словами. — Ему надоело, что мы до сих пор живём как в прошлых веках. У людей столько всего… водоснабжение, электричество, отопление… Он хотел, чтобы наше поселение больше не мучалось, но Намджун никак не соглашался.       Он сжал пальцы на колене Тэхена — так крепко, что побелели костяшки.       — Поэтому он решил действовать в обход. Через старейшин. Через посредников со стороны тех, кто уже сотрудничает с людьми. — Джин говорил быстро, боясь, что если остановится — не сможет продолжать. — Ведь если старейшины согласны, вожак не имеет права отказать. Это закон. Ты знаешь закон.       — Закон можно оспорить, — холодно сказал Тэхен.       — Не в этом дело! — Джин почти выкрикнул эти слова. — Этот дурак Хенджин всё рассказал! Он испугался Намджуна и выложил всё как на духу: и про отца, и про договорённости, и про старейшин.       Он отпустил колено Тэхена и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза.       — Теперь Намджун вызовет отца. И старейшин. И они не уйдут живыми.       Тэхен молчал. Долго. Так долго, что Джин открыл глаза и посмотрел на него.       — Ты… — медленно начал младший омега, и голос его звучал странно — спокойно, даже безразлично, но под этим спокойствием клокотала лава. — Ты знаешь столько подробностей. Ты тоже всё знал, да? Знал, что меня пообещали чужому альфе — и не сказал мне?       Джин побледнел ещё сильнее, если такое было возможно.       — Я хотел как лучше, Тэ… — прошептал он. — Я думал, что Ли Ан тебе понравится. Что ты влюбишься. Что возможно, он окажется твоим истинным. Что ты наконец-то откажешься от своих фантазий насчёт Чонгука.       — Каких фантазий? — Тэхен вскочил на ноги, отшатнувшись от Джина так, будто тот ударил его ножом. — Какого ещё истинного?!       Его голос сорвался на крик — впервые за весь этот долгий, тяжёлый вечер.       — Мой истинный — Чонгук! Ты как мог надеяться, что я выберу другого?! Как ты посмел решать за меня?!       — Господи, Тэхен, хватит! — Джин тоже повысил голос, откидываясь на спинку кресла. Его дыхание стало тяжёлым — волчонок внутри забеспокоился, напоминая о себе резким толчком. — Хватит, слышишь?!       Он посмотрел на Тэхена — и в его глазах была не только боль, но и усталость. Такая глубокая, будто он нёс этот груз годами.       — Он не твой истинный! — сказал Джин, и каждое слово падало как камень. — Он отказывается от тебя, а ты просто не даёшь ему прохода! Тэхен, ты взрослый омега, но ведёшь себя как капризный щенок, которому не купили игрушку!       — Я…       — Он не может и шагу ступить, чтобы ты не оказался рядом! — перебил Джин, и голос его набирал силу. — Он не может заговорить с другим омегой — ты потом изводишь их, пугаешь, выживаешь из поселения! Ты ведь брат вожака, тебе и слова не смеют сказать! Но все это видят, Тэхен! Все! И сам Чонгук, и Намджун, и я!       Он перевёл дыхание.       — Хватит быть эгоистом, Тэ. Дай ему свободу. Дай ему жить. Он не твой. И никогда не будет.       Тэхен стоял посреди комнаты, и его трясло. Мелко, противно, отчаянно. Губы дрожали, глаза наполнились слезами, но он ещё держался.       — Ха… — выдохнул он. — Ха… значит, ты… я же тебе всё рассказывал. Все твои слова поддержки. Все твои советы. Все эти «оденься красиво», «он твой», «просто дай ему время»…       Он покачал головой, и слезы наконец потекли — по щекам, по шее, за ворот рубашки.       — Это всё было наигранно, да? — его голос сломался. — Даже сегодня… когда ты сказал мне надеть самый красивый наряд… ты… — он всхлипнул, но быстро закусил губу. — Ты хотел, чтобы я понравился Ли Ану. Ну конечно. Конечно.       Он посмотрел на Джина — и в этом взгляде не осталось ничего от того наивного, влюблённого омеги, который ещё утром кружился перед зеркалом в бардовом кафтане.       — Какая же ты двуличная тварь, Сокджин, — сказал он тихо, почти ласково. И от этой ласки у Джина волосы встали дыбом. — Как жаль, что мой брат женат на тебе.       Он развернулся и побежал — вверх по лестнице, на второй этаж, громко хлопнув дверью своей комнаты.       Джин остался сидеть в кресле, прижимая ладонь к животу, и смотрел в пустоту.       За окном догорали факелы.       Внутри — догорала надежда.       А где-то в другом конце поселения Намджун уже вызывал старейшин и тестя на суд, который не сулил ничего, кроме крови.

***

      Вечерний воздух стал густым — не от надвигающейся грозы, а от слов, которые повисли между двумя альфами, застывшими посреди дорожки, ведущей к кабинету вожака.       Намджун шёл первым. Широкие шаги, прямая спина, руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Он не оборачивался — только глядел прямо перед собой, туда, где в деревянном доме с резными ставнями его уже ждали старейшины и тесть. Ждали своего приговора.       Чонгук шёл следом, на шаг позади — как и положено верной правой руке. Но в его походке не было обычной спокойной уверенности. Он был напряжён, как струна, и несколько раз порывался заговорить — но всё не решался.       Наконец решился.       — Намджун. Он отец Джина, — сказал Чонгук, поравнявшись с другом. Голос тихий, но твёрдый.       — Он пытался продать Тэхена, — ответил вожак, не сбавляя шага. — Он договорился с людьми. С теми, кто убил моих родителей. Тех, кто убил наших братьев и сестёр.       — Но Джин носит твоего сына под сердцем. Ему может стать плохо.       Чонгук сделал шаг вперёд, заглядывая в лицо вожаку.       — Я не прошу тебя пощадить его, — сказал он быстро, пока Намджун не перебил. — Я прошу тебя включить голову. Ты можешь казнить его потом. После родов. Не сейчас, когда Джин на последних сроках, когда любой стресс может...       Намджун остановился.       Резко, как вкопанный. Повернулся к другу — и Чонгук увидел его лицо. Увидел глаза. И всё, что он хотел сказать, застряло в горле.       Потому что в глазах вожака была не ярость. Была боль. Такая глубокая, древняя, что у Чонгука на секунду перехватило дыхание.       — Он пытался продать Тэхена, — повторил Намджун. Теперь его голос звучал тихо — почти шёпотом. — Моего брата.       Он посмотрел на Чонгука — прямо, не отводя взгляда.       — Я понимаю, тебе всё равно на него, — сказал он, и в этих словах не было упрёка — только констатация факта. — Он тебя раздражает. Ты его не чувствуешь. Для тебя он — чужой омега, который мешает жить.       Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние.       — Но у меня, Чонгук, никого нет. Кроме него и Джина. Тэхен — не просто брат. Он — вторая половина моего сердца. Та, которую я вытащил из горящего дома, когда нам было семь и пять. Та, которую я кормил, когда нечего было есть. Та, ради которой я стал вожаком в двадцать лет, потому что знал — только так я смогу его защитить.       Намджун перевёл дыхание.       — Я поклялся на могилах родителей. Поклялся, что сам умру, но не дам его в обиду. Никому. Никогда. И клятвы, Чонгук, я не нарушал ещё ни разу.       Он развернулся и пошёл дальше — к кабинету, к суду, к крови, которая, казалось, уже витала в воздухе.       — Мне не плевать на Тэхена, — сказал Чонгук ему в спину.       Намджун остановился. Снова.       — Тэхен — не только твоё сокровище, Намджун, — Чонгук сделал несколько шагов, догоняя друга. — Я же говорил тебе утром. Он мне как брат. Я испытываю сейчас те же чувства, что и ты.       Он встал напротив вожака — впервые за весь вечер на равном расстоянии, не как подчинённый, а как равный.       — Когда этот Хенджин заговорил о свадьбе, я хотел убить его. И его сына. — Чонгук говорил быстро, рубя слова, как мечом. — Просто чтобы они не получили Тэхена. Чтобы даже не смотрели в его сторону. А когда пошёл разговор о заговоре… когда я услышал, что господин Чхве продал его за союз с людьми…       Он сжал челюсть.       — Я был готов убить его собственными руками. Прямо там. За столом. Не думая о последствиях. Меня сдерживает только Джин. И ваш волчонок. Потому что если я убью его отца — Джин может потерять ребёнка. А этого я не переживу.       Он замолчал. Тяжело дыша.       — Поэтому, Намджун, подумай о своём сыне. Если не о муже.       Намджун смотрел на него. Долго. Так долго, что Чонгук начал чувствовать себя неуютно под этим внимательным, изучающим взглядом.       — А ты не путаешь братские чувства с другими? — спросил вожак.       Чонгук замер.       Намджун убрал руки за спину — жест спокойный, почти расслабленный. Но голос его был серьёзен, как никогда.       — Потому что я, знаешь ли, был согласен на этот брак, — сказал он. — Если бы Тэхен согласился, я бы благословил его союз с Ли Аном. Уберём эту часть про сотрудничество с людьми. Забудем. Если если бы брат сказал «да» — я бы не стал возражать.       Он склонил голову набок.       — А ты… ты бы не смог. Я видел твоё лицо, когда Хенджин произнёс «прошу руки». Я видел, как ты побелел. Как твои руки сжались в кулаки. Как ты смотрел на Тэхена — не как на брата, Чонгук. Совсем не как на брата.       Он сделал шаг вперёд, почти касаясь грудью груди друга.       — Так что не думай о моей семье, Чонгук. Подумай о своих чувствах. Потому что то, что ты почувствовал на ужине — это не тревога старшего брата. Это собственничество альфы.       Он замолчал. И улыбнулся — краешком губ, безрадостно.       — И когда ты разберёшься в себе — приходи. А пока…       Он развернулся и пошёл к кабинету.       — А пока не мешай мне вершить правосудие.       Чонгук остался стоять посреди дорожки. Ветер трепал его волосы, где-то за деревьями кричала ночная птица. А он стоял и не мог пошевелиться.       Потому что внутри него — впервые за долгие годы — что-то щёлкнуло. Сдвинулось. Распалось на части и собралось заново.       И это что-то пахло цветами и драгоценной пыльцей.       Тэхеном.       Он закрыл глаза и выдохнул — тяжело, с хрипом.       — Чёрт, — прошептал он в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт.