Изнанка Слизерина

***

Весенние каникулы перед экзаменами СОВ должны были стать временем финального штурма учебников, но для Малфоев и Блэков они превратились в смотр сил перед затяжной войной. Однако, прежде чем окунуться в душное, парадное великолепие родовых гнезд, Люциус и Нарцисса сумели украсть у судьбы три дня абсолютного, невозможного счастья. Официально Нарцисса должна была провести каникулы на площади Гриммо под присмотром матери. Но Люциус, задействовав всё свое влияние Главного старосты и авторитет отца, организовал для них три дня в уединенном охотничьем домике Малфоев на окраине Уилтшира. Это место, скрытое от посторонних глаз десятком детекстурирующих заклятий, на три дня стало их личным раем. Здесь не было масок. Мир политики и чистокровных обязательств остался за порогом. Они просыпались поздно, под мягкий шум весеннего дождя, стучавшего по стеклам. Люциус сам, начисто забыв о домовиках, приносил ей в постель чай со сливками и свежие тосты. Без накрахмаленных рубашек и тяжелых мантий, в одном лишь мягком домашнем джемпере, он казался Нарциссе удивительно домашним. Его платиновые волосы, обычно безупречно уложенные, теперь мягко рассыпались по плечам, и она часами могла перебирать их пальцами, пока он дремал, положив голову ей на плечо. Днем, когда дождь стихал, они гуляли по окутанным туманом уилтширским пустошам. В один из таких дней, когда сумерки начали сгущаться над старым яблоневым садом, они остановились у полуразрушенной каменной беседки. Ветер трепал полы огромного шерстяного пальто Люциуса, в которое он бережно кутал Нарциссу, согревая её ладони своими дыханием. — Цисси, — негромко позвал он, и в его голосе не осталось и следа привычной малфоевской надменности. Только странная, пугающая его самого глубина. Она подняла глаза — огромные, мерцающие в полумраке, как два чистых топаза. Люциус бережно, словно боялся сломать, взял её лицо в свои теплые ладони. Сердце Нарциссы пропустило удар. Их первый поцелуй случился именно здесь, посреди просыпающейся от зимнего сна, пахнущей мокрой землей и хвоей природы. Это не было вежливое прикосновение губ, продиктованное этикетом помолвок. Это был жадный, отчаянный, долгий выдох двоих загнанных в угол людей. Люциус целовал её так, словно пытался надышаться перед концом света, со вкусом весенней влаги и сладкой мяты, а она, до боли согнув пальцы, цеплялась за ткань его свитера, утопая в его запахе. Когда он неохотно отстранился, его дыхание было рваным. Он прижался своим лбом к её лбу, не выпуская её лица из ладоней. — Мне страшно, Нарцисса, — хрипло признался он, и это слово, такое чуждое для будущего лорда Малфоя, заставило её сердце сжаться. — Я всю жизнь учился контролировать каждый свой шаг. Но когда я смотрю на тебя, я понимаю, что абсолютно бессилен. Я боюсь... боюсь не оправдать надежд отца, боюсь этой черной змеи, которая выползает из темноты. Но больше всего на свете я боюсь потерять вот это. Тебя. Если тебя не будет рядом, мне незачем будет бороться за это проклятое величие. Нарцисса всхлипнула, чувствуя, как горячая слеза скатилась по её щеке прямо на его палец. — Люциус... я люблю тебя, — вырвалось у неё — признание, в котором она так долго боялась сознаться даже самой себе, прячась за маской ледяной леди Слизерина. — Не потому, что ты Малфой. Не из-за контракта. Моя гордость Блэков — всё рушится, когда ты просто обнимаешь меня. Я боюсь той бездны, куда нас толкают наши семьи. Но если мы упадем туда... пообещай, что мы упадем вместе. — Обещаю, — прошептал он, целуя её мокрые от слез ресницы. — Клянусь тебе, моя Белая лилия. Он подарил ей тот самый желанный поцелуй в котором чувствовалась его нежность и волнение.

***

Вечером они возвращались в дом. Жажда близости, подстегнутая их первыми откровенными признаниями и гнетущим предчувствием скорой бури, вела их. Эта ночь в уединенном домике стала для них незабываемой — ночью, когда они окончательно стерли все границы между «я» и «ты». В спальне, залитой лишь мягким багровым отсветом камина, Люциус медленно, словно совершая священный ритуал, снимал с неё одежду, покрывая поцелуями каждый обнажающийся сантиметр шелковой кожи. Нарцисса доверяла ему безоговорочно. В его руках не было грубости — только неистовая, трепетная нежность, граничащая с обожанием. Он медленно касался ее груди словно дразня, от чего девушка издавала нежный стон. А его поцелуи с каждым вдохом приобретали глубину проникая языком в рот и жадно сплетаясь в едино. Его руки продолжали ласкать тело Нарциссы, изучая его на ходу, фарфоровая кожа ее груди словно провоцировала его оставить свой след на ней. Начав посасывать и облизывать ее грудь молодая Блэк изгибалась под его натиском ее стоны становились громче и агрессивнее. Но когда он спустившись между ее бедер запустив язык начал старательно изучать ее эрогенные места. Нарцисса ощущала жар и ее лицо уже не было таким фарфоровым оно приобрело пылкий румянец страсти и смущения. Запустим следом свои пальцы в нее Люциус сам еле сдерживался под волнами возбуждения. Ему нравилось, то как она впитывала в себя это удовольствие. Наконец —то он вошел в нее, толчком он словно разбил последние стены между ними. Он двигался уверенно, но было все еще слишком узко. —Цисси… Прошу расслабься немного—рыча произнес мужчина. —ахх, я так стараюсь… но не получается — сквозь стоны прошептала Нарцисса. И тогда он начал языком облизывать ее соски а пальцем. А пальцем свободной руки стимулировать ее внизу. Они оба были уже на грани блаженства, в момент когда он почувствовал легкую дрожь между ее ног, он заметно прибавил темп. Когда их тела наконец вздрогли одновременно прекратим движения под тяжелым шелковым покрывалом, мир вокруг перестал существовать. Был только мерный, сильный стук его сердца под её ладонью, его тихий, сорванный шепот: «Моя... только моя...» и её тихие, сладкие стоны, тонувшие в треске каминных поленьев. В эту ночь они соткали свой собственный, закрытый от внешних бурь микрокосм, отдавая друг другу свои души без остатка. —Мерлин, продли это мгновение. Пусть время остановится. Здесь, на этой постели, в моих объятиях — весь мой мир. Нет Тёмного Лорда, нет безумной Вальбурги, нет меток и клятв. Есть только её тепло и этот родной запах лилий. Я готов отдать все сейфы Гринготтса за то, чтобы нам никогда не пришлось возвращаться в реальный мир. Я сделаю всё, чтобы защитить этот свет в её глазах— трепетно молился Люциус. Именно на следующее утро, согретая его объятиями и убаюканная предрассветной тишиной, пока Люциус мирно спал, уткнувшись носом в её плечо, Нарцисса тихо выбралась из постели и достала пергамент. Её пальцы всё еще трепетали от недавних ласк, когда она выводила строки для единственной подруги. «Милая Лили, Я пишу тебе из места, которого нет ни на одной карте. Мой мир сужается, Лили, и золотые прутья моей клетки становятся всё ближе к моему горлу. Но эти три дня с Люциусом... они были похожи на прекрасный, отчаянный сон. Он здесь другой. Без этой своей малфоевской спеси, без ледяного взгляда. Он так нежно целует меня, Лили. Мы признались друг другу во всем... в том, о чем боялись даже думать в стенах Хогвартса. Я отдала ему себя всю, без остатка, и теперь знаю, что пропала. Моя гордость Блэков — всё разрушено. Я готова пойти за ним в любую темноту. Но тучи сгущаются. Вчера я случайно увидела на его столе черновик письма к отцу. Люциус пытается оттянуть момент нашей помолвки и своей... инициации. Он борется ради нас, как может. Он боится, Лили. Тот сильный Главный староста, перед которым все трепещут, боится потерять меня. Завтра этот сон закончится. Нас ждет совместный ужин наших семей в Малфой-Мэноре. Тётя Вальбурга и Абраксас собирают совет. Я знаю, КТО может там появиться. Мне невыносимо страшно, Лили.Сбереги себя. Если сможешь... молись за нас. Навеки твоя, Ц.»

***

Малфой-Мэнор встретил их удушающей, тяжелой роскошью. Огромный обеденный стол из черного дерева был сервирован на двенадцать персон. В воздухе плыл аромат увядающих роз, но атмосфера была натянута, как струна сиккорда. С одной стороны сидели Блэки: Орион, Вальбурга и Беллатриса. Белла выглядела безумной и торжествующей; её темные глаза лихорадочно блестели, а пальцы постоянно поглаживали волшебную палочку. Напротив расположились Абраксас Малфой — величественный, с холодными глазами-льдинками — и Люциус. Нарцисса сидела рядом со своим женихом, чувствуя, как под безупречным шелком парадной мантии её бьет мелкая дрожь после уилтширского тепла. — Наше время приходит, Абраксас, — Вальбурга Блэк пригубила вино, и её голос прозвучал как шелест сухих листьев на кладбище. — Министерство трещит по швам. Сами-Знаете-Кто лично отметил успехи нашей Беллы. Лорд ждет молодежь. Ему нужны верные палочки и чистая кровь. Люциус, дорогой, пора оставить школьные глупости. Люциус сидел, выпрямив спину так, словно проглотил клинок. На его лице снова была маска из чистого, непроницаемого льда. — Моя верность роду непоколебима, миссис Блэк, — бархатистым, абсолютно спокойным голосом произнес Люциус, хотя внутри него всё кричало от ярости. — Я лишь хочу закончить Хогвартс с безупречными рекомендациями Главного старосты. Власть в Министерстве берется не только силой, но и положением. Лорд получит во главе своих рядов человека с весом в обществе. Абраксас одобрительно кивнул, но взгляд Беллатрисы превратился в две ядовитые стрелы. — Ты слишком много думаешь, кузен Люциус, — прошипела Белла, подавшись вперед. — Сила Лорда не нуждается в министерских бумажках. Метка — вот твоя единственная рекомендация. Ты ведь не трусишь, а? Наша Цисси заслуживает сильного мужа, а не бледного книжного червя. Нарцисса почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Тревога, дикая и парализующая, затопила её. Но под столом Люциус нашел её руку. Его ладонь была ледяной, но он сжал её пальцы с такой неистовой, отчаянной и в то же время защищающей силой, что кольцо больно врезалось ей в кожу. Этот скрытый от чужих глаз жест говорил яснее любых слов: «Я с тобой. Я не отдам тебя им». Ужин продолжался под звон хрусталя и зловещие речи о новом порядке, а двое молодых слизеринцев, намертво сжав руки под столом, отсчитывали минуты до возвращения в Хогвартс, унося в сердцах угасающее тепло уилтширской весны.