Изнанка Слизерина

***

То томительное декабрьское затишье, что установилось в замке после страшной находки в заброшенном классе, давило на плечи сильнее, чем подготовка к СОВ. Метка на руке Северуса оставила в мыслях Люциуса и Нарциссы несмываемый чернильный след. Буря стояла на пороге, но Хогвартс упрямо продолжал жить своей размеренной, сонной предрождественской жизнью. Субботний полдень укутал замок пушистым одеялом шотландского снега. В гостиной Слизерина было непривычно шумно: младшекурсники громко спорили о стратегиях в плюй-камни, а Крэбб-старший умудрился подпалить свой учебник по защите от тёмных искусств. Люциус, чья голова раскалывалась от мыслей о письмах отца и бледном лице Снейпа, остро нуждался в тишине. Нарцисса, уловив его мимолётный, уставший взгляд, без слов поняла всё. Они встретились в читальном зале библиотеки — в самом дальнем, тупиковом пролёте между секциями древней поэзии и геральдики, куда редко заглядывала даже строгая мадам Пинс.

***

Здесь, у огромного стрельчатого окна, за которым беззвучно кружились крупные хлопья снега, золотистый свет свечей казался особенно мягким. Люциус уже сидел за дубовым столом, откинувшись на спинку стула. Он снял тяжелую школьную мантию и значок Главного старосты, оставшись в одном лишь тонком шерстяном джемпере угольного цвета и белой рубашке с расстёгнутым воротом. Без привычной брони он выглядел чуть моложе, чуть уязвимее — просто юноша, а не будущий лорд Малфой. Нарцисса бесшумно подошла ближе. На ней тоже не было форменной мантии — лишь мягкий джемпер цвета блёклой хвои, который удивительно шел к её глазам, и простая серая юбка. Она держала в руках небольшую фарфоровую чашку, от которой поднимался тонкий пар с ароматом бергамота. — Здесь очень тихо, — едва слышно произнесла она, садясь на соседний стул. Не напротив, как диктовал этикет, а совсем рядом. Так, что подол её юбки коснулся его брюк. Люциус повернул голову. Напряжение, державшее его лицо последние дни, дрогнуло и растаяло. Он мягко улыбнулся — той самой редкой, предназначенной только для неё улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лукавые морщинки. — Мадам Пинс сегодня не в духе, так что это самое безопасное место в замке, — тихо ответил он, забирая из её рук чашку. Он сделал глоток, намеренно коснувшись губами того места на ободке, где остался едва заметный след её прозрачного бальзама. — Спасибо. Ты всегда знаешь, что мне нужно. Нарцисса смущенно опустила взгляд, чувствуя, как к щекам приливает привычный, нежный румянец. Даже сейчас, спустя годы, его прямые, открытые жесты заставляли её сердце трепетать. Она потянула из рукава тонкую шёлковую ленту и принялась рассеянно завязывать её в узелки, чтобы занять дрожащие пальцы. — Люциус... мы ведь никогда не говорили. То есть... не о делах факультета, не о рунах, не о наших семьях. Мне иногда кажется, что мы знаем всё о родословных друг друга, но совсем не знаем... нас… Люциус поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на неё. Её слова попали в самую цель. Они выросли в мире, где личные желания подавлялись долгом. Их учили быть идеальными функциями своих фамилий. — Ты права, — согласился он, протягивая руку и мягко перехватывая её пальцы, прекращая их хаотичную возню с лентой. Его ладонь была тёплой и надёжной. — Давай исправим это. Расскажи мне что-нибудь. Обычное. Чего не знает твоя матушка и о чём никогда не напишут в светской хронике. Нарцисса тихонько рассмеялась, и этот звук напомнил Люциусу звон хрустальных колокольчиков. Она задумалась, глядя на кружащийся за окном снег. — Помню, когда мне было девять, матушка наняла для меня строгого учителя танцев из Франции. Он был невыносим, постоянно бил меня по коленям тонкой тростью, если я держала спину недостаточно ровно. И однажды... я не выдержала. Пока никто не видел, я подсыпала ему в табакерку порошок для чистки каминных труб, который стащила у домовика. Люциус удивленно приподнял бровь, в его глазах зажглись весёлые искры. — И что случилось? — О, он чихал так, что у него треснули брюки по шву, и он с позором аппарировал обратно в Париж, — Нарцисса задорно прикусила губу, и в этот миг в её глазах мелькнул тот самый скрытый огонек дерзости, который она так тщательно прятала под маской ледяной леди. — Меня, конечно, заперли в комнате на три дня на хлебе и воде. Андромеда тайком приносила мне черничные пирожные через окно... Но я ни разу не пожалела. Люциус тихо рассмеялся, качая головой.Он поднес её ладонь к своим губам, запечатлев короткий, нежный поцелуй на костяшках пальцев. — Белая лилия Слизерина, оказывается, умеет колоться. Кто бы мог подумать. А я... — юноша перевёл взгляд на свои начищенные туфли, и его лицо на секунду стало задумчивым. — Я в детстве жутко боялся павлинов. Отец привез их в Мэнор из Индии. Они казались мне огромными, злыми птицами с тысячей глаз на хвостах. Однажды один из них загнал меня на старую яблоню в саду, и я просидел там четыре часа, пока домовики не нашли меня. Отец тогда сказал, что Малфой не имеет права бояться птиц, и заставил меня лично кормить их с руки каждый день. — И ты перестал бояться? — трепетно спросила Нарцисса, придвигаясь к нему еще ближе, так что их плечи соприкоснулись. — Перестал, — Люциус усмехнулся, поворачиваясь к ней. Его серые глаза потеплели. — Я понял, что они просто глупые, шумные создания, которые прячут свою трусость за яркими перьями. Совсем как половина нашего Министерства. Они сидели так больше часа, делясь маленькими, глупыми осколками своего прошлого. Нарцисса призналась, что терпеть не может овсяную кашу и втайне обожает читать магловские романы, которые ей (она, конечно же, умолчала о Лили) «случайно» попадались в руки. Люциус рассказал, как на первом курсе умудрился заколдовать мантию Сириуса так, что та красила его кожу в зеленый цвет каждый раз, когда он злился, и они вместе долго и тихо смеялись, вспоминая ярость юного Блэка. Это был удивительный, почти осязаемый разговор о простых вещах. Без политики. Без Лорда. Без гнетущего чувства долга. Они узнавали друг друга заново — не как будущие супруги по расчету, а как парень и девушка, чьи души тянулись друг к другу сквозь ледяной панцирь воспитания. —Он такой... настоящий. Не гордый староста, не холодный Малфой, а Люциус. Который боялся птиц, который умеет так тепло улыбаться и так бережно держать мою руку. Мне не нужна его идеальность, мне нужен он сам — со всеми его шрамами от отцовских наставлений. Я хочу знать каждую его привычку, каждую мелочь. Потому что если завтра начнется ад, эти воспоминания будут единственным, что удержит меня на плаву.— такие мысли она гоняла в голове, глядя на него. Люциус мягко отпустил её руку и потянулся к её лицу. Его пальцы, пахнущие пергаментом и едва уловимо — бергамотом, нежно коснулись её подбородка, заставляя её поднять голову. Нарцисса затаила дыхание, глядя в его серые глаза, в которых сейчас не было ни капли льда — лишь бездонное, трепетное озеро нежности. Мысли Люциуса на тот момент были теплее, чем весеннее солнце: —Она пахнет дождем и цветами. И она смотрит на меня так, словно я её весь мир. Не мои галеоны, не мое имя — а я. Мой глупый страх перед будущим тает, когда она рядом. Я защищу эту хрупкую девочку. Чего бы мне это ни стоило. Нарцисса прикрыла глаза, поддаваясь навстречу его руке. Сердце в её груди билось часто и сладко. Буря за окном продолжала бесноваться, приближая темные времена, но здесь, в тишине старой библиотеки, двое влюбленных успели соткать свой собственный, крошечный и безопасный мир из простых слов, детских воспоминаний и одного теплого дыхания на двоих.