Укус Скорпиона

ДНЕВНИК СКОРПИУСА

Малфой Мэнор, 25.07.2016, 20:22

Поттер предложил уехать в Норвегию раньше, чем начнется учебный год в Дурмстранге. Я сказал ему «да» не раздумывая. А потом не мог уснуть, ловя панические атаки от переизбытка эмоций. Я хочу ехать. Но я не представляю, как это жить с ним в одном доме, в стране, о которой я ничего не знаю. Когда мне было семь, отец однажды обмолвился, что там красиво, но холодно, а когда я попросил рассказать подробнее про Норвегию, он затих, а потом грустно добавил: "у него глаза, как северное сияние". Тогда я не понимал о чем он, но теперь, кажется, начинаю понимать… Меня тянет к Гарри Поттеру. К человеку, который любит моего отца так, что даже теперь, спустя годы, это всё ещё висит в воздухе между нами, тяжёлое и живое. Когда он смотрит на меня, я чувствую это — странное, тёплое, почти болезненное притяжение. Как будто часть меня, та, что осталась от отца, узнаёт его. А может, это уже не от отца. Может, это уже моё. Его глаза… Отец был прав. Они действительно как северное сияние — меняют цвет в зависимости от света, от настроения, от того, насколько глубоко он позволяет себе чувствовать. Я ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на него. На шрам, на резкие скулы, на то, как он проводит рукой по волосам, когда думает. И каждый раз внутри что-то сжимается. Хочется подойти ближе. Хочется, чтобы он увидел во мне не сына Драко, а… меня. Это "хочу" пугает меня больше всего. Оно парализует, вызывает липкий, почти физический ужас, от которого подкатывает тошнота. Боюсь, что если мы останемся вдвоём, в доме, где все пропитано Поттером. Я не смогу скрыть свои чувства. Боюсь, что он оттолкнет меня. Бабушка отпустила меня без единого возражения. Единственного несовершеннолетнего внука — в другую страну, с человеком, который когда-то любил её сына. Она даже не попыталась удержать. Просто кивнула с этой своей безупречной аристократической холодностью, и всё. Я злюсь. Злюсь так, что руки дрожат, когда пишу. Потому что за этой холодностью я вижу правду: ей плевать. По-настоящему плевать. Она никогда не обнимала меня так, как обнимала отца в детстве. Никогда не гладила по волосам, не шептала на ночь милые колыбельные, не защищала от тёмных коридоров Манора. Аристократическая сдержанность — удобная отговорка. Малфои умеют любить, уж поверьте. Отец умел любить. Яростно, отчаянно, несмотря на боль и страх. Он любил меня и демонстрировал свою заботу и тепло. Они с мамой действительно считали, что я стою всего. Но я так не считаю. Ибо я видел в его глазах боль и страх. Он не знал, что будет со мной, когда его не станет. Он не знал, достаточно ли той магии и жизненной энергии, что я поглотил и хватит ли ее, чтоб жить дальше? Кто защитит меня? Нарцисса смотрит на меня как на паразита, который медленно поглощает магию и жизнь ее  единственного сына. Она ненавидит мою мать больше чем меня. Если бы  мама остановила отца и не позволила провести ритуал, они бы были живы. Если б меня не было: у Нарциссы был бы ее сын, у Драко его жена, у Гарри все еще был бы Драко... лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался, лучше б я не рождался!

(кляксы от слез)

ЛУЧШЕ Б Я НЕ РОЖДАЛСЯ! После смерти отца стало еще хуже. Нарцисса смотреть на меня так, словно ищет в моих чертах сына, а когда понимала, что я не Драко, а ее внук, в ее взгляде читался укор и немое лучше бы ты умер, а не он.

Я знаю. Я тоже так думаю.

лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, лучше бы я умер, ЛУЧШЕ Б Я УМЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕР!

(кляксы от слез)

31 июля 2016 года, Малфой-Мэнор, 06:00

Сегодня день, который я ненавижу больше всего, день моего рождения и годовщина смерти матери. Не могу перестать думать, что именно я стал причиной ее гибели. Ее погубил не ритуал или осознанный выбор, а именно я — стереотип, что у чистокровного рода Малфоев, обязан быть наследник.  Порождение эгоизма. В этот день Нарцисса дарит мне много подарков, но мне не нужны ее подарки, они словно откуп за холодность, безучастие и неспособность выражать чувства каждый день. Ее подарки безликие, они, могли бы понравится отцу, но не мне. Книги, украшения, одежда, наборы для зелий, инвентарь для игры в квиддич. За шестнадцать лет она не удосужилась поинтересоваться, чем я увлекаюсь, и нравится ли мне полеты на метле. Нет. Мне не нравится квиддич. Глупая и опасная игра. Если б она хоть немного мной интересовалась как отец, то знала, что я интересуюсь искусством в особенности живописью. Меня поражает магия с помощью которой создают портреты, но больше всего меня увлекает живопись маглов. Мы часто с отцом посещали выставки и я каждый раз поражался тому как они без магии создают такую красоту. Я самостоятельно учусь создавать нечто подобное, пытаюсь вплетая туда магию и заставлять картины двигаться, но к сожалению, моя магия не такая стабильная чтоб применять долгосрочные анимационные чары. Так что мои картины оживают не благодаря магии, а с помощью игры света-тени и основам композиции. Моя комната безлика, ибо моя душа в мастерской, которую оборудовал для меня отец. Мое маленькое убежище, где пахнет масляными красками и скипидаром. Живопись помогает отвлекаться от пустоты внутри меня. После его смерти я так и не заходил туда. Мне грустно, что он больше не заглянет в мастерскую и не встанет у меня за спиной с умным видом. Больше не спросит: «А что это будет? А о чем картина? Почему именно так?» Больше не будет его забавной критики. Он больше не будет улыбался уголком рта — той редкой, настоящей улыбкой, которую почти никто не видел. Я скучаю по нему…

(между текстом в дневнике нарисован портрет отца)

Я родился неправильным. Мать дала мне плоть, отец магию, а ритуал вдохнул в меня жизнь. А еще у меня нет магического ядра, вместо него — эхо, пустота, бездна, называйте как хотите. Живая, голодная, бездонная. Она жадно поглощала магию отца и напитывала пустоту его энергией, давая мне возможность существовать. Его магия текла сквозь меня, направляла, успокаивала, насыщала. Пока он был рядом, я почти не чувствовал голод бездны внутри себя. Она рычала, но не причиняла дискомфорт. Он стоял между мной и пустотой. А теперь его нет. Я думал… Мерлин, как же я ошибался, что после его смерти всё изменится. Что та огромная часть его магии и жизненной силы, которую я успел забрать за пятнадцать лет, наконец-то заполнит пустоту. Что БЕЗДНА насытится, затихнет, и я хоть на какое-то время смогу почувствовать себя цельным. Нормальным. Достойным того, чтобы жить дальше. Но нет… Бездну невозможно заполнить. Она голодная, холодная и требует новый источник питания. И чем дольше я не даю ей желаемого, тем злее она становится. Магия во мне сбоит всё чаще и всё страшнее. Магия вырываются из-под контроля, словно дикие звери: то кусают мне пальцы, то швыряют в стены, то режут изнутри, оставляя во рту привкус крови. Такими темпами я точно кого-то убью или погибну сам. Тело, магия, душа существуем параллельно, едва касаясь друг друга. Я хожу, говорю, рисую, улыбаюсь когда нужно, но внутри — только пустотаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

(каракули, зачеркнутые слова, кляксы от слез и чернил)

Бездну не возможно заполнить от этого осознания хочется кричать и биться в истерике, но я гашу его, иначе будет выброс. Но судьба уже занесла надо мной свой дамоклов меч.

07:15

Я закрыл дневник и откинулся на спинку кресла. В комнате повисла тяжёлая, бархатная тишина, но она не приносила облегчения. В воздухе снова шептала его магия. С тех пор, как Поттер стал моим официальным опекуном, а родовая магия признала его как нового главу, пока мне не исполнится двадцать один, — я начал чувствовать его магию постоянно. Сначала это было едва уловимое эхо, как далёкий запах дыма. Теперь оно проникало всюду. Тёплое, живое, обволакивающее. Меня и так тянуло к нему. С той самой первой встречи после похорон, когда я увидел его в дверях моей комнаты — растрёпанного, в потрёпанной кожаной куртке, с этими проклятыми зелёными глазами, которые искали во мне моего отца. А теперь ещё и это. Моя ненасытная бездна, взывала к нему. Хотела поглотить. Заполниться им до краев, утопить в его силе, чтобы хоть на миг перестать быть пустым. Иногда его магия отвечала. Как сейчас. Она звала — тёплым дуновением ветра, который стучался об рёбра. Я сопротивлялся. Две минуты. Три. Пять. Потом встал, словно марионетка, и вышел из комнаты. Спускался босиком по широкой лестнице восточного крыла. Шаги гулко отдавались в тишине. Я шёл за его зовом, как крыса за дудочкой Крысолова — безвольный, зачарованный, обречённый. Кухня встретила меня запахом подгоревшей яичницы и чего-то домашнего, почти чужого в этих стенах. Гарри Поттер – герой войны, стоял у плиты в простом фартуке поверх тёмной футболки, с растрёпанными чёрными волосами и палочкой, небрежно заткнутой за ухо, и пытался приготовить завтрак. Его магия заполняла всё пространство своим теплом, словно летнее солнышко. Она приятно проникала под кожу, согревала и обволакивала. Пустота внутри ликовала и предательски тянулась к нему. Я замер в дверях. И смотрел на него, как на нечто нереальное. На то, как он неловко переворачивает яичницу, как напрягаются мышцы на предплечьях, как шрам на лбу едва заметно белеет в утреннем свете. На то, как его магия касается моей — осторожно, почти нежно, словно спрашивая разрешения войти. И я хотел разрешить. Нет. Это неправильно, я не должен его желать. Он что-то говорил. Губы двигались, голос низкий, чуть хрипловатый от сна, но я почти не разбирал слов. Только отдельные обрывки доносились сквозь гул в голове. — …с днём рождения, … Чушь. Он обернулся. Наши взгляды встретились. Я не ответил. Просто стоял и смотрел, пока пустота внутри меня неистово тянулась к его теплу. И где-то глубоко, под слоем вины и страха, я понял: я уже тону. И, бездна меня поглоти, мне это нравится. Я прикусил щеку до крови. Металлический привкус разлился по языку, но даже он не смог заглушить то, что творилось внутри. — Я не праздную, — выговорил наконец, и голос прозвучал холоднее, чем мне хотелось. Но даже сейчас, произнося эти слова, я не мог отвести от него глаз. Он предлагал отпраздновать его день рождения в Норе. Я не выдержал. Все те слова, что я час назад выплёскивал в дневник дрожащей рукой, теперь хлынули наружу, словно яд, который больше не помещался внутри. — Я не нуждаюсь в их жалости, — тихо, но твёрдо сказал я. — И в вашем празднике. Я — причина, по которой мать и отец мертвы. Я — порождение тёмного ритуала, которое поглотило их обоих и не подавилось. Лучше бы я никогда не рождался. Последние слова я почти выплюнул. Как проклятие. А потом, глядя ему прямо в глаза, добавил то, что резало меня самого острее всего: — Если бы я не родился… у тебя всё ещё был бы Драко. Тишина упала тяжёлая, удушающая. Я увидел, как мои слова задели его. Как зелёные глаза потемнели, как плечи едва заметно напряглись, словно от физической боли. В них мелькнуло осознание — острое, беспощадное. Он цеплялся за эту мысль, я видел. Ту самую, которую я ненавидел в себе больше всего. Ту, что шептала: «Если бы не ты…» От его взгляда меня затошнило. Не от отвращения — от стыда. От того, что я это сказал. Что я причинил ему боль. Я резко отвернулся к окну. Солнечный свет резал глаза. Щека пульсировала от укуса, во рту стоял вкус крови. Поттер долго молчал. Потом тихо, но твёрдо произнёс: — Я буду ждать тебя в Норе. Если передумаешь. Я не ответил. Его магия всё ещё была здесь — тёплая, живая, зовущая. Она обнимала меня даже сейчас, когда я меньше всего этого заслуживал. А я стоял и думал, что, наверное, действительно чудовище. Потому что даже после всего сказанного часть меня — самая тёмная, самая голодная — хотела пойти за ним. Куда угодно. Лишь бы не оставаться наедине с этой пустотой.