Изнанка Слизерина

***

Зима медленно уступала место затяжной, сырой хогвартсской весне. Снег на глазах превращался в серую кашу, обнажая пожухлую траву у Чёрного озера, но в отношениях Люциуса и Нарциссы, напротив, таял давний ледяной панцирь. Тот декабрьский разговор в библиотеке запустил необратимый процесс: они больше не пытались казаться друг другу безупречными статуями с фамильных гербов. Сближение происходило не в громких признаниях, а в едва заметных, окольных мелочах, которые составляли их новые будни. Теперь, когда Люциус засиживался допоздна в старостате за отчетами, Нарцисса неизменно оказывалась рядом. Она не отвлекала его, просто садилась в кресло напротив с книгой, завернувшись в теплый плед. Но каждый раз, поднимая глаза от пергамента, Малфой встречал её мягкий, поддерживающий взгляд. Хватка его внутренних тисков ослабевала. На замену расчетливой вежливости пришла глубокая, почти осязаемая чуткость. В один из таких вечеров Люциус со стоном отложил перо, потирая переносицу. Перед ним высилась стопка жалоб от профессора Макгонагалл на гриффиндорских первокурсников, застрявших в текстурах исчезающих лестниц. — Если я проведу за этими свитками ещё хотя бы час, моё лицо окончательно окаменеет, и отцу придётся выставлять меня в саду вместо мраморного фонтана, — негромко проворчал он. Нарцисса чуть опустила книгу, поверх страниц лукаво взглянув на юношу. — Ну что ты, Люциус. Мраморный фонтан в Мэноре слишком элегантен. Из тебя выйдет отличная готическая горгулья на крыше. Будешь очень авторитетно хмуриться на пролетающих сов. Люциус удивлённо приподнял бровь, а затем тихо, искренне рассмеялся — звук, который в последнее время всё чаще нарушал тишину старостата. Он поднялся из-за стола, подошел к её креслу и, бесцеремонно пристроившись на широкий подлокотник, забрал у неё книгу. — Горгулья? Какая жестокость, мисс Блэк. И это после того, как я три часа выгораживал твоего кузена Сириуса перед Филчем, уверяя, что навозные бомбы в кабинете нумерологии — это лишь неудачный парфюмерный эксперимент? — Моя благодарность не знает границ, мистер Малфой, — Нарцисса весело прикусила губу, снизу вверх глядя на его расслабленное, весёлое лицо. Она протянула руку и шутливо поправила воротник его рубашки. — В качестве компенсации за моральный ущерб я разрешаю тебе не хмуриться следующие пять минут. И даже… могу поделиться черничным кексом, который домовики передали мне с вечерней почтой. — Целый кекс? За такую щедрость я готов переписать все отчёты для Макгонагалл заново, — Люциус поймал её за руку, аккуратно переплетая свои пальцы с её тонкими, прохладными пальцами, и его голос стал чуть тише, растеряв шутливую надменность. — Останься со мной ещё немного. Без тебя эти стены действительно становятся ледяными. Нарцисса не ответила словами, лишь мягко кивнула, прижимаясь плечом к его колену. Люциус стал позволять себе быть открытым. Он мог мимоходом поправить выбившийся платиновый локон из её прически прямо на глазах у шепчущегося Большого зала — жест, немыслимый для чопорного аристократа, но такой естественный для влюбленного юноши. Они постепенно прорастали друг в друга, создавая свой собственный, закрытый от внешних бурь микрокосм. Каждая общая тайна, каждый разделенный страх перед грядущим не отдалял их, а затягивал шелковые петли их привязанности всё туже.

***

смотря на растущую близость с Люциусом, Нарцисса продолжала дорожить часами, проведенными в Южной башне. Лили Эванс оставалась её единственным окном в мир, где чувствами не торговали на светских раутах. В один из пасмурных мартовских дней, когда за окном выл холодный ветер, девушки сидели на подоконнике, спрятавшись за тяжелой бархатной портьерой. Разговор, начавшись с обычных школьных слухов, внезапно свернул на пугающую, обнаженную откровенность. — Знаешь, Лили… — Нарцисса прижала колени к груди, подбородком уткнувшись в мягкую ткань джемпера. Её взгляд был прикован к серым тучам за стеклом. — Раньше я думала, что любовь — это сделка. Красивая, выгодная, одобренная родителями. А теперь… теперь мне страшно. Я смотрю на Люциуса и понимаю, что пропала. Это больше не контракт. Если завтра его отец прикажет ему прыгнуть в бездну, я прыгну вместе с ним, даже не спросив «зачем». Я вижу его измятый воротник, его тайный страх перед темной меткой, которую принес Северус… и мне хочется сжечь весь этот мир, лишь бы уберечь его. Моя независимость, моя гордость Блэков — всё рушится, когда он просто берет меня за руку. Это нормально, Лили? Быть готовой уничтожить себя ради кого-то другого? Лили тихо выдохнула, потрясенная этой резкой, лишенной аристократического лоска исповедью. Она повернулась к Нарциссе, и её зеленые глаза потемнели от подступивших чувств. — Это любовь, Цисси. Настоящая, безжалостная любовь, от которой нет лекарства, — Лили горько опустила голову, перебирая пальцами подол своей гриффиндорской юбки. — И мне тоже страшно. Джеймс… Поттер. Он ведь ужасно невыносим, он дерзит, он взъерошивает эти свои глупые волосы. Но когда я вижу, как он готов закрыть спиной любого младшекурсника, как у него горят глаза, когда речь заходит о справедливости… я ловлю себя на мысли, что мое сердце начинает биться в его ритме. Но если у нас с тобой есть эта взаимность, этот шанс… то кое-кто рядом с нами буквально сгорает заживо. Нарцисса резко повернула голову, ловя тяжелый, печальный взгляд подруги. — Ты о Северусе? — тихо спросила слизеринка. — Да, — Лили судорожно сглотнула, и в её голосе послышались слезы. — О нем. Цисси, это невыносимо. Я ведь вижу, как он на меня смотрит. В его глазах столько… столько обожания, столько жгучей, болезненной преданности, что мне иногда дышать трудно рядом с ним. Северус любит меня так, словно я его единственный воздух, его религия. Но я… я не могу ответить ему тем же. Я люблю его как брата, как лучшего друга детства, но не так, как он хочет. Лили закрыла лицо руками, её плечи мелко задрожали. — Его любовь ко мне — это его проклятие. Он пытается стать сильным, связывается с этими будущими Пожирателями на твоем факультете, изучает темную магию… Он думает, что если докажет свое величие, я… я посмотрю на него иначе! Он делает всё это ради меня, Цисси. Но этой своей слепой, отчаянной любовью и стремлением к силе он лишь выстраивает между нами огромную каменную стену. Он губит свою душу, пытаясь заслужить мое сердце, которое ему не принадлежит. И я ничего, совсем ничего не могу изменить. Нарцисса молча подвинулась ближе и крепко обняла Лили. Две девушки сидели, соединенные общей болью: одна — пугаясь силы своей обретенной любви, другая — задыхаясь от тяжести чужого, безответного чувства.

***

Юношеские разговоры в башне оставались шёпотом, но в подземельях Слизерина эта драма материализовалась во всей своей уродливой, кровоточащей яви. Вечером, вернувшись в гостиную, Нарцисса застала Северуса у камина. Он сидел, сгорбившись, невидящим взглядом глядя на танцующие языки пламени. Его черные волосы сальными прядями падали на бледное лицо, а длинные пальцы судорожно сжимали край раскрытого учебника по зельеварению. Напротив него, чуть поодаль, стоял Люциус. Малфой только что вернулся со старостатского обхода и еще не успел снять мантию, но его взгляд — обычно холодный и расчетливый — сейчас был полон тяжелого, мрачного сопереживания. Люциус, который с каждым днем всё глубже прорастал душой в Нарциссу и познал сладость взаимного тепла, теперь с ужасающей отчетливостью понимал, через какой ад проходит его единственный друг. Снейп медленно, капля за каплей, убивал себя изнутри. Каждая ухмылка Джеймса Поттера в коридоре, каждый ласковый, но бесконечно далекий взгляд Лили Эванс действовали на Северуса разрушительнее, чем самое темное проклятие. Люциус сделал шаг вперед, его начищенные туфли глухо стукнули по каменному полу. Он подошел к креслу Снейпа и молча, с тяжелой силой положил ладонь ему на плечо, слегка сжав пальцы. В этом жесте не было аристократического высокомерия или жалкой жалости, которую гордый зельевар никогда бы не принял. Это было безмолвное мужское признание: «Я знаю твою боль. Я вижу твою тьму». —Бедный, изломанный Северус… — подумала Цисси,—Твоя любовь к Лили — это прекрасный, но смертоносный яд. Ты готов сжечь этот мир, преклонить колени перед Тёмным Лордом, принять любое клеймо, лишь бы стать достойным в её глазах. Но ты слеп. Ты не видишь, что именно эта тьма, которой ты пытаешься окружить себя ради её защиты, пугает её больше всего на свете. Мерлин, какая страшная, злая ирония. Мы с Люциусом находим друг в друге спасение и силу, чтобы выстоять в грядущей буре. А ты в своей великой, безответной любви обретаешь лишь новые цепи, которые утянут тебя на самое дно». Северус не дернулся, не убрал тяжелую руку Люциуса со своего плеча. Он лишь сильнее сжал зубы, так что на его бледных скулах заиграли желваки, и в отсветах камина на его щеке на секунду блеснула едва заметная, горькая влага. Снейп поспешно, рваным движением потер лицо рукавом мантии, утыкаясь обратно в пергамент. Окольные будни продолжались, но каждый из них уже нес свой крест, и тени в подземельях Слизерина становились всё длиннее, предвещая скорый финал их уходящей юности.