Табула Смарагдина

Не спеши, пусть свершиться брак Меркурия и Серы. Опасайся взрыва!

      Произошедшее за последние сутки казалось Любчику дурным сном, кошмаром, который вот-вот развеется. Появившееся словно из ниоткуда войско захватило их небольшой отряд на привале, с лёгкостью пройдя все заслоны. Разговаривать или брать в плен никто не собирался. Знакомый свист заставил повернуть голову, и Любчик увидел, как стрела вонзается в глаз начальнику отряда Счепану. Собственная голова словно взорвалась, и над поляной будто сам собой возник воздушный купол, отразивший вторую волну стрел. Со страху выброс оказался слишком сильным, Любчик почувствовал, как из носа потекла кровь, вскочил на ноги, судорожно перебирая в голове заклятья и пытаясь выбрать те, которые могли бы спасти сейчас его самого и князя.       На поляне же шло уже настоящее побоище. Нападавшие метко и без остановки били чеканами — подлым, бандитским оружием, особенно страшным для бездоспешного воина. Люди князя, собираясь в свой праздничный рейд по соседям да верным шляхтичам, латы не надевали, да и чеканы с собой не брали, так что сейчас отбивались шаблями, получая один за другим удары железного клюва, пробивающие череп, ломающие рёбра и руки. В подобной битве Любчик только мешался бы, так что он рухнул в снег, словно подкошенный, отполз подальше, чтоб не зацепили и не затоптали, и махнул кистью, бросая в толпу пучок магических нитей двух цветов. Оставалось теперь опознать каждого и прикрепить метку, чтоб знать свой или чужой. Разобраться в горячке боя было нелегко, но уже через пару минут Любчик начал тянуть за нужные нити, подводя, отводя и запутывая. Скоро князь оказался окружён несколькими верными прибочными, и они, успешно отбиваясь, стали уводить его к лошадям. Враги же спотыкались на ровном месте, путались друг у друга под ногами, перекрывали стрелкам обзор и соскальзывали по насту.       Любчик почти поверил, что удалось, как вдруг его нити разом оборвались, а на поляну на полном скаку влетел всадник, поискал кого-то глазами, спешился и направился прямиком к Любчику. Он на удивление не интересовался битвой и не пытался добить князя. Любчику бросился в глаза его шёлковый чёрный жупан и контуш, подбитый мехом из черной белки, длинная коса, перевитая нитями перлов, решительный, хищный взгляд. Явно по его душу явился вражеский боевой маг. Это значило только одно: продать жизнь нужно подороже, захватив с собой побольше чужого войска. Любчик кликнул свои магические нити назад и стал свивать из них удавки, не глядя, вжимаясь в снег и пытаясь не выдать своего присутствия. Не удалось. Чужая магия захлестнула и прижала к земле. Подошедший пнул ногой его под рёбра, а после присел рядом, ухватил за волосы и потянул на себя, развернув лицом.       — Не узнал меня, щенок? Что ж ты, курва мать, слабак такой? Куда тебе магом быть при таком магнате, как Пшемысл. Казимир где? Почему не с князем? — маг дёрнул за волосы, стукнул Любчика головой о землю и спросил снова. — Ты с ним хоть связь держишь? Предупредить сможешь?       — Нет, — сказал Любчик и обмер, только сейчас его накрыло осознанием, что не только князь, но и все, кто в замке в опасности. И лицо… Он наконец узнал мага. Войцех? Тот самый Войцех, что ли? Кто он теперь? Друг или враг?       Маг плюнул и зашарил по Любчику взглядом. Рука в чёрной перчатке шустро нырнула за пазуху и оборвала шнурок ладанки. Перстень Казимира был вытряхнут в снег, и маг подпихнул его носком сапога к самому носу Любчика.       — Почто перстень брачный снял, дурень? Надевай и зови его, твой последний шанс, курва.       — Он не носит второй, и я не ношу. Мы не обменялись клятвами, — прошептал Любчик, глядя на перстень и осознавая, что сейчас умрёт.       Мысль была такая острая и внезапная, что захотелось завыть и позвать маму, как в детстве. Всё, абсолютно всё стало неважным: его амбиции, страхи, желание независимости, княжеская милость. Казимир… Любчик так и не поцеловал его. Даже руки отталкивал, когда тот касался, чтобы магию передать.       — Не чародеи, скурвы сыны, а дети малые, — сказал маг злобно и споро надел перстень на палец Любомиру. — Слушай, как будет. Я подниму сейчас тебя в воздух, махну посохом, и ты красивенько так в овраг полетишь: весь в искрах и пламени. Будто убил я тебя. И там лежи камнем. Как все ускачут, кричи в перстень Казимиру, чтоб уходил из замка в лес. Скажи, что Войцех утром у Белой скалы будет ждать его, понял? И сам к Белой скале приходи, если цел будешь.       Магия резко дернула Любчика вверх, так что он реально взлетел на пару метров в воздух, возблагодарив Войцеха и его силы. Приготовленные удавки мгновенно разлетелись во все стороны, обвиваясь вокруг шей многочисленных врагов. Магия тут же отпустила его, Любчик полетел вниз, сильно ударился бедром о наст и только теперь заметил, что стрела угодила ему в ногу и застряла внутри.       — Ловко ты, курва. Не ждал от сосунка, — сказал подошедший Войцех, оглядев горящими глазами поляну, усыпанную мёртвыми телами и истекающими кровью ранеными. Снега на ней уже не было, только отвратительная красная каша. — Дай с ногой помогу.       По поводу собственного уничтоженного отряда маг явно не сокрушался. Он уверенно вынул нож, срезал оперение и резким движением ударил по концу стрелы, так что она пробила мышцы и кожу, и наконечник показался с противоположной стороны бедра. Войцех цепко ухватил наконечник пальцами, вытянул стрелу, и тут же Любчик почувствовал, как по ноге прошёл магический заряд, закрывая сосуды и выжигая грязь. Боль была настолько сильной, что перед глазами помутнело. Но Войцех не дал и минуты. Вздёрнул его на ноги и потянул за собой к месиву из стонущих и зовущих.       — У тебя будет минут десять, может чуть больше. Они будут идти и бежать, а потом просто упадут, слышишь меня? Казимира предупреди.       Войцех, откинув ногой пару ещё шевелящихся тел, поднял князя и вырвал шаблю у него из живота. Любомиру стало дурно от вывороченных кишок и запаха крови. Но Войцех лишь пошевелил руками у княжеского живота и тут же поднял следующего. Через пять минут пятеро полумёртвых прибочных, вооружённых трофейными чеканами, стали вкруг чуть пошатывающегося князя.       — Нити к ним прикрепи, да побольше и покрепче. Это ты ловко умеешь, — одобрительно усмехнулся Войцех. — Тяни в безопасное место. Они без сознания, иначе не встали бы. Но биться смогут, если ты прикажешь. Десять минут у тебя, щеночек. Утром встретимся у Белой скалы.       Маг вернулся к своему жеребцу и ловко вскочил в седло, а Любчик быстро обвязал свою мрачную компанию магическими нитями и, не думая ни о чем, кроме спасения князя, побежал к Бирувской пещере, единственному месту, где можно было его укрыть. Он летел и летел, глотая холодный зимний воздух, оскальзываясь на камнях и спотыкаясь о ветки. Скоро рана на бедре открылась и закровила. Тащить беспамятных спутников становилось всё труднее. Любчик вспомнил о Казимире и стал кричать в перстень без малейшей надежды, что его услышат.       — Князь ранен, нас застали врасплох. Спасай себя и остальных, слышишь меня? — но перстень был холоден и молчал, судя по всему Казимир давно забросил его в дальнюю шкатулку, не надеясь больше, что они когда-нибудь будут парой.       Дальше кричать было без толку, и Любчик вложил остатки магии, чтобы послание всё же дошло до Казимира, если он когда-то тронет перстень. Из лесу показалась пара всадников в красных жупанах. Любчик буквально из последних сил втащил всех своих спутников в пещеру и с облегчением отпустил нити. Беспамятные тут же рухнули у входа, а Любчик кинулся ткать марево, наводить морок да путать дороги. Никогда ещё не творил он так упёрто и отчаянно, тратя последние силы: те, о которых даже не догадывался, отбирая у себя каждую каплю, самую последнюю искру, творил, пока не потерял сознание.       Пришёл в себя Любчик ближе к ночи, застонал от боли в ноге, жажды и отчаяния. Внутри пещеры было холодно и сыро, а зажечь костёр Любчик не смог бы, да и риск угореть останавливал все мысли об огне. Под бедром натекла лужа крови, и сукно штанов и мантии приморозилось к земле, так что для того, чтобы встать пришлось приложить немалые усилия. Потом, шатаясь и сыпя ругательствами, Любчик оттащил князя и остальных раненых вглубь пещеры. Двое были при смерти, Любчик вспорол их контуши и отрезал полы жупанов ножом, нашедшимся за поясом у одного из телохранителей. Рана князя выглядела жутко, хотя Войцех вправил внутренности и унял кровотечение, но Любчик всё же сомневался в том, что князь дотянет до утра. Лечить его было нечем. Такой пустоты и холода в себе Любчик не ощущал никогда раньше. Он затянул рану чистыми тряпками, укрыл князя снятыми с умиравших контушами. А после сделал, что мог и для трёх остальных.       — Воды, — прошептал один из них, ощутив на себе руки Любчика. Лицо и волосы мужчины были залиты кровью, кожа на голове рассечена, а плечо и ребра поломаны. Из лежащих этот был ранен легче всех, и Любчик погладил его по руке успокаивающе.       — Нету, брате. Чуть осталось потерпеть, до зари...       Что будет на заре, Любчик не помнил. Только смутные образы остались в его голове: связанный Казимир, собственные клятвы в любви и признание Казимира в ответ. Точно! Удача! Он отдал Казимиру свою удачу, и тот обязательно придёт на заре. А пока нужно собраться с силами и пойти ко входу, не спать, дежурить, вдруг кто чужой…       Следующее пробуждение было странным, его разбудила тёплая и какая-то щекочущая волна, пробивающая себе путь по телу. Захотелось засмеяться и попросить, чтобы Казимир прекратил щекотать, но когда Любомиру удалось открыть глаза, перед ним оказался смутно знакомый мальчишка с рукой на перевязи. Впрочем, Любчик тут же услышал голос Казимира, перехватившего на себя его обязанности, исцеляющего и отдающего распоряжения, и успокоился. Выбрался, стало быть, любимый, запасся магией, привёл людей. Любчик утонул в покое и благодарности, сил снова не было. Теперь, когда ком из страха и ответственности, пульсировавший в груди, немного отпустил, Любчик буквально растёкся, опустив голову на колени незнакомой бойкой женщины, жадно пил тёплый настой и морщился от резкого запаха живицы, которой та зачем-то натирала его грудь и руки.       Всё происходящее виделось смутно, словно сквозь пелену и казалось нереальным. Вот Казимир берёт его на руки, вот они приносят брачные клятвы… Любчик откинулся на тулуп и лёг вдоль каменной стены, пытаясь всё же осмыслить сказанное Казимиром. По всему выходило, что довершение их брачного союза будет прямо здесь и сейчас. Захотелось то ли засмеяться, то ли заплакать. Хорош же муж, что и руку поднять не может. Об остальном и думать смешно. Холодное, обессилевшее бревно. Как же по-дурацки всё…       Пока Казимир непривычно собранный и решительный помогал выносить раненых, договаривался о чём-то с мужиками, Любчик смотрел в темноту и думал о предстоящем. Он знал, почему Казимир решился предъявить свои права сразу: для того, чтобы снова наполнить Любчика магией, не для удовольствия. Но это почему-то не радовало и не успокаивало, а убивало ещё больше. Наконец, все хлопоты были закончены, а люди разошлись. Казимир наклонился и стал вглядываться в Любчика так внимательно, что тот сразу понял: изучает его магическим взором. Судя по всему, увиденное не порадовало ибо Казимир нахмурился и потянулся, чтобы встать, но Любчик уже решил всё для себя и потому вцепился в шерстяную свитку намертво:       — Я мечтал, как ухвачу тебя за косу и буду так держать, целуя. Вижу — опоздал, с остальным не хочу тянуть…       — Мирушка, не выйдет из этого ничего. Это как пытаться накормить мясом кутёнка новорожденного, — ответил Казимир с неожиданной нежностью. — В лучшем случае его вывернет, а в худшем и помереть может.       — Не помру, — возразил Любчик упрямо. — Кто от такого помирал-то?       Казимир не стал спорить, улыбнулся и прилёг рядом, крепко стиснув ладонь Любчика:       — Руку не вырывай только, старайся терпеть, пока сможешь.       По руке побежало жгучее неприятное ощущение, знакомое по прежним попыткам Казимира передать магию: то ли мурашки, то ли искры, будто Любчик отлежал руку или отморозил, а теперь, когда кровь возвращается, проснувшиеся нервы простреливает жаром и болью. Терпеть было сложно, льющийся поток был куда сильнее, чем во все прошлые разы. Любчик закрыл глаза и застонал, тут же ощутив на щеке ласковый, успокаивающий поцелуй. Казимир гладил его второй рукой по шее и волосам, пробегаясь по лицу лёгкими, едва слышными касаниями губ, и Любчик замер, ожидая того момента, когда их губы встретятся. И будто нарочно это случилось, когда терпеть чужую магию в теле стало совсем невмоготу. Любчик стал брыкаться и вырываться, но Казимир только сжал его сильнее в объятиях и поцеловал снова. Это уже не было быстрой чуть слышной лаской, язык Казимира нырнул в приоткрытый, стонущий рот, губы стали настойчивыми, а движения уверенными. Любомир пересилил себя, перестал отпихивать руки, позволил Казимиру углубить поцелуй и даже попытался ответить, хотя всё тело его болело и сгорало в нестерпимом жару. Так что, когда Казимир прервал поцелуй и отнял руки, Любомир так и не смог понять, какое чувство оказалось более сильным: сожаление или облегчение. Он сразу провалился во тьму, забывшись поверхностным сном, похожим более на беспамятство.       — Как ты? — спросил Казимир, когда пару часов Любчик проснулся и открыл глаза.       Любчик прислушался к себе, в голове шумело, но физической силы определённо прибавилось. Взгляд сам собой скользнул к нитям души, и тут Любчику стало по-настоящему жутко: там, где всегда был идеальный порядок и сложный красивый узор из тончайших голубых волосков, теперь будто огнём прожгло дыры, сами собой возникли заполненные пламенем каналы, по меридианам стекала остывающая лава. Только в самом центре остался нетронутый участок, красивый, но сейчас абсолютно безжизненный.       — Это… Почему так? — только и смог спросить ошеломлённый утратой самой своей сущности Любчик.       — Выдюжим, Мирушка, — успокаивающе прошептал Казимир. — Ты привык, что ладно всё да мирно, а тут война. Раньше было время и силы кружева плесть, теперь нету. А жить-то всё равно нужно. Ну-ка, вставай на ноги, — Любчик почувствовал рывок вверх, и покорно поднялся. Он чувствовал себя чужим, мёртвым и грязным. Будто в его уютном обжитом доме случился пожар, и он роется в пепелище, пытаясь найти что-то дорогое и важное, но под пальцами лишь сажа да угли. Кажется, Казимир снова обнял его, стал нежно гладить по спине, зашептал что-то ласковое, но поверх услышалось совсем другое, так что Любчик шикнул и ударил Казимира по плечу.       — И зачем ты позвала меня сюда, госпожа Магдалена?       Кто-то заходил в пещеру, и это явно не был один из отставших селян. Любчик первым осознал происходящее и потянул Казимира по проходу внутрь, там где, как он знал, были развилки и ответвления, и куда не мог проникнуть свет факелов от входа. Казимир молча кивнул, и они забились в узкую щель между камнями, отлично скрывшую их ото всех, кто находился в основном зале. Теперь оставалось молчать и таиться, пока не станет ясно, что замыслили враги, сколько их, и получится ли от них избавиться одним махом.       — Позвала, чтоб рассказать о наших новых планах, Гжегож. Буря да ветер, в лесу говорить несподручно. Да и есть на что посмотреть в сей пещере.       Сомнений в том, между кем идёт беседа, больше не оставалось. Предательство Гжегожа ударило Любчика под дых, всё же он считал графского сына практически братом. Лёгкость, с которой была взята крепость, такая удачная засада врага — всё внезапно объяснилось, причём самым жутким образом.       — На что тут глазеть? На камни? Я давно должен быть в замке, во главе стола и войска. Ты обещала! — Гжегожу в компании Магдалены было явно неуютно. Любчик стал прикидывать, что такого могла пообещать Гжегожу мачеха: по всему выходило, что замок и княжество. Стало быть, сама она оставаться и править в Шлёнском княжестве не собиралась, и планы её действительно касались всего королевства.       — Всем обещаниям своё время, — отрезала Магдалена. — Вот и то, зачем пришли. Взгляни сюда.       — Кровь? — голос Гжегожа прозвучал сухо и отстранённо, будто он говорил о пролитом чае.       — Кровь да тряпки… Перевязывали раны кому-то. Вот, гляди, Михал только что у пещеры нашёл, зелёная магиерка. Орлиные перья и брошь: серебро с изумрудами, — Любчик вспомнил наряд Пшемысла и разозлился на себя, что в запале сумасшедшей гонки не заметил вчера, как шапка слетела с княжеской головы.       — Хочешь сказать отцовская? — Гжегож заговорил раздражённо и резко. — Ты ведь говорила, разбит отряд.       — Не об отряде речь, он весь на поляне лежит. Маг как-то увёл князя, тот видно ранен, но жив. Иначе, к чему бы ему покойника с собой волочь? Заодно и наш отряд весь положил, а наших там втрое было против княжеских.       — Любчик-то? Устоял перед вашим боевым магом и князя отбил? Смешно! Он только и умеет, что магические носки от подагры для отца плесть.       Любчик силился нащупать нити и свить удавки для предателя и чёртовой Магдалены, но ничего не вышло. Магия будто гуляла по телу, но в руки не давалась. Казимир заметил его суету, прижал к скале поплотнее, а сам стал разматывать что-то с пояса. Каскад рассыпавшихся по полу волос споро окружил их коконом, окончательно спрятав от окружающего мира. Любчик приложил руку к кокону, и тут же её одёрнул. Волосы полностью перекрыли выход их силам так, что найти их магическим способом стало невозможно. Но и биться через защиту теперь не вышло бы. Как будешь врагов рубить или огненные шары метать, когда весь спутан да скован?       — Смешно тебе, — протянула Магдалена издевательски. — Живёшь с магами под одной крышей, и не понимаешь, с кем дело имеешь. Ручной тигр ласков и носит тебе мышей, будто кот. Только лучше не злить его.       — Здравы речи, Магда. Дай руку, Гжегож, — третий говорил высокомерно и дерзко, будто с неразумными детьми.       Гжегож ойкнул и зашипел, так что Любчик догадался, что пришедшему понадобилась для какого-то обряда кровь Гжегожа. И действительно, через пару минут властный голос раздался снова:       — Был тут твой отец. Видишь земля красным светит. То кровь его, много крови. Так что ранен, но жив пока. И маг ранен, прямо на его крови стоим. Двое умерли здесь ночью, а потом подмога пришла, много людей и ещё два мага. Всего трое тут магию творили.       — Бред это, — Гжегожа известие о том, что отец точно жив, казалось ввергло в отчаяние. — Какой третий маг? Откуда бы ему взяться в этом лесу?       — Тебе видней, — крикнула на него Магдалена. — Как ты мог третьего мага верного князю прозевать?! Гжегож, ты разочаровываешь меня всё больше. Может, он и перебил всех на той поляне.       — Да это Войцех твой сбежал и биться не стал, не иначе. Он же на тебя волком смотрит. Как только ты не боишься его рядом держать, — Гжегож, казалось, специально игнорировал мага и обращался только к мачехе.       — Войцех мёртв, — грубо ответил мужской голос. — Твой безобидный Казимир, годный только на то, чтобы теплицу отапливать, убил его, выпил всю его магию и сбежал из замка через два магических заслона: мой и Войцеха, да так, что я и не почувствовал. Расклад теперь три на одного, Магда. Этот расклад мне не нравится. Я зову шестерых из сундука в помощь. И слушать твоих приказов больше не намерен, как ни проси.       — Делай, что нужно. Только, чтобы Мстивой не пострадал, — Магдалена вздохнула. — Видишь, всё теперь иначе, Гжегож. При живом отце тебе князем не бывать, войско и шляхта на верность не присягнут. Все наши договорённости идут прахом. Я ставлю в замке своего воеводу, а ты едешь с нами в Варшаву.       — А вернуть мне… — замялся Гжегож.       — Посмотрим, будет ли в этом смысл. Возможно, к лучшему, что ты не можешь пока строгать наследничков, — Магдалена явно издевалась над парнем, так что Любчику на миг стало его даже жаль.       — Как же… Я ведь тоже передумать могу, моё войско… — Гжегож захрипел, засипел и стал задыхаться.       — Вот! — засмеялась Магдалена. — Клятва верности на то и нужна, чтобы дурные мысли в голову не приходили, пасынку мой. Ярогнев, есть шансы, что ты их следы отыщешь? Может нагнать получится?       — Это в снежную бурю-то? — лениво возразил Ярогнев. — Если б только они магию всю дорогу творили. Но они явно не так глупы, Магда. Отвезут князя в Катовице или в Ченстохову, предъявят там шляхте, кинут клич панам хоруговным да панятам, чтоб войско собирали. А через пару месяцев придут замок отбивать.       — Я завтра голубей отправлю своим верным, — ответила Магдалена. — Разведут на городских сеймах волокиту да споры. Князь слаб сейчас, можно и потянуть со сбором войска: то снег, то распутица. Будут полгода собираться, а мы за то время всё решим. Думаешь, риска, что эти трое здесь останутся и нам пакостить станут, совсем нет?       — Любой маг на их месте возблагодарил бы Великую, что тем обошлось, да скакал бы отсюда во весь опор. Будем думать, что и эти ложку в ухо не несут. Продышался, Гжегож? Ступай к своим, да не дури боле, — Ярогнев зашептал что-то ещё, предназначенное только ушам Магдалены, но Любчик не смог расслышать ни слова. Впрочем, сейчас его волновало другое: враги уходили, а Казимир даже не пытался скинуть кокон и атаковать. Любчик забился в объятиях, пнул в голень, но Казимир лишь сжал его сильнее, так что полноценно отдышаться получилось лишь через несколько минут, когда голоса стихли, а волосы с шелестом свились в жгут, поднялись по ноге Казимира и обернулись вокруг его талии.       — Идти сможешь? — спросил Казимир, глядя на него обеспокоенно.       — Ты что? Ты просто отпустил их? Ты бы мог сжечь их или засыпать камнем. Почему ты просто стоял? — Любчик буквально задыхался от ярости, глядя на Казимира.       — А не вышло бы? Если бы Ярогнев убил нас, или все вместе мы бы тут сгинули? — спокойно возразил Казимир. — Князь при смерти, наследник в полной власти Магдалены, Мстивой и вовсе безумен. Чем бы всё кончилось, Любче? Помереть хочешь? Так зачем меня звал вчера, все шансы были под их ноги прахом лечь. А теперь, раз уж позвал, раз уж мне мою клятву напомнил, будешь слушать меня и делать, что сказано, ясно?       Любомир кивнул и почувствовал облегчение. «Пусть так», — подумал он вдруг со странным смирением. Верховодящий и уверенный в себе Казимир почему-то не пугал, а наоборот унимал поселившиеся в душе страхи. Последние четыре года Казимир не слишком старался опекать его, наоборот держался в тени, даже магом запретил себя называть, только учителем, якобы для того, чтобы не было путаницы. И всё же Любчик никогда не заблуждался ни на свой, ни на его счёт. Правду сказал Войцех, щенок он глупый, возомнивший себя злым серым волком только потому, что было на кого опереться. И сил у него было всегда с кулачок, а теперь и тех нет. Не нужно было князю голову морочить и играться в придворного мага, нужно было отдать Казимиру заслуженное, а самому ещё лет десять учиться, а не по шляхетным балам ездить.       — Так и что теперь? — сказал Любчик и запнулся. — Куда дальше?       — Отсидимся немного, чтоб на чужих не наткнуться, и в ближний схрон пойдём, — ответил Казимир. — Он тут недалече. Пан Чеслав и Клементина туда князя и раненых отнесли. Никто не знает этого места, кроме двоих доверенных мужиков, которые там остались князя беречь. Ярогнев прав, конечно, лучше бы князя не в лесу держать, а в город везти, да помрёт он в дороге. Слишком слаб. Тебе нужно скорее сил набираться, ему твоя помощь нужна. Я не справлюсь: выжечь гной да грязь могу, жар снять могу, но там шить да штопать надо.       — А мальчик? — поинтересовался Любчик, припоминая.       — Мачи? Дар в нём: тебя с того света вытянул, меня из замка вывел. Юстина сын. Трубочиста замкового помнишь? Зарезали его, незнамо зачем. Под лихую руку попал, — Казимир зажёг крошечный огонёк и Любчик жадно оглядел выхваченные из мрака губы, которые его так нежно целовали, волевой подбородок и подсвеченные, будто наполненные жаром глаза. Осталось спросить последнее:       — Хочу, чтоб ты знал: это Войцех спас меня и князя, там на поляне. Ты правда убил его? Он напал на тебя в замке? Как ты выбрался, ты же был пуст, я ведь верно помню?       — Я обязательно расскажу тебе, Мирушка, — как-то обречённо кивнул Казимир, — но не сейчас, ладно. Отдыхать тебе нужно, помнишь? Пойдём в схрон, там князь при смерти.