Суженый мой

«...И есть среди порождений Разлома те, кого именуют Мороками. От прочих тварей они отличаются тем, что разумны, хитры и способны принимать обличье человеческое, да такое, что не отличить от настоящего. Но главная их сила не в когтях и не в клыках, а в слове. Ибо речь их сладка, как мёд диких пчёл, и ядовита, как змеиное жало. Они умеют нашёптывать, обещать, искушать. Проникают в сны, касаются души, как вор касается чужого добра. И горе тому, кто поддастся их речам, ибо душа, отданная Мороку, не уходит в посмертие, а остаётся в рабстве у Тьмы навеки. Потому заповедано: услышав голос Морока во сне или наяву, закрой сердце и тверди молитву. И не верь ни единому его слову.»

Из «Записок о природе Мороков», составленных волхвом Твердиславом, учёным мужем Цитадели, год 67-й после Прорыва

***

Сон навалился на Огняну внезапно, как наваливается на усталого путника тёплое, душное одеяло. Она не заметила, как провалилась в него, — только что сидела на лавке после ухода Злата, всё ещё чувствуя на губах его поцелуи, а в следующий миг уже стояла в темноте. Не в той простой, домашней темноте, где можно нащупать рукой стену или край стола, а в темноте глубокой, плотной, как стоячая вода в заброшенном колодце. Пахло не её домом — сухими травами, воском, золой, — а чем-то иным. Сырым камнем, холодной землёй, древним, едва уловимым запахом магии, похожим на озон после грозы. Она не понимала, где находится. Вроде бы пещера — она чувствовала, как где-то капает вода, слышала этот мерный, гулкий звук, — но в то же время над головой угадывался деревянный потолок, низкий, тёмный от копоти. Хижина? Подземелье? Её собственное сознание плыло, размытое, как отвар дурман-травы. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось — оно было чужим, более высоким, более старым, с застарелой болью в суставах и чем-то тяжёлым, что давило на грудь изнутри. И тут она почувствовала присутствие. Он стоял сзади. Она не слышала шагов, не уловила дыхания, но знала, чувствовала всем существом: сзади, в двух шагах, находится кто-то огромный, тёмный, источающий холод, который не был холодом тела. От него тянуло такой бездной, такой изначальной, ледяной пустотой, что, казалось, сам воздух сворачивается в колючие кристаллы. Огняна хотела обернуться, но не могла. А потом его руки легли на её плечи. Это были длинные, узкие ладони, обманчиво изящные, но с твёрдыми, как стальные обручи, пальцами. Они сомкнулись на её плечах и скользнули ниже, обнимая со спины, притягивая к его груди. Грудь была широкой, но дышала ли она — Огняна не могла понять. Его губы коснулись её шеи сзади, чуть ниже уха, и прикосновение это было обжигающе-ледяным, как прикосновение куска зимнего железа к влажной коже. Озноб пробежал по всему телу — не её телу, но она чувствовала всё, каждую мурашку, каждый волосок, вставший дыбом. — Желана... — произнёс он. Голос его был тих, но проникал в самую сердцевину костей. Он не звучал, как звучат человеческие голоса, — он вибрировал где-то внутри, в голове, в груди, обволакивая сознание, как дым обволакивает угли. Имя наставницы он выговорил так, словно пробовал на вкус дорогое, старое вино: медленно, тягуче, с каким-то тёмным, голодным наслаждением. В этом одном слове было всё — и обещание силы, и угроза, и странная, извращённая нежность существа, которое не ведает, что такое настоящая нежность. — Твоя ненависть так горяча, — прошелестел он, и его губы снова коснулись её шеи, на этот раз у самого основания, там, где бьётся жилка. — Ты выжжешь этот мир дотла ради меня, правда? И я дам тебе то, что обещал. Всё, что обещал. Огняна, запертая в этом чужом сне, в этом чужом теле, хотела закричать, но горло не слушалось. Она чувствовала, как Желана — а это была она, её наставница, её бывшая сестра по Пустыни, — склоняет голову набок, подставляя шею этим ледяным поцелуям. Чувствовала, как в груди Желаны поднимается ответная волна: не страх, не отвращение, а тёмный, извращённый восторг, смешанный с той самой ненавистью, что питала её годами. Ненависть и желание сплелись в один жгут, тугой и горячий, и Огняну замутило от этого ощущения. — Я выжгу их, — прошептала Желана её устами, и голос этот был низким, грудным, полным такой уверенной, спокойной злобы, что у Огняны мороз продрал по коже. — Все города. Все деревни. Всю эту заразу, что зовёт себя человечеством. Мы начнём с востока, любовь моя. Мы уже начали. — Две твердыни пали, — ответил Морок, и она услышала в его голосе улыбку — не губами, а самой сутью. — Ты ведёшь детей моих, как никто из смертных. Я горжусь тобой, моя ведьма. Моя... Желана. Он снова произнёс её имя, растягивая звуки, как расплавленный воск, и в этом звучании была такая сладость, такая тёмная, гибельная красота, что Огняна закричала. И проснулась от собственного крика. Она сидела на своей лежанке, дрожа всем телом, мокрая от пота, как будто её окатили ледяной водой. Сердце колотилось в горле, в ушах, в висках — гулко, неистово, словно пыталось вырваться из груди. В доме было тихо, свеча на столе давно догорела и погасла, только луна лила в окно серебристый, мёртвый свет. Свой дом. Её дом. Она у себя. Это был сон. Или видение? Она видела глазами Желаны. Чувствовала то, что чувствовала Желана. Это не было простым сном. Морок коснулся её — или коснулся Желаны, а она, Огняна, просто оказалась связана с наставницей узами дара, единой крови, единой Пустыни, и увидела то, что видела та?.. Она не успела додумать. Потому что с улицы донёсся крик. Не вскрик ночного гуляки, не плач ребёнка, а крик — долгий, захлёбывающийся, полный такого животного, запредельного ужаса, что кровь застыла в жилах. И сразу за ним — другой, третий. Треск. Грохот. Где-то совсем близко, кажется, на соседней улице, что-то рухнуло, осыпаясь камнями и деревом. И поверх всего этого — звук, который она не слышала давно, но узнала бы из тысячи: высокий, переливчатый, почти птичий клёкот, но искажённый, как если бы ястреб кричал человеческим горлом, полным стекла и безумия. Моры. Огняна сорвалась с лежанки раньше, чем успела осознать. Руки сами натянули платье, накинули плащ, ноги сами влетели в сапоги. Она выскочила за дверь и замерла на мгновение, ослеплённая, оглушённая. Город горел. Не весь, но в трёх местах — у западной стены, у кузнечных ворот и где-то в центре — вздымались к небу столбы оранжевого, ревущего пламени. Они освещали улицы дьявольским, пляшущим светом, и в этом свете метались тени — не люди, нет. Люди бежали, спотыкаясь, падая, крича. А за ними, нагоняя длинными, вывихнутыми ногами, неслись они. Моры. Огняна видела их раньше, в Пустыни, но там они были далеко, за защитным кругом. Здесь, в городе, они казались ещё страшнее. Высокие, выше самого высокого мужчины на две головы, с руками, что свисали ниже колен и заканчивались длинными, чёрными, влажно блестевшими в свете пожара когтями. Их лица — она не могла назвать их лицами — были вытянуты, как у лошадей, но лишены глаз, лишь гладкая, сероватая кожа, обтягивающая костяные провалы. И эти клекочущие, булькающие звуки, что они издавали, раскрывая пасти, полные мелких, острых, как рыбьи, зубов. Всё смешалось в один клубок ужаса и хаоса. Какая-то женщина тащила двоих детей в убежище, но Мор, возникший из проулка, перехватил её поперёк туловища и швырнул о стену. Дети завизжали, прижавшись друг к другу. Старик с рогатиной, трясущимися руками пытавшийся отбиться, был поднят в воздух и разорван, как тряпичная кукла. Кровь хлестала на мостовую, и в её лужах отражался пожар. Огняна побежала. Она не думала, куда бежит. Не думала, что делает. Она знала одно: в городе Моры. Моры, которых не должно было быть, потому что обереги на стенах она проверяла сама, тайно, каждое полнолуние, когда луна была единственной свидетельницей её магии. Она знала каждую зарубку на обережных столбах, каждый узел на магических верёвках, каждую руну, вырезанную в камне ворот. Они были крепки. Они не могли пропустить стаю. Но Моры были здесь. И это могло означать только одно: что-то — или кто-то — сломал обереги изнутри. На перекрёстке у старого дуба она налетела на Злата. Он выскочил из-за угла, заляпанный кровью до локтей, с бешеными, горящими глазами. Меч в его правой руке ходил ходуном, шлема не было, русые волосы слиплись от пота и копоти, на щеке алела свежая царапина, рубаха порвана на плече. За ним, прихрамывая, бежали двое воинов его десятка — Радога с огромной секирой и молодой парень, имени которого Огняна не знала. Злат увидел её и на миг замер. А потом рванулся вперёд, схватил за руку — железной, не терпящей возражений хваткой — и потащил за собой. — Иди за мной! — рявкнул он, перекрикивая шум боя. — Но там... — она попыталась обернуться, указать на улицу, где только что видела детей. — Иди за мной! — он дёрнул её так, что она споткнулась, и добавил тихо, сквозь зубы, так, чтобы слышала только она: — Не смей ничего делать. Слышишь? Ни-че-го. Городу конец. Спасти бы хоть кого-нибудь. Они побежали. Улицы мелькали перед глазами — знакомые, родные, теперь превратившиеся в декорации кошмара. Где-то упала горящая балка, перегородив им путь, и Злат, матерясь, потащил её в обход, через чей-то двор, где в курятнике истошно кудахтали перепуганные куры. Где-то на них выскочил одичавший пёс, но тут же с визгом унёсся прочь. И везде, везде были люди — бегущие, кричащие, умирающие. И Моры, пирующие на их страхе. У старой мельницы, когда они уже почти выбрались к малым воротам, Огняна увидела ребёнка. Мальчик лет шести, босой, в одной длинной рубашонке, стоял посреди улицы и ревел, размазывая по лицу слёзы и копоть. А на него, вытянув длинные руки, надвигался Мор. Его когти уже потянулись к детской голове, и в птичьем крике твари слышалось предвкушение. Огняна вырвала руку из хватки Злата раньше, чем он успел среагировать. Сила хлынула из неё, как вода из прорванной плотины. Она даже не подняла руки — просто выпустила то, что всегда жило внутри, и золотисто-белое пламя сорвалось с её ладоней, ударило в Мора, обвило его, как живой кнут. Тварь заверещала — звук был такой высокий, что заложило уши, — забилась, вспыхнула и рухнула на землю чёрной, дымящейся головешкой. Мальчик, оглушённый, замолк на полуслове, а из ближайшего дома выскочила женщина — мать, простоволосая, растрёпанная, — подхватила его и зарыдала, прижимая к груди. — Ведьма! — заорал кто-то рядом. — Ведьма в городе! Злат выругался так, как не ругался, наверное, никогда в жизни. — Ты!.. — он рванулся к ней, но тут же вынужден был обернуться и рубануть мечом второго Мора, что выскочил из-за горящего амбара. — Ты совсем без мозгов?! Я же сказал тебе — не смей! — Он бы убил ребёнка! — выкрикнула она в ответ, и снова сила сорвалась с её пальцев, на этот раз рассеивая в воздухе стайку падальников, что налетели, почуяв добычу. — На нас сейчас бросят всех! Бежим! Они побежали снова, но теперь за ними следили. Огняна видела, как люди, бежавшие рядом, шарахаются от неё, как смотрят — с ужасом, с отвращением, с ненавистью, — на ту, что только что спасла ребёнка. «Ведьма», — пронеслось шёпотом по толпе, и слово это было как плевок. Она стиснула зубы и продолжала бежать. Путь к воротам превратился в сплошное месиво боя. Ещё дважды на них нападали Моры, и оба раза Огняна применяла магию — яркие, ослепительные вспышки, от которых твари скукоживались и осыпались пеплом. В третий раз из горящего переулка вывалился целый десяток падальников, и она сожгла их одним движением, чувствуя, как сила внутри начинает иссякать, как послевкусие магии становится горьким, царапающим горло. У самых ворот их встретила стена пламени. Кто-то — то ли Моры, то ли сами люди в панике — опрокинул масляный чан, и теперь огонь жадно лизал деревянные створки, каменную арку, перекрывая путь. Но Огняна, уже не скрываясь, выбросила вперёд обе руки, и сила ударила не жаром, а ветром — плотным, сбивающим пламя, как гасят свечу. Огонь опал, рассыпавшись искрами, и они прорвались наружу, в темноту, в лес. За стеной, у старого оврага, их ждали. Владарь Драгомир стоял, опираясь на длинный меч, и лицо его, перемазанное сажей, было спокойным, как у человека, который уже принял самое страшное решение. За его спиной теснились уцелевшие воины — десятка два, не больше, — и горстка горожан, человек тридцать-сорок. Женщины с младенцами на руках, дети, несколько стариков. Вся их жизнь уместилась в узлы, наспех набитые одеждой и едой, да в дрожащие руки, что цеплялись друг за друга. Когда Огняна и Злат выскочили из ворот, навстречу им обернулись десятки лиц. Усталых, перепуганных, перепачканных кровью и сажей. И в этой толпе тут же прошелестело, как ветер по сухой листве: — Ведьма... Это она... Я видел, она сожгла Мора... Она скрывалась среди нас... Гул нарастал, и в нём уже слышались истерические, визгливые нотки — так кричат люди, доведённые до края, когда им нужно найти виноватого. Толпа качнулась, и несколько человек шагнули вперёд, сжимая кулаки, сжимая палки, сжимая ножи. Глаза у них были безумные, пустые, горящие отражённым пламенем пожарища. — Это она привела их! — крикнула какая-то женщина, та самая Голуба, и голос её сорвался на визг. — Она! Ведьма проклятая! Из-за неё всё! Из-за неё наш город пал! — Хватайте её! Вяжите! — На костёр её! Огняна стояла, выпрямившись, чувствуя, как внутри закипает ответная, горькая, усталая злость. Сил почти не осталось. Спина ныла, руки дрожали, саднило рассечённый лоб — она и не заметила, когда поранилась. Но она смотрела на толпу, на этих людей, которых лечила три лета, и не отводила взгляда. — Я не приводила их, — сказала она громко, и голос её, хоть и охрипший, разнёсся в холодном ночном воздухе. — Я спасала ваших детей. И ваши шкуры. А вы, как всегда, готовы сжечь того, кто не такой, как вы. — Ведьма! — снова зашлась Голуба, но осадил её не крик, а одно единственное движение. Злат шагнул вперёд и заслонил Огняну собой. Он встал перед толпой, широкоплечий, израненный, заляпанный чужой кровью, с мечом в опущенной, но готовой руке. И молчал. Он ничего не говорил, просто стоял, и от него исходила такая спокойная, уверенная сила, что толпа попятилась. — Тихо, — произнёс Владарь, и его негромкий голос перекрыл гул, как нож перекрывает горло. Драгомир вышел вперёд, и люди расступились перед ним. Он посмотрел на Огняну долгим, тяжёлым взглядом, и она выдержала этот взгляд, не опуская глаз. Он был умён, их Владарь. Он всё понял — и то, что она ведьма, и то, что Злат покрывал её, и то, что она спасла людей у ворот. Его взгляд скользнул по ней, по её перепачканному лицу, по дрожащим от усталости рукам, по Злату, что стоял, как скала, и снова вернулся к ней. — Эта женщина защищала нас, — сказал он, и каждое его слово падало весомо, как камень. — Я видел это. Вы видели это. И если кто-то хочет тронуть её, — он обвёл толпу взглядом, в котором не было угрозы, но было обещание, — тот будет иметь дело со мной. Она пойдёт с нами. И поможет нам добраться до соседей. Ропот стих. Не потому что люди перестали бояться, а потому что слово Владаря в этом городе всё ещё имело вес. Даже сейчас. Даже когда сам город лежал в руинах. Драгомир шагнул к Огняне и заговорил тихо, так, чтобы слышала только она и Злат: — Ты можешь помочь нам? Довести людей до безопасного места? Я не знаю, сколько на нас нападёт тварей, какие это будут твари, но среди нас дети, старики, не воины. Им всем нужна твоя помощь. Я не трону тебя, пока ты полезна. Он говорил честно, без сладких посулов, и она оценила это. «Пока ты полезна». Никакой лжи. Никакой благодарности. Просто холодная, трезвая правда войны. — Я не знаю, сколько смогу, — ответила она так же тихо. — Смотря какие твари нападут. И сколько их будет. Но я постараюсь. Владарь кивнул и отошёл, отдавая приказы. Отряд строился. Воины садились на коней — тех, что успели вывести, — горожане сбивались в кучку, кутаясь в плащи и одеяла. Где-то в толпе заплакал ребёнок, и мать торопливо закачала его, напевая дрожащим голосом. Злат подвёл своего коня — того самого, что сбежал в лесу, но потом сам вернулся к воротам, — и, не спрашивая, подхватил Огняну, усаживая в седло перед собой. Она не сопротивлялась. Слишком устала. Его руки обхватили её, притягивая к груди, и она откинулась назад, чувствуя спиной его тепло, его кольчугу, его дыхание у своего виска. Отряд двинулся. Копыта глухо застучали по лесной тропе. Сзади, за их спинами, город догорал, и зарево пожара ещё долго маячило между стволов, окрашивая ночной лес в багровые тона. — У тебя рана на плече, — сказала Огняна негромко, поворачивая голову. — Дай исцелю. — У тебя на лбу ссадина, — отозвался он так же тихо. — Себя исцели. — Я серьёзно. Может загнить. Там коготь Мора проехался. — А я серьёзнее. Не трать силы на меня, я сказал. Ты их и так почти все выплеснула. — Ты мне не указывай, воин, — в её голосе прорезалась привычная едкость, но усталая, без прежней остроты. — Я сама решу, на кого тратить силы. — Ага, — хмыкнул он. — Ты уже решила. На целый город. Чуть не спалилась. — Зато ты у нас весь из себя незаметный. «Не смей ничего делать», — передразнила она. — А сам мечом машешь так, что за версту видно. — Я хотя бы мечом, — парировал он. — А ты... — А я магией. Той самой, что спасла тебе жизнь, между прочим. Дважды, — она фыркнула, и он, вместо ответа, только крепче прижал её к себе, так, что она почувствовала его грудную клетку, его сердце, бьющееся где-то у её лопаток. На секунду в памяти вспыхнуло: его лицо над ней, его губы на её губах, тяжесть его тела, движения внутри, полные голодной, неистовой силы. Она залилась краской так стремительно, что хорошо, что было темно. Но он, кажется, что-то почувствовал — или просто угадал по тому, как она вдруг замерла, — и хмыкнул ей в самое ухо: — Что, вспомнила что-то? — Ничего я не вспомнила, — отрезала она слишком поспешно и, не выдержав, ущипнула его за бедро. Сильно. — Ай! — он дёрнулся, конь всхрапнул. — Ты что творишь, ведьма бешеная? — А ты не беси, — прошипела она, но уже почти беззлобно. Люди вокруг поглядывали на них настороженно. Силуэты всадников впереди, горожане, бредущие пешком за конями, — все они косились на странную пару: десятника, что прижимал к себе ту самую ведьму, и ведьму, что не делала попыток вырваться. Огняна чувствовала эти взгляды, но ей было всё равно. Три лета она пряталась. Три лета боялась. Три лета носила свою суть как камень на шее. Теперь всё вышло наружу, и в этом было странное, горькое, но освобождение. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Она устала бояться. Тем более что тот самый идиот, который ещё вчера обещал сжечь её на костре, сейчас сидел позади неё и грел своим теплом. И она не понимала, почему. Не понимала, что изменилось. Но от этого было странно, тревожно и... тепло. Сзади, в толпе горожан, кто-то всхлипывал. Женский голос тихо причитал, перечисляя имена погибших. Мужской, глухой от дыма, отвечал ей, успокаивал. Где-то заплакал ребёнок, и мать шикнула на него. Шёпот полз по колонне, как шорох мышей в соломе: о павшем городе, о тварях, о том, как страшно было бежать, как пламя лизало пятки, как Мор разорвал соседа... И сквозь этот шёпот Огняна снова услышала это слово: «Морок». — В городе был Морок, — прошелестело по колонне. — Я видел его... Высокий, как два мужа, и глаза как угли... Это он сломал обереги... Морок... Сердце Огняны сжалось. Сон. Видение. Ледяные губы на шее. Имя, произнесённое так сладко, так тягуче... — Злат, — позвала она тихо. — М-м? — Я, кажется, знаю эту ведьму. Ту, что ведёт тварей. И знаю, куда она идёт. Он замер. Она почувствовала, как напряглись его руки, держащие поводья. — Кто она? — Моя наставница. Из Пустыни. Её зовут Желана. Он молчал долго, очень долго. Потом выдохнул, и в этом выдохе было всё — и понимание, и тяжесть, и готовность к тому, что будет дальше. — Доберёмся до соседей, — сказал он наконец. — Там поговорим с Владарем. Вместе. Она кивнула и откинулась обратно, прижимаясь к его груди. Ночь была холодна, лес был полон опасностей, но в этом маленьком пространстве между его рук было тепло. И она позволила себе закрыть глаза. Хотя бы на минуту.