Табула Смарагдина

      — Мирко, — вскинулся Войцех. — Пришёл-таки! Выбрался! Не зря, значит, я надеялся. Не тронь только кандалы пока, Магдалена и Ярогнев сразу почуют. Просто иди сюда, заждался уж.       — Дурень, — прошептал Казимир, осознавая. — Взаправду, что ли полную клятву верности дал, что теперь позволяешь творить такое над собою?       Он шагнул к кровати и рухнул на неё рядом со скованным. Войцех тут же повернулся на правый бок и приник к губам Казимира жарким, совсем недружеским поцелуем. Казимир помнил своего бывшего любовника надменным, уверенным, снисходительно принимающим ласки и совсем не узнавал в нынешнем трепещущем и жадно прижимающемся теле. Пришедший сюда ради сил, усилием воли откинувший все мысли о Любчике Казимир почувствовал, как от поцелуев и таких знакомых страстных стонов в нём разгорается желание, удивительное, казалось бы, в их обстоятельствах. Войцех же не дал и минуты на все эти сомненья да раздумья, он торопливо распутывал пеньковую верёвку скованными руками, стягивал с Казимира штаны и ласково тёрся щекой о шею. Когда одежда перестала быть помехой, Войцех сразу перевернулся на живот, и Казимиру осталось только следовать за его «ну же», «крепче» да «скорее». Следовать, притормаживая себя изо всех сил и пытаясь доставить любовнику удовольствие, иначе всё это было бы впустую. Впрочем Войцех не притворялся и не торопил зря. То ли вкусы его поменялись за прошедшие годы, то ли Казимир их и не знал никогда, но стреноженный и спутанный одеждой Войт, скоро стал вскидываться при каждом толчке и спустя пару минут забился под Казимиром, выливая из себя энергию фонтаном. Это было так здорово, словно найти родник в пустыне, и Казимир тоже отдался сладкой судороге, принимая и напитываясь магией. Поделиться в ответ ему было нечем, и Казимир сразу ошеломлённо откатился, ощущая как его тело начинает гореть привычным оранжевым светом. Теперь оставалось только убить, выслушав перед тем коварные речи Войцеха. Следовало помнить, как щедр всегда был тот на обещания, которые не собирался выполнять. И всё же мог он сказать и что-то полезное, так что Казимир приготовился слушать.       — Спасибо тебе, Мирче. А то я уж и забыл, как это, с близким да по желанию, — раздался знакомый голос. — Даже это отняли: год уже сплю, с кем велят и да когда велят.       — Войте, ты знал ведь, зачем приду, а теперь… Прости, но… — Казимир быстро натянул штаны, обвязался бечёвкой и стал шарить рукой по покрывалу в поисках потерявшейся шапки.       — Она… Умом двинулась, понимаешь? Забери меня с собой, по гроб твоим должником буду, — в глазах Войцеха было столько отчаяния, что Казимир сам не понял, как кивнул. Магии теперь было достаточно, и взгляд сам собой скользнул к душе связанного мага. Казимир глянул и отшатнулся: кандалы выглядели огромными тёмными пауками, сосущими магию.       — Это похоже на… — начал Казимир.       — Учитель, прими мою ученическую клятву, — перебил его Войцех. — Вручаю тебе полную власть над духом своим и телом, обещаю исполнять все твои приказы, вверяю в твои руки мою жизнь и мою смерть…       — Нет, нет! Я не беру тебя в ученики. С ума сошёл вслед за Магдаленой? — Казимир был поражён лёгкостью с которой с языка Войцеха сорвались почти необратимые обещания.       — Великая не позволяет отказывать тому, кто жаждет знаний, Казимир. Помнишь? — истерически завопил Войцех, словно позабыв о стоящей за дверями страже. — Ты что не понимаешь, что это мой единственный выход? Ученическая клятва рушит все остальные клятвы верности. Мы сейчас с тобой вместе сбежим, спасём твоего князя и сосунка, что при нём. А там ты снова дашь мне волю. До того момента, я буду в твоём полном подчинении, ученическую клятву никакой хитростью не обойти, ведь так? Какова моя сила, ты и без слов ведаешь. В чём, по-твоему, здесь подвох кроется? Тебе одни выгоды.       — Великая — не Магдалена, её вокруг пальца не обведёшь, — сказал Казимир, глядя как чёрная блестящая волна срезанных волос поднимается по покрывалу кровати, на которой лежит Войцех. — Я любил тебя, Войте. И трижды просил принять брачный перстень. А сейчас я рад, что мы порознь. Ты вконец потерял себя и служишь злу. Теперь вот Великую надурить вздумал. Acta deos numquam mortalia fallunt.       — Холера, что за чушь! — зашипел Войцех. — Знать вечно делит власть, плетёт интриги да ведёт войны. Нам, тем, кого одарила Великая, нужно держаться вместе. Теперь, когда ты окончательно вошёл в силу, нет тебе смысла сидеть в этой дыре с твоим князем-неудачником. Любой орден тебя с радостью примет! Или… поедем вдвоём в Варшаву, да хоть в Рим. Там, нашей паре никто и в подмётки годиться не будет, Мирче. Хочешь мальчишку твоего с собой возьмём, я не против. Только он же слабенький совсем, смысл с ним носиться? Тем более, если вы за четыре года…       Казимир молчал. Волна волос добралась до бедра и стала накрывать Войцеха блестящим коконом. Тот, наконец, заметил, что происходит, забился в путах и взмолился:       — Мирче, не вздумай! Она узнает и придёт с Ярогневом. А он убьёт тебя, верь мне. Он такое с Мстивоем сотворил, что волосы дыбом встают.       — Вот ты и заговорил о главном — Казимир погладил Войцеха по щеке и наклонился к его лицу так близко, что их губы снова соприкоснулись. — Скажи, зачем он сосёт из тебя магию.       — Питает Мстивоя, — прошептал Войцех.       — Что? — Казимир отпрянул, ему показалось, что он не расслышал. — У княжеского сына магические способности?       — Нет. В том-то и дело, что нет, — казалось, что Войцех вот-вот истерически захохочет. — Первое правило: кому-то Великая даёт силы править, а кому-то силы служить. Никто кроме Великой не знает, где родится следующий маг, да? Только Магдалена захотела, а он смог, понимаешь. Он делает Мстивоя магом. Не по рождению, а магическим способом.       — Но это… невозможно! Обычная душа не принимает… — разум Казимира до последнего цеплялся за вызубренные истины, хотя догадки тут же стали вспыхивать и разворачиваться, пугая до ужаса.       — Оказалось, возможно, если не жалеть ребёнка, быть великим магом и иметь под рукой всё, что только придумается, — Войцех заговорил нервно и горячечно. — Он снова и снова расщеплял его душу и вливал в неё силы. Сперва не выходило ничего, людская душа не берёт силы извне: Мстивой болел, бился в падучей, выл волком, впадал в сон на несколько дней. А потом Ярогнев нашёл выход, он сделал mentis castratio его старшему брату. Не ради того, чтобы устранить его, понимаешь, а чтобы брать жизненную силу от него. Силу на то, чтобы Мстивой держался и не подох от этих жутких истязаний. И Мстивой смог принять её, может, из-за близости по крови. Он всё ещё страшно болел, не говорил до семи лет, не мог пройти и десяти шагов. А Ярогнев искал и искал, пусть из ста проб одна удачной будет, ему плевать было. Оказалось от магов легче передавать, да и Ярогнев понял принцип, научился. Шестерых магов подло заманил и кастрировал, чтобы поток сил беспрерывным стал. Подбирал так, чтобы весь спектр, представляешь. Они же хотят сотворить воистину великого мага, понимаешь? Потом кандалы эти придумал, так что меня, слава Великой, не кастрировали подобно хряку — обошлись клятвой да печатями. И Мстивой выжил таки и окреп: на лошади теперь скачет, латынь зубрит, латы учится кончаром пробивать. Только..., нет его, Мирче, голем это, бездушная плоть для чужой воли.       — Мерзость, — только и смог прошептать Казимир. — Она же его мать, Войте. Как можно так с собственным ребёнком!?       — Мнит посадить его на королевский престол да взрастить чародея столь великого, чтобы имя громом прогремело над Речью Посполитой. То ли она того хочет, то ли Ярогнев, как знать? Люди для них пыль под ногами и Мстивой тоже. Ярогнев… берёт его с двенадцати в постель, чтобы магия лучше накапливалась.       — Что? Через силу да с кем прикажут… Ты… — понял вдруг Казимир и до треска сжал ткань чёрного жупана в кулаке — И ты!?       — И я! Я их раб, Мирче, только и того, что в шелках и парче, — от услышанного рот Казимира наполнился горечью, и он отшатнулся от когда-то любимого лица. Саван из волос почти скрыл под собой Войцеха, даже глаз уже не было видно, только щёки пылали горячечным румянцем да губы продолжали говорить. — Потому и прошу тебя, ради Великой, убери это всё и освободи меня. Прими ученическую клятву, стань моей парой или убей прямо сейчас. Иначе завтра на замковой стене я сделаю всё, чтобы уничтожить тебя и всё, что тебе дорого. А отбирать жизни я за последние годы научился отменно...       Казимир молча подождал ещё минуту. Ему хотелось… О сколько всего хотелось! Откинуть волосы и взглянуть ещё раз в ореховые, похожие на прозрачный янтарь глаза. Повернуть время вспять и спасти Войцеха от его амбиций и легкомыслия. Разодрать в клочья тех, кто посмел испачкать и погубить красоту души Войта и превратил… Но сделать он мог немногое, поэтому лишь взял лежащий на столе кинжал, примерился и, вложив в удар все силы, пронзил Войцеху сердце. Говорят, маг может выжить и после этого, но не с пеленой из чужих волос, высасывающих все магические силы до капли. Казимир дождался, пока последние фиолетовые искры вокруг Войцеха погаснут, вышел на балкон и позвал свою косу назад. Обернул волосы несколько раз вокруг талии, вобрал в себя магию, отнятую смертью у Войцеха, удивился тому, что её и нет почти, и быстро спустился по оставленной веревке. Обнять покойного и опустить его веки он так и не решился.       Ушёл Казимир недалеко, от липы отделилась коренастая фигура в полушубке и красной шапке:       — На задний двор бегом. В конюшне переполох, — Урлик быстрым шагом пошёл в обход центральных мощёных дорожек, и Казимир припустил за ним.       — С горлом это я слишком, — сказал он. Поведение Урлика до сих пор не укладывалось в голове.       — Как раз об этом! — не останавливаясь, ответил Урлик. — Пан учитель, работает ваше лечение. Встал у меня, когда вы душили. Так что уцелеть вам надобно. Вернётесь в замок и долечите. А про пана Любомира поучили меня правильно. Не для пса колбаса, а для пана вся.       — А почто не через конюшню решили уходить? — уточнил всё же Казимир. В искренности и преданности Урлика у него оставались огромные сомнения.       — Старший конюх, то оказывается Агнешкин вуек. Не отпустил их пешком, каждому по лучшей лошади выбрал, и все конюхи с ними вместе уехали, а тех стражей, что на конюшне были мы с ними прирезали, не дождались указания вашего. Остальных лошадей отвязали да за ворота вывели, носятся они там, беснуются, что-то Клементина им в воду подмешала. Стража, как заметила, их главного мага позвала да бабу эту бешеную. Собак привели, чтоб след взять, но Клементина порошку какого-то по дороге рассыпала, у псов чутьё и отбило. Маг разъярился, злее дикого вепря на гону, на четвереньки встал и давай руками водить, и чего-то у него по магии вышло, что это вы сбежали…       — Магические печати, — прошептал Казимир.       — Они с бабой этой и отрядом на лошадей и вдогонку, а Мачи говорит: «Беги, мол, за учителем, не то ввалиться в конюшню прямо в лапы к гридням. Пусть сразу на задний двор идёт».       — Вдоль стен защита магическая, там не пройти, на воротах стража, — варианты были, но кровавые. Казимиру не хотелось тратить всю добытую столь жутким путём магию на то, чтобы всего-навсего вырваться из замка.       Вдруг каменный вал вокруг замка и вовсе засиял режущим очи малиновым светом, а в замковом дворе поднялся шум копыт, так что Урлик и Казимир рухнули в ближайший сугроб, молясь, чтобы скачущие мимо всадники их не заметили.       — Вернулись, что ли? — удивлённо пробормотал Урлик.       «Смерть Войцеха почуяли, — подумал Казимир. — И теперь будут землю носом рыть, под каждую песчинку заглядывать, пока не найдут меня». Оставалось только бежать на задний двор, наплевав на маскировку. Вокруг беспокойно сновали люди, что в красных жупанах, что в обычной одежде, и на влетевшего к выходу из кухни Казимира никто не обратил внимания, кроме споро подбежавшего Мачи. Тот ухватился за рукав и потянул за собой, приговаривая на бегу:       — Замёрзнем да вымокнем, пане учитель, зато снаружи окажемся. Воды там толком и нет сейчас, так грязь со снегом вперемешку. Я хотел на спор ещё прошлой осенью… Вы покрупней конечно…       — Что? — понял вдруг Казимир, — Ты к клоаке что-ли нас ведёшь? Убьёмся! Рука же у тебя!       — Главное, чтоб вы спустились целым, а вы всё же немного маг, а не только учитель. Думаю, выживете. А потом меня, если что, вылечите — Мачи втянул его в подвал и распахнул круглую дубовую дверь, открывающую доступ к замковой клоаке. — Скидывайте лишнее с себя, оставляйте нижнюю рубаху, штаны да сапоги, чтобы всю кожу не ободрало. Садитесь и ноги в жёлоб опускайте, я постучу сейчас, поломойки воду из мыльни выпустят, она нас вниз и понесёт. Сразу прыгайте, чтобы и я за вами успел.       — Мачи тебе-то зачем так рисковать? Останься да спрячься где-нибудь. Тебя если и найдут…       Три звонких удара по медной трубе заставили забыть о спорах. Казимир спустил ноги и услышал шелест текущей откуда-то сверху воды. Поток заставил оторвать руки от края, творить магию он не успевал, только пытался сгруппироваться, не захлебнуться и не задохнуться от жуткой вони, царившей в Клоаке. Как только мелькнула мысль, что он научился чуть притормаживать сапогами и не биться о края, труба закончилась, и Казимир слёту рухнул в глубокий ров, который окружал замок. Там действительно была грязь со снегом, так что приземление было достаточно мягким. Вот только контраст с тёплой мыльной водой был впечатляющим. Казимир только и успел отодвинуть ноги, когда рядом шлёпнулся Мачи. Мальчишка отплевался, выкашлял воду и рассмеялся:       — Живы… Ох… Я так хотел… Сильней всего на свете хотел, чтоб вышло. Представляю, как отец мне задницу надерёт. Будете меня защищать от него, пан учитель?       — Бежать к лесу нужно, — Казимир вспомнил виденный им труп Юстина и помрачнел. На ходу надел на них коконы тепла, оставив холодными только ноги, чтобы снег не таял и не оставлял врагам чёткого следа, и стал выбираться из рва, цепляясь за коряги и кустики. На душе было мерзко, несмотря на удачный побег. Войте, Войте... Не зря Великая следом в дерьме искупала.       — Пся крэв, вот это одёжка, не замёрзнем, выходит — Мачи, чуть отставая, поднимался сзади. — А высушить нас можно? И сделать, чтоб не смердели, как холерово дерьмо?       — Можно, — резко сказал Казимир и обернулся. — Да некогда, и магию тратить нельзя. Ждут нас у Белой скалы, может, дорогу через лес знаешь.       — Сыщем, — махнул рукой Мачи, и зашагал, заметно припадая на левую ногу, перевязь он снял, а лубок намок и испачкался. Казимир нырнул взглядом глубже, чтобы оценить повреждения. Спрашивать было без толку, видно ведь, что мальчишка будет храбриться до последнего. Глянул и охнул, замотал головой и остановился. Жёлтое солнце, живущее у Мачи в районе груди щедро слало лучи ко всем его меридианам. Тот дар, который Магдалена выгрызала у реальности, жадно отбирала у других, желая одарить своего единственного сына, просто так достался трубочисту. «В клоаке это выброс был, — понял Казимир. — И раньше… Это его дар нас вёл, иначе бы не спаслись».       — Мачи, детка, ты спас нас, — сказал Казимир и остановился. Его шатало от нервов и усталости, а ещё больше от сотворёного с Войтом. Сделать то, к чему его обязывала Великая, сейчас казалось немыслимым. Но отвергнуть её дар и отданную Любчиком удачу было бы еще горше. — Пойдёшь потом ко мне в ученики, Мачи? Станешь, как пан Любомир.       — Чаровником, что ли? Нет. Нудно это, книжки всякие, терпеть не могу учиться, — захохотал Мачи. — И потом, мне у отца спросить нужно. Кто без меня по крышам-то лазить будет?       Говорить страшную правду, уговаривать и убеждать не было ни времени, ни желания, так что Казимир под тем предлогом, что нужно поправить лубок, влил в Мачи немного сил и на том успокоился. Они умылись растопленным снегом и под рассказы Мачи о школьном учителе, который бил учеников по рукам линейкой, порол розгами и заставлял учить непонятные стихи на латыни, пошли через ночной зимний лес. Мачи уверенно шёл по каким-то невидимым и одному ему ведомым тропам, так что Казимир только следил за перемещением людских душ вокруг и слушал, как мальчишка хвастает перед ним всеми своими нехитрыми знаниями.       — Эни-бени-рики-факи, турбо-урбо-сентябряки, дэо-дэо-краснодрево. Бац! Всё верно, пан учитель?       — Почти, — кивнул Казимир, удивляясь, что у него ещё есть силы улыбаться.       — Пан учитель, пришли почти, — сказал Мачи минут через сорок. — Полезу на дерево гляну, кто там: наши аль нет. Сможете подсветить их? Молнией рядом бахнуть, что ли?       — Не нужно. — Казимир выпустил заклинание поиска и почувствовал Клементину. — Свои.       У Белой скалы людей оказалось негусто. Кроме Клементины ещё одна пожилая женщина — видать, повитуха из Подзамче да усатый дедок с рогатиной.       — Мачи, — сурово сказала Клементина, приметив их, — а ну сюда иди: переодеваться да руку перевязывать.       Казимиру сунули в руки холщовую рубаху, шерстяную свитку, штаны да бараний тулуп, напоили тёплым настоем, спрятанным в подушках, чтобы не остыл, и только потом ввели в курс дела.       — Войско раздробилось, ищут князя. Парни ловят их, как зверей, по одному, да шороху наводят, чтобы они до пещеры не добрались.       — Пещеры? — растерялся Казимир. Он точно помнил, что никому не говорил, где прячутся князь и Любчик.       — Да где тут ещё можно раненых прятать, как не в Бирувской пещере? Мы только зайти туда не смогли, — спокойно сказала Клементина.       — Пан маг так следы запутал, что даже пан Чеслав дорогу к ней найти не может, а он туда ещё ребёнком бегал, — подала голос повитуха.       — Пошли, — кивнул Казимир, ему не нужно было искать. Перстень сам тянул его к Любомиру, а после того, как зашли в лес, он жёг холодом и пульсировал, стискивая палец до боли. Вот только Любчик на беду не отвечал на все Казимировы призывы.       Вход в пещеру оказался скрыт маревом и видением скалы, покрытой снегом и реденьким подлеском. Казимир толкнулся в марево, почувствовал сильное сопротивление и всё же провалился в тёмное жерло. Любчик всё не отзывался. Казимир зажёг блуждающие огоньки по стенам и приоткрыл марево, чтобы впустить спутников. Мачи и женщины быстро вошли, а Чеслав остался снаружи, достал пищик и заиграл на нём резкую и странную мелодию.       — Парней собирает, — пояснила повитуха, зажгла захваченный с собой смолоскип и быстро пошла вглубь, освещая другим дорогу.       Первым нашёлся Любомир. Он лежал на каменном полу в беспамятстве, Казимир подхватил его на руки и поцеловал в лоб. Жара не было, он был холоден и недвижим. Все признаки полного магического истощения были налицо. Казимир тщетно пытался пробиться к нему и влить хоть немного сил. Снова и снова, но всё бесполезно. До сих пор у них ни разу так и не получилось передать друг другу энергию, не мудрено, что и сейчас не вышло. Что делать, было непонятно. Такое истощение могло закончиться и смертью, если не помочь прямо сейчас. Казимира затопила паника.       Всё ещё держа Любчика на руках, Казимир выслушал отчёт Клементины. Двое раненых успели умереть, у троих сильный жар. Князь с развороченным животом и в бреду, без магической помощи шансов нет.       — Отпустите его, пане, — повитуха с неожиданной силой потянула Любчика на себя. — Я настойку ему волью, руки и грудь мазью с живокостом и живицей намажу. Ступайте к князю: здесь у вас всё равно ничего не выходит, пане.       — Мачи, — вдруг вскинулся Казимир. — Матеуш, молю тебя наклонись к пану Любомиру, проведи рукой по челу да пожелай ему здоровья. Так сильно попроси Великую, как тогда, когда мы из замка выбирались.       — Толку-то, — неуверенно протянул Мачи, но тут же опустился на колени и приложил здоровую руку ко лбу Любомира. — Курва его, магова мать.       Не ожидавший ни малейшего эффекта от своих молитв Мачи перепуганно отскочил, когда Любчик вскинулся и открыл глаза. Казимир облегчённо выдохнул и отвернул лицо, по щекам потекло, так что нужно было отвлечься. Он оставил Любчика с напевно говорящей что-то повитухой, а сам пошёл за Клементиной к князю и другим раненым. Потрудиться пришлось основательно, беда была не только в том, что у князя огонь ходил по крови жаром. Развороченные шаблей внутренности отказывались укладываться, срастаться и очищаться, нужен был Любчик. Только вот живокост ему явно сил не прибавит, да чудесным образом магией не напоит.       Казимир вернулся к назад, отобрал Любомира у повитухи и потянул к выходу. Снаружи было уже светло, небо было раскрашено зарёй в розовый, а вокруг раздавалось ржание лошадей и тихие разговоры, собиравшихся у пещеры селян.       — Я люблю тебя, Мирушка, — сказал Казимир шёпотом, глядя в голубые глаза и придерживая вздрагивающего от усталости и боли Любчика. — Ты – моя жизнь, моя любовь и мой самый близкий друг. Прими мой брачный перстень и носи в знак того, что мы – супруги, и нет такой силы в мире, которая бы могла разлучить нас.       — Уже, — ответил Любчик и с трудом поднял дрожащую руку с перстнем, надетым на безымянный палец. — Видишь? Ты не захотел тогда от меня полной ученической клятвы, но я всё равно твой и душой, и телом. Ты успел, как я и просил вчера. Успел до рассвета. Теперь всё будет хорошо, правда?       — Пойдём внутрь — зашептал Казимир. — Надеюсь, ты простишь меня потом. Нужно было бы не так, как сейчас всё будет, любимый. Совсем не так…       — Что будет? — Любомир вскинул очи, но Казимир уже не слушал его. Он подхватил своего супруга на руки и понёс его назад в пещёру.       — Выйти всем, Клементина, я буду проводить обряд, который не терпит лишних глаз. Я снял марево со входа, возьми пару мужиков, пусть выносят мёртвых и раненых и грузят в телеги. Мачи, скажи пану Чеславу, что мы с господином магом догоним, — Казимир отнёс Любомира в дальний угол пещеры и осторожно уложил на скинутом с себя тулупе. На душе было неспокойно, помнились ещё ласки Войцеха и его смерть, так что Казимир даже не знал, выйдет ли у него собраться, особенно, если Любчик снова начнёт отталкивать.       — Я мечтал, как ухвачу тебя за косу и буду так держать, целуя. Вижу — опоздал, с остальным не хочу тянуть, — проговорил Любчик торопливо, когда в пещере они остались вдвоём, и дёрнул на себя склонившегося над ним Казимира.