«Вне прикрытия»

Особняк в Ханнам-доне встретил своих хозяев гробовой, давящей тишиной. Массивные кованые ворота плавно закрылись за представительским седаном, отсекая мужчин от внешнего мира, безумных заголовков в прессе и холодного сеульского тумана. Внутри дома все оставалось точно таким же, как и сутки назад, но атмосфера изменилась безвозвратно. Каждая деталь интерьера, каждая строгая линия мебели теперь казались Джину немыми свидетелями его оглушительного провала и слепого доверия. Джин вошел в холл первого этажа, медленно снимая пальто. Его движения были скованными, автоматическими. Он чувствовал себя так, словно из него заживо вынули стержень. Намджун и Юнги шли следом, не отставая ни на шаг. Они не собирались оставлять друга в одиночестве после всего, что произошло в стенах Главного управления полиции. — Джин, иди сразу в гостиную, — нетерпимым, но полным скрытой заботы тоном скомандовал Юнги. Он сбросил свою куртку прямо на банкетку и, не разуваясь, направился в сторону кухни. — Ты холодный как труп. На тебе лица нет. Сокджин ничего не ответил. Он послушно прошел в гостиную и опустился на глубокий кожаный диван — тот самый, на котором еще недавно мысленно пытался выстроить стратегию защиты своего бизнеса. Сейчас этот бизнес казался ему чем-то далеким и второстепенным. В голове набатом стучала только одна мысль: его предали. Филигранно, расчетливо, ударив в самое уязвимое место. Через несколько минут в гостиную вошел Юнги. В его руках была большая фарфоровая кружка, от которой поднимался густой, ароматный пар. Он поставил ее на журнальный столик прямо перед Джином. — Пей, — коротко бросил Юнги, усаживаясь в кресло напротив. — Обычный черный чай с имбирем и медом. Тебе нужно согреться. Физический шок — паршивая штука, я по себе знаю. Если не разгонишь кровь, к утру свалишься с лихорадкой. Джин послушно протянул руки и обхватил пальцами теплую чашку. Тепло фарфора медленно проникало в кожу, но внутренний холод, сковавший грудную клетку, никуда не исчезал. Он сделал один небольшой глоток, чувствуя жжение имбиря на языке. Намджун устроился на краю дивана, положив рядом с собой тяжелый кожаный портфель. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, выражало предельную концентрацию. Он поправил очки и внимательно посмотрел на Сокджина. — Джин, нам нужно поговорить, — мягко, но настойчиво начал Намджун. — Я знаю, что ты истощен. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь себя так, словно весь мир повернулся к тебе спиной. Но то, что тебя выпустили под подписку о невыезде, а не закрыли в следственном изоляторе до суда — это огромный юридический прецедент для нашего дела. И ты должен знать, как именно это произошло. Джин горько усмехнулся, не поднимая глаз от чашки. На дне темной жидкости дрожало отражение люстры. — Как это произошло? Ты блестящий адвокат, Намджун-а. Твоя команда нашла лазейку в процессуальных нарушениях. Разве не так? Ты ведь сам говорил мне в коридоре, что разнесешь их обвинение. — Моя команда сработала отлично, это правда, — Намджун тяжело вздохнул и покачал головой. — Но одних моих ходатайств было бы недостаточно, чтобы судья принял решение так быстро. Прокуратура давила со страшной силой. Они требовали реального ареста, опираясь на тот самый биометрический ключ, который... который украли из твоего сейфа. При упоминании ключа Джин едва заметно вздрогнул, и Юнги, заметив это, недовольно скривился, сжав кулаки. — Так что же изменилось? — тихо спросил Джин. — Изменилась позиция следственной группы, — ответил Намджун, пристально вглядываясь в лицо друга. — Точнее, позиция одного конкретного человека. Твой бывший помощник... Чон Чонгук. Это он пошел к начальнику третьего отдела. Он лично принес новые аналитические выкладки по факсимиле твоего отца. Он доказал руководству, что подписи пятилетней давности не могли принадлежать тебе, потому что в это время ты физически находился на учебе в Европе. Чонгук буквально заставил своего капитана пересмотреть обвинение. Он рисковал своей карьерой, Джин. Если бы прокурор пошел на принцип, Чонгука могли бы отстранить за саботаж следствия. Но он настоял на том, что ты можешь быть невиновен, и выбил для тебя эту подписку. В гостиной повисла тяжелая, звенящая тишина. Джин замер, так и не донеся кружку до губ. Слова Намджуна ударили по его сознанию не менее сильно, чем вечерний арест. Чон Чонгук. Человек, который разрушил его мир, украв у него доверие и ключ, сам же пошел против своей системы, чтобы вытащить его из камеры? Зачем? Это была новая, еще более изощренная игра? Или это была банальная жалость? От мысли о том, что этот фальшивый оперативник мог просто пожалеть его, внутри Джина поднялась волна удушливой, горькой ярости. Ему не нужна была жалость от предателя. — Какая... трогательная забота, — с глубоким, леденящим сарказмом произнес Джин, со стуком ставя кружку обратно на столик. — Наш доблестный старший лейтенант решил поиграть в благородство? Сначала залез ко мне в душу, обворовал мой дом, а теперь строит из себя спасителя? Это ебаный цирк, Намджун. — Джин, я не оправдываю его, — Намджун поднял руки в примирительном жесте. — То, как полиция провела это внедрение — это грязно и подло. Но факт остается фактом: если бы не его рапорт, ты бы сейчас спал на железных нарах в центральном изоляторе, а не сидел в своем теплом доме. Он засомневался в твоей вине. Он понял, что тебя подставили, используя прошлое твоего отца. И он сделал единственный правильный шаг, который мог сделать как законник. — Мне плевать, что он понял, — отрезал Джин, поднимаясь с дивана. Он подошел к панорамному окну, спиной поворачиваясь к друзьям. Его плечи были напряжены. — Для меня Чон Чонгука больше не существует. Он выполнил свою грязную работу. Пусть теперь получает свои гребаные медали. Юнги поднялся со своего места, подошел к Джину и мягко, но крепко положил руку ему на плечо. — Джин, Намджун прав в одном: сейчас не время для эмоций. Тебя выпустили, и это наш шанс. Мы с Намджуном проведем эту ночь в офисе. Мне нужно перевернуть весь архив твоего отца. Если этот сучий потрошитель использовал старые каналы Ким Мёнсу, я найду его. Я вскрою эту крысу, кто бы это ни был — из старого совета директоров или из министерства логистики. Мы очистим твое имя, слышишь меня? Джин медленно повернул голову к Юнги. В глазах его старого друга светилась такая преданность и готовность идти до конца, что Джину на секунду стало стыдно за свою слабость. Эти двое — Юнги и Намджун — были рядом всегда. Настоящие, проверенные годами, не просящие ничего взамен. А он... он променял их преданность на мимолетный, фальшивый взгляд пришлого мальчишки. — Спасибо вам, — тихо, без прежнего сарказма сказал Джин. — Идите. Вам действительно нужно отдохнуть или заняться делом. Со мной все будет в порядке. Я просто... хочу побыть один. Мне нужно поспать. Намджун и Юнги переглянулись. Они понимали, что Джину необходимо личное пространство, чтобы переварить этот кошмар. — Мы на связи круглые сутки, — Намджун взял свой портфель. — Если что-то случится, или если полиция снова начнет проявлять активность у ворот — сразу звони Юнги. Машина охраны стоит по периметру поселка. Парни еще раз проверили замки, убедились, что система безопасности особняка работает в штатном режиме, и тихо вышли, закрыв за собой массивную входную дверь. Глухой стук замка ознаменовал начало новой, самой тяжелой ночи в жизни Ким Сокджина. Как только звук шагов друзей окончательно затих на подъездной дорожке, Джин словно потерял опору. Он медленно опустился прямо на холодный мраморный пол холла, прижимаясь спиной к стене. Вся та выдержка, весь тот ледяной сарказм, который он так тщательно демонстрировал в участке и перед Намджуном, мгновенно испарились, оставив после себя лишь первобытную, разрывающую на части боль. Джин обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Его тело начали бить крупные, судорожные рыдания. Он не выдержал. За последние три года, полные одиночества, борьбы за выживание компании и страха перед будущим, он ни разу не позволил себе заплакать. Он держал лицо ради памяти отца, ради Намджуна, ради сотрудников. Но сейчас, когда его так цинично предал человек, к которому он успел потянуться всей душой, плотина прорвалась. В тишине пустого, огромного дома раздавался лишь его глухой, прерывистый плач. Ему было невыносимо больно не от того, что его едва не посадили в тюрьму. Ему было больно от осознания собственной глупости. Перед глазами с пугающей четкостью всплывали моменты: как Чонгук подавал ему пальто, как молча стоял за его спиной, создавая иллюзию абсолютной безопасности, и как он сам, поддавшись минутной слабости и алкоголю, поцеловал его на кухне. И Чонгук ответил. Ответил так уверенно, так жарко... просто для того, чтобы усыпить его бдительность и забрать чертов ключ. «Какая же я тварь... какая глупая, наивная тварь», — мысленно кричал Джин, сжимая пальцы на ткани своих брюк так сильно, что ногти впивались в кожу. — «Он смеялся надо мной. Он каждую секунду помнил, кто он такой, и просто документировал мою слабость. А я доверил ему себя». Этот плач не приносил облегчения — он лишь выжигал изнутри остатки того тепла, которое Джин так бережно пытался сохранить. В эту ночь в пустом особняке окончательно умер тот прежний Ким Сокджин, который еще способен был верить людям. На его месте оставался лишь холодный, расчетливый хозяин империи, у которого больше не осталось иллюзий. В то же самое время на другом конце Сеула, в тихом спальном районе, Чонгук стоял у входа в круглосуточный магазин. На нем была все та же форменная куртка, взгляд был устремлен в пустоту под ногами. Рабочий день давно закончился, рапорты были сданы, но Чонгук физически не мог заставить себя пойти домой, в свою пустую съемную квартиру. Он знал: стоило ему остаться наедине с собой в четырех стенах, как его мысли окончательно поглотят его. Перед глазами снова возникнут закованные в сталь запястья Джина и тот уничтожающий, полный ненависти взгляд, от которого внутри все выгорало дотла. — Эй, лейтенант, ты так весь асфальт глазами просверлишь, — раздался мягкий голос Чимина. Чонгук поднял голову. Рядом с ним стояли Чимин и Тэхён. Они не поехали по домам после смены. Эти двое слишком хорошо знали своего младшего друга, чтобы оставить его в таком состоянии. Они видели, как Чонгук метался по участку, как выбивал эту подписку о невыезде для Джина, и понимали, что прямо сейчас парень находится на грани психологического срыва. — Почему вы не дома? — глухо спросил Чонгук, пряча руки в карманы куртки. — Смена ведь окончена. Вам нужно спать. — Какое тут «спать», Гук-и, — Тэхён подошел ближе, пиная носком ботинка мелкий камешек. — Ты выглядишь так, словно готов прыгнуть с моста Мапхо. Мы твои напарники, помнишь? И мы не оставим тебя разгребать этот пепел в одиночку. Пошли к тебе. Мы купили соджу и немного нормальной еды. Будем сидеть и разговаривать, пока твоя дурная голова не прояснится. Чонгук хотел было возразить, сказать, что ему нужно побыть одному, но вовремя понял: одиночество сейчас — его главный враг. Оно добьет его. — Хорошо, — тихо согласился он. — Пошли. Квартира Чонгука была типичным жильем одинокого оперативника: минимум мебели, пара спортивных тренажеров в углу, голые стены и идеальный, почти стерильный порядок. Они устроились прямо на полу в гостиной, постелив небольшое одеяло. Тэхён быстро разложил контейнеры с острой свининой и рисовыми клецками, а Чимин открыл первую бутылку соджу, разливая прозрачную жидкость по маленьким стопкам. — Ну, за то, что все живы, — Чимин приподнял свой стакан, внимательно глядя на Чонгука. Они выпили молча, не чокаясь. Алкоголь привычно обжег горло, но Чонгук даже не поморщился. Ему казалось, что его тело полностью утратило способность чувствовать физические раздражители. — Я не могу забыть его взгляд, парни, — тихо заговорил Чонгук, уставившись на свои ладони. — Когда я застегнул наручники... Он смотрел на меня так, словно я убил кого-то близкого ему. И самое страшное — я ведь понимаю, почему он так смотрел. Я ведь действительно заставил его поверить, что я на его стороне. Я поцеловал его, блять. На его кухне. Намджун прав: я использовал его одиночество как оперативную отмычку. Чимин тяжело вздохнул и поставил стакан на пол. — Чонгук, послушай меня внимательно. То, что произошло на этой кухне — это за гранью инструкций, да. Но ты сделал это не ради забавы. Ты был под прикрытием. Твоей задачей было спасти расследование. Если бы ты оттолкнул его тогда, он мог бы заподозрить неладное, вызвать Юнги, и мы бы никогда не получили этот биометрический ключ. Ты спас операцию. — Да к черту операцию! — Чонгук резко поднял голову, и в его глазах блеснули слезы упрямой, злой слабости. — Вы не понимаете? Мы арестовали невиновного! Намджун предоставил все документы. Джин не управлял этими терминалами пять лет назад. Его подставил собственный отец, а теперь кто-то продолжает использовать эту структуру, чтобы окончательно уничтожить Ким Корпорейшн. Я помог загнать в угол человека, который три года в одиночку тащил на себе этот гребаный воз чужих грехов! — Но ты же сам все исправил, Гук-и, — Тэхён мягко дотронулся до его плеча. — Ты пошел к капитану. Ты предоставил эти новые данные. Ты вытащил его из камеры под подписку. Если бы ты был бездушным копом, которому важна только статистика, Ким Сокджин сейчас бы сидел под замком. Ты поступил как человек. Как настоящий полицейский, для которого правда важнее значка. — Он никогда об этом не узнает, — Чонгук покачал головой, и одна слеза все-таки скатилась по его щеке. — Для него я навсегда останусь гнидой и предателем, который залез к нему в карман. Он презирает меня. И самое паршивое... я заслужил это презрение. Я ненавижу этих богатых ублюдков, я всегда думал, что они получают все слишком легко. Но Джин... Джин не такой. Он ломался изнутри, но держал спину ради других. А я сломал его окончательно. Чимин налил Чонгуку еще одну стопку соджу и пододвинул ее ближе. — Нам предстоит долгая работа, Чонгук. Нам нужно найти настоящую крысу в Ким Корпорейшн. Только так ты сможешь окончательно обелить Джина и, возможно, вернуть себе право смотреть ему в глаза. Мы поможем тебе. Хосок уже копает под старых соратников Ким Мёнсу. Мы найдем того, кто активировал эти удаленные доступы. Парни просидели так до самого рассвета. Они пили соджу, спорили, перебирали имена возможных подозреваемых и просто молчали, давая Чонгуку возможность опереться на их плечи. Алкоголь постепенно притупил острую боль, сменяя ее тяжелой, сонной одурью. За окном квартиры туман начал медленно редеть, уступая место первому, бледному свету нового дня. Чонгук смотрел на этот рассвет и понимал, что его личная война только начинается. Ким Сокджин был на свободе, но их общая история превратилась в пепелище, на котором Чонгуку предстояло отыскать крупицы настоящей правды, даже если ради этого ему придется сжечь собственную жизнь.