Суженый мой

«...И запомните, воины: нет оружия опаснее, чем жалость к врагу. Меч, занесённый, но не опущенный, разит лишь своего владельца. Сомнение, закравшееся в душу, разъедает броню вернее ржавчины. Мы стоим на границе миров, и нет у нас права на мягкосердечие. Ибо Тьма коварна и многолика, и часто является она не в обличье Мора или иной твари, но в личине человеческой, говорящей правильные слова и смотрящей честными глазами. И тогда воин должен помнить: пред ним — лишь оболочка. Истинная же суть её — холод Бездны, что не ведает ни любви, ни сострадания. Не слушайте речей её. Не внимайте мольбам. Бейте. Ибо пощадив одну, обрекаете на гибель тысячи.»

Из «Трактата о ведении боя с порождениями Тьмы», записанного воеводой Ратибором из Белых Башен, год 89-й после Прорыва

***

Утро следующего дня выдалось ясным, но ветреным. Злат шёл через внутренний двор цитадели, и порывы холодного ветра трепали его волосы, забирались под воротник кожаной рубахи, бросали в лицо мелкую водяную пыль от родника, что бил из каменной чаши посреди двора. Небо над головой было чистым, пронзительно-синим, словно вымытым за ночь, и солнце, ещё не набравшее дневной силы, золотило верхушки башен, крытых тёмной черепицей, и острые шпили дозорных вышек. В такую погоду хорошо бы выехать в поле, гонять коня, чувствовать, как ветер свистит в ушах, а не идти с докладом к Владарю, таща на плечах груз недосказанного. Он пересёк двор, кивнул страже у дверей, поднялся по крутой каменной лестнице, стёртой тысячами шагов до зеркального блеска. В оружейной пахло железом, кожей, старым деревом и тем особым, кисловатым запахом оружейного масла, которым смазывали клинки. Стены были увешаны мечами, боевыми топорами, рогатинами, щитами с гербами города — золотой крепостной зубчатой стеной на алом поле. Вдоль стен стояли стойки с копьями, на полках покоились шлемы, наручи, поножи. Солнце лилось в высокие узкие окна, и в его лучах танцевали пылинки. Владарь, чьё имя было Драгомир, стоял у одного из столов, на котором был разложен разобранный арбалет, и внимательно осматривал тетиву. Это был мужчина в самой зрелой поре — лет около сорока, статный, широкоплечий, с густыми чёрными волосами, схваченными простым кожаным шнурком на затылке, и короткой, аккуратно подстриженной бородой. Одет он был не в парадное облачение, а в простую, но добротную тёмно-синюю рубаху с вышитым серебром воротом и тёмные штаны, заправленные в мягкие сапоги. Единственным знаком его власти был тяжёлый золотой перстень на указательном пальце. Лицо у него было спокойное, с резкими, словно вырезанными из дерева чертами, а взгляд тёмных глаз — острый, умный, подмечающий каждую мелочь. Он не спрашивал дважды и не повышал голоса, но все в городе знали: под этой спокойной манерой скрывается железная воля. — Злат, — произнёс он, не оборачиваясь, продолжая осматривать механизм. — Рад, что ты вернулся. Докладывай. Злат кашлянул, собираясь с мыслями, и принялся излагать. Говорил чётко, по-военному, опуская детали, которые мог опустить. Рассказал о заставе у Чёртова Ручья: укрепления в порядке, обережные столбы обновлены, твари не лезут, но следы видели — свежие, крупные, возможно, Мор проходил на север. Рассказал, что десяток оставил на месте, поручив доделать обход. А потом, когда подошёл к истории возвращения, голос его чуть дрогнул, но он заставил себя говорить ровно: — В лесу, у Западного тракта, наткнулся на стаю падальников. Мелкая стая, штук двадцать-тридцать, не больше. Отбился. Но силы они вытянули знатно. Потерял сознание. Мне помогла травница с Зелёной улицы — та самая, немая. Случайно рядом оказалась. Дотащила до старой хижины, отогрела, отпоила. Конь ускакал. Меч и щит потерял. Пришлось возвращаться пешком. Он замолчал, ожидая вопросов. Умолчал ведь о магии девки, сам не зная почему, и теперь ждал, что Драгомир сходу уличит его во лжи. Владарь наконец обернулся. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — не осуждение, нет, скорее лёгкая тень сомнения, словно он взвесил каждое слово десятника и нашёл его легче должного. Он посмотрел на Злата долгим, спокойным взглядом, под которым тот почувствовал себя неуютно, как будто его вывернули наизнанку. Но Драгомир ничего не сказал о несостыковках. Лишь кивнул и отошёл к окну, заложив руки за спину. — Хорошо, что жив, — произнёс он негромко, глядя куда-то вдаль, поверх городских стен. — Ты мне нужен, Злат. Вести приходят тревожные. Очень тревожные. Он помолчал, и тишина в оружейной стала вдруг плотной, ощутимой, как вода на глубине. Слышно было только, как на дворе перекликаются стражники да ветер посвистывает в бойницах. — Твари не просто учащаются, — продолжил Владарь, и голос его звучал ровно, но в нём прорезалась тяжёлая, как свинец, усталость. — Они меняют повадки. Раньше лезли поодиночке, нападали на окраины. Теперь бьют стаями, согласованно. Два города на востоке пали. Ты слышал о Дубравне? Нет больше Дубравны. И Светлого Яра тоже нет. Выжжены дотла. Люди либо мертвы, либо разбежались кто куда. А третьего дня гонец принёс весть из-за Холодных гор. Там... объявилась ведьма. Злат стоял, не шевелясь, и каждое слово падало в него, как камень в глубокий колодец. — Не просто ведьма, — Владарь повернулся к нему, и теперь его лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. — Таких ещё не видели. Говорят, пришла с самого севера, с Пустоши. Одержима ненавистью. Сила в ней такая, что твари слушаются её, как псы хозяина. Она ведёт их за собой. А с ней... говорят, с ней существо. Высший. Не Мор, не падальник, а нечто иное. Из тех, что в старых книгах называют Мороками. Злат вздрогнул. Морок — это имя он слышал только в детских страшилках, которыми пугали непослушных детей. Говорили, что это твари, способные принимать человеческий облик, что они разумны, хитры и холодны, как лёд Бездны. Говорили, что один такой может уничтожить целую крепость, просочившись в неё, как дым сквозь щели, и посеяв безумие среди защитников. Но чтобы ведьма... и Морок... вместе... — Любовники, — сказал Драгомир глухо, и в этом слове было столько брезгливого ужаса, что Злат почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Говорят, он — её любовник. И вместе они творят такое, что даже бывалые воины седеют за ночь. Она мстит. Мстит за века гонений. И не остановится, пока не сотрёт нас всех в порошок. В оружейной повисло молчание. Злат чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой, ледяной ком. Он стоял перед своим Владарем, слушал эти вести, и стыд жёг его изнутри, как кислота. Он — воин, поклявшийся защищать людей. Он — десятник, которому доверяют. И он же — предатель. Потому что скрывает ведьму. Прямо здесь, в этом городе. Пусть Огняна не такая, как та, с севера, пусть она спасла его, но разве от этого она перестала быть сосудом Тьмы? Разве от этого её сила не таит в себе ту же угрозу? А если она тоже однажды сорвётся? Если приведёт тварей, как та, что погубила его деревню? — Я хочу, чтобы ты усилил посты на западной стене, — продолжал Владарь, не замечая его внутренней борьбы. — Возьми свой десяток и ещё пяток из резерва. Проверьте обереги на воротах, обновите те, что стёрлись. И будьте начеку. Если эта ведьма с севера двинется в наши земли, мы должны быть готовы. — Будет сделано, — выдавил Злат, чувствуя, что голос его звучит глухо и неестественно. Драгомир бросил на него ещё один долгий взгляд, но опять ничего не сказал. Лишь кивнул, отпуская. Злат вышел из цитадели почти бегом. Утренний ветер больше не казался свежим, он хлестал по лицу, как пощёчина. Стыд, тяжёлый, удушливый, гнал его прочь. Он должен тренироваться. Должен бить мечом по столбу, пока руки не отвалятся. Должен что-то делать, чтобы заглушить этот голос внутри, что нашёптывал ему одно и то же, снова и снова: «Предатель. Ты предатель».

***

Огняна в это утро проснулась поздно — всё ещё сказывалась отданная сила. Солнце уже вовсю заливало её маленькую горницу, пробиваясь сквозь щели в ставнях и рисуя на полу золотистые полосы. Она полежала немного, глядя в закопчённый потолок, потом вздохнула, поднялась и принялась за привычные дела. День прошёл в рутине, которая была её щитом и укрытием вот уже три лета. Она растопила печь, поставила греться воду, достала с полок глиняные горшочки с сушёными травами, баночки с мазями, ступку, пестик. В доме, где она жила, было чисто, но бедно: деревянный стол у окна, две лавки, полки вдоль стен, уставленные пучками трав и склянками, большая печь с лежанкой, на которой она спала. В углу висели связки чеснока и полыни — от дурного глаза. Пахло сухим зверобоем, мёдом, воском, дымом и ещё чем-то неуловимым, присущим только этому жилью: горьковатым, травяным духом, что въелся в деревянные стены навечно. Она толкла в ступке семена укропа, смешивая их с гусиным жиром, когда в дверь постучали. Огняна отложила пестик, вытерла руки о передник и открыла. На пороге стояла Голуба — дородная, краснощёкая баба с нижней улицы, которую Огняна лечила от ломоты в пояснице. Сегодня она пришла с новой хворью, но, как водится, главным её недугом была не боль в суставах, а неуёмная жажда поговорить. — Ох, травница, здрав будь, — затараторила она, едва переступив порог и плюхаясь на лавку так, что та жалобно скрипнула. — Спину опять прихватило, сил нет. И настойка та, что ты в прошлый раз давала, кончилась. Сделай ещё, а? А то мочи нет терпеть. Огняна кивнула, принимаясь растирать мазь. Голуба между тем, ничуть не смущаясь её немотой, продолжала изливать поток новостей и сплетен, который нёс её, как бурная река несёт щепку. Огняна слушала вполуха, но вдруг замерла, услышав знакомые, пугающие слова. — ...говорят, ведьма эта с самого севера пришла, с Пустоши! — вещала Голуба, понизив голос до драматического шёпота и округлив глаза. — Лютует, проклятая! Деревни жжёт, людей режет, и твари за ней, как собаки за хозяином, идут! А ещё говорят, — тут она подалась вперёд, и глаза её блеснули тем особенным блеском, который бывает у людей, когда они рассказывают о чём-то ужасном, но невероятно захватывающем, — говорят, что живёт она с Мороком! С самой тварью из Бездны! Спит с ним в одной постели, чёрное дело творит... Огняна стояла, замерев. Руки её, державшие горшочек с мазью, побелели на костяшках. Сердце тяжело бухнуло где-то в горле. Пустошь. Север. Одержимая ненавистью. Это могла быть только Желана. Её наставница. Та, что учила её управлять силой. Та, что когда-то была строгой, но справедливой, а потом, год за годом, под грузом потерь и ненависти к людскому роду, сошла с ума в своей ледяной цитадели. Та, что говорила: «Из золы ничего не вырастет, Огняна. Нужно выжечь всё и начать заново». Неужели она осуществила свой замысел? Неужели вышла из Пустоши, собрав вокруг себя тех, кто разделял её безумие? И Морок... О Небо, только не это. Связь с высшей тварью, с порождением самой Бездны, означала, что Желана перешла последнюю черту. Ту черту, за которой уже не было пути назад. За которой ведьма становится не просто врагом людей, но и врагом самой жизни. Голуба ещё что-то говорила, но Огняна уже не слышала. Она механически отдала бабе мазь, взяла плату — горсть медяков, — и закрыла за ней дверь. Оставшись одна, она опустилась на лавку и долго сидела, глядя в одну точку. Перед ней разверзлась пропасть выбора. С одной стороны — люди. Этот город, эта улица, эти бабы с их сплетнями и болячками, эти стражники, что улыбались ей у ворот. Люди, которые боялись её, ненавидели её суть, но жили рядом, дышали с ней одним воздухом. Люди, среди которых был Злат — несносный, храбрый, упрямый, пообещавший сжечь её на костре. С другой стороны — сёстры. Ведьмы, такие же, как она, рождённые с этой силой. Они не были ей чужды по крови, по дару, по общей судьбе. Но их злоба, их слепая ненависть, их жажда мести — всё это было ей так же отвратительно, как и людская нетерпимость. А между этими двумя сторонами, как чёрный клин, вбивалась Желана со своей армией тварей. И куда бы ни повернулась Огняна, везде её ждала беда. Она встала, попыталась заняться делами. Но всё валилось из рук. Ступка с недотолчёнными семенами опрокинулась, рассыпав содержимое по столу. Горшочек с маслом выскользнул из пальцев и треснул, ударившись о пол. Она подняла его, порезав палец об острый край, и долго стояла, глядя, как капля крови набухает на коже, ярко-алая, живая. Наконец, она просто села у окна и стала смотреть, как угасает день. Вечер опустился на город быстро, как это бывает осенью. За окнами сгустились синие тени, улицы опустели, где-то далеко пролаяла собака и смолкла. Огняна зажгла свечу, и её дрожащий огонёк осветил скромное убранство дома. Она как раз собиралась заварить себе успокоительного взвара, когда дверь вдруг распахнулась без стука, ударившись о стену, и на пороге возник Злат. Он был зол. Даже не так — он был взбешён, растрёпан и прекрасен в своей ярости. Русые волосы всклокочены, на щеке — свежая царапина, видимо, от ветки на тренировке, глаза горели, как у загнанного волка. Он ввалился в дом, заполнив его собой, своим шумным дыханием, запахом пота, кожи и уличного холода, и остановился, глядя на неё исподлобья. — Чего припёрся? — спросила Огняна, скрестив руки на груди и глядя на него с вызовом. В душе у неё всё всколыхнулось от его внезапного появления, но виду она не подала. — И без стражи, гляжу. Обещал ведь сжечь меня, а сам тайком по ночам шастаешь. Неприлично, десятник. — За мазью, — рявкнул он, отводя взгляд. — Плечо потянул на тренировке. Ты травница или кто? Вот и давай мазь. — Ах, за мазью, — протянула она с издёвкой, повернулась к полке, схватила первый попавшийся горшочек и швырнула ему. Он поймал на лету, не глядя. — Держи. Втирай в больное место три раза в день. А теперь проваливай. Но он не ушёл. Стоял, перекатывая горшочек в ладонях, и смотрел на неё. Взгляд его был тёмным, тяжёлым, полным внутренней борьбы. — Чего ты мне покоя не даёшь, а? — выдохнул он вдруг с какой-то отчаянной, бессильной злостью. — Почему ты такая... рыжая? Ходишь тут, лечишь всех, молчишь... А я теперь предателем себя чувствую! Владарю не сказал, что ты ведьма! Скрыл! Я, десятник, воин, скрыл ведьму! Из-за тебя! Потому что ты... ты... — Что — я? — Огняна шагнула вперёд, вскидывая голову. — Я тебя силой не держала. Сам решил молчать, вот и мучайся теперь, коли совесть грызёт. А нечего на других пенять, когда сам идиот. Сжёг бы меня — и дело с концом. Чего ж не сжёг? — Да потому что не могу! — взревел он вдруг, швырнув горшочек на лавку, и в два шага преодолел расстояние между ними. Он схватил её за плечи и прижал к стене — грубо, сильно, вжимая спиной в холодные брёвна. Его лицо оказалось совсем близко, и она видела, как в его глазах мечутся гнев, стыд и что-то ещё — тёмное, голодное, отчаянное. От него пахло морозным воздухом, мужским потом, кожей доспеха, и от этого запаха у неё предательски ослабели колени. — Ты околдовала меня, — прорычал он, наклоняясь к её лицу. — Ведьма проклятая. Рыжая ведьма. Эти волосы... эти глаза... эти губы... — На такого дурака и чары тратить жалко, — выдохнула она в ответ, но голос её дрогнул, и это был уже не сарказм, а что-то совсем иное. И тогда он поцеловал её. Зло, жадно, неумолимо, словно хотел наказать этим поцелуем. Его губы впились в её с голодной, отчаянной силой, и Огняна ответила, сама не понимая, как это вышло. Она запустила пальцы в его волосы, жёсткие, спутанные, и притянула ближе. Их зубы столкнулись, дыхание смешалось, и мир вокруг сузился до этой точки соприкосновения, до этого обжигающего тепла, что разливалось по телу, вытесняя все мысли, все страхи, все сомнения. Он оторвался от её губ на мгновение, тяжело дыша, и прошептал, почти простонал: — Ты околдовала меня... — Не колдовство это, — ответила она, так же задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто ты дурак, а я дура. Вот и всё. Он снова впился в её губы, и на этот раз поцелуй был другим — не злым, а голодным, ненасытным, полным того древнего, изначального голода, что сильнее ненависти, сильнее страха, сильнее любых клятв. Он подхватил её под ягодицы, оторвал от пола и усадил на стол. Горшочки и пучки трав полетели на пол, но никто этого не заметил. Она обхватила его бёдра ногами, притягивая к себе, чувствуя сквозь ткань штанов его готовность, твёрдую и горячую. Платье задралось до бёдер, и её обнажённые ноги скользнули по грубой коже его штанов. Злат стащил с её плеч платье, обнажая грудь — белую, с розоватыми сосками, что затвердели от холода и возбуждения. Он наклонился, вбирая один из них в рот, и Огняна всхлипнула, откидывая голову назад, так что рыжие волосы рассыпались по столу, смешавшись с рассыпанными травами. Запах мяты и зверобоя вдруг стал сильнее, смешиваясь с запахом их разгорячённых тел. Его рот был горячим, требовательным, он ласкал её грудь с жадностью человека, долго лишённого воды, и каждое прикосновение его языка, его губ, его лёгких укусов отдавалось в ней волнами жара, стекавшими вниз живота. Она рванула его рубаху, высвободила из-под ткани его плечи, его грудь, провела ладонями по твёрдым, бугрящимся мышцам, чувствуя, как они дрожат под её прикосновением. Пальцы её скользнули ниже, расстёгивая ремень, и когда его плоть, горячая, налитая, оказалась в её ладонях, Злат зарычал сквозь стиснутые зубы. Он не стал ждать. Одним резким движением он сорвал с неё всё, что ещё оставалось, и толкнулся внутрь. Она вскрикнула, выгибаясь дугой — не от боли, а от резкой, ошеломляющей полноты ощущения. Давно у неё не было мужчины. Слишком давно. И он заполнил её собой до предела, до дрожи в кончиках пальцев, до звёзд перед глазами. Толчки были глубокими, сильными, неистовыми. Он держал её бёдра, вжимая в столешницу, и вколачивался снова и снова, а она подавалась навстречу, обхватив его ногами крепче, запустив ногти в его плечи. Воздух в доме стал горячим, влажным, напоённым их дыханием, их стонами, что сливались в единый ритм. Свеча на подоконнике мигала, отбрасывая на стены пляшущие тени их сплетённых тел, и в этом неровном свете их кожа казалась золотой, блестела от испарины. Его лицо над ней — напряжённое, с приоткрытым ртом, с закушенной губой, со взглядом, полным муки и восторга, — было прекрасно в своей первобытной, звериной силе. Её пальцы скользили по его спине, ощущая, как перекатываются мышцы при каждом толчке, как напрягаются лопатки, как бежит по позвоночнику дрожь. Он наклонился и снова поцеловал её — уже нежно, но всё так же глубоко, проникая языком в её рот в том же ритме, в каком двигалось его тело. И она отвечала, кусая его губы в ответ, зализывая укусы, шепча что-то бессвязное, то ли проклятия, то ли молитвы. Волна накатывала медленно, но неотвратимо. Огняна чувствовала, как низ живота наливается тяжёлым, сладким жаром, как всё внутри сжимается в тугой комок, готовый вот-вот разорваться. Она цеплялась за него, теряя себя, теряя контроль, и когда наконец взрыв произошёл, — он прокатился по ней, как гром, заставив выгнуться, закричать, раствориться в этом мужчине без остатка. Злат, почувствовав её разрядку, сделал ещё несколько рваных, отчаянных толчков и тоже излился, с глухим, утробным стоном, падая на неё, придавливая своим весом к столу. Они лежали так несколько долгих минут, пытаясь отдышаться. Её голова покоилась на его плече, его дыхание щекотало ей висок. Потом он медленно отстранился, поднимаясь, и она, сев на столе, стала поправлять платье, чувствуя, как дрожат руки, а ноги всё ещё не слушаются. В комнате резко пахло сексом, травами, потом и воском. — Участились нападения, — сказал он вдруг хрипло, застёгивая ремень. — Твари лезут со всех сторон. В лес одна не ходи. — О, — она хмыкнула, приглаживая растрёпанные волосы и не глядя на него, — никак переживаешь, воин? А давеча сжечь меня обещал. Что ж ты, передумал? — Не беси, ведьма, — прорычал он, но в его голосе не было прежней злости. Только усталость и что-то ещё, что он прятал глубоко-глубоко. Она не выдержала и рассмеялась. Смех вышел негромким, хрипловатым, но искренним, идущим откуда-то из глубины живота. И Злат вдруг замер, глядя на неё. Он смотрел, как она смеётся, запрокинув голову, как дрожат её плечи, как разметались по ним медные пряди, как в зелёных глазах пляшут искорки от свечи. И выражение его лица стало вдруг таким, словно его ударили под дых — ошеломлённым, растерянным, почти испуганным. Он смотрел на неё и понимал, что пропал. — Не за это я боюсь, — сказал он глухо, отводя взгляд. — Я знаю, что ты можешь за себя постоять, видел уже. А боюсь, что кто-то ещё увидит твою магию. И тогда они молчать не будут, как я. И тебя сожгут. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. А Огняна осталась сидеть на столе, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри неё что-то переворачивается, огромное, тёплое, невозможное. Он боялся не того, что она — ведьма. Он боялся, что другие люди узнают об этом и убьют её. Он, тот самый воин, что поклялся истреблять её род, переживал за неё. За ведьму. «Невероятно», — прошептала она в темноту, и на губах её помимо воли расцвела улыбка — глупая, растерянная, счастливая улыбка, которую она была рада, что никто не видит.