Броня для сердца эльфийки

Конь мерно ступал по дороге, поднимая дорожную пыль, а Дария, несмотря на все свои попытки сопротивляться, окончательно сдалась изнеможению. После месяца выживания в Лесу Смерти её организм работал на пределе, и как только она оказалась в тепле и относительной безопасности — пусть даже на спине лошади, — её «выключило». Она обмякла, уткнувшись лицом в нагрудник Эдриана, и её дыхание стало глубоким и спокойным. ​Эдриан одной рукой крепко придерживал её за пояс, не давая соскользнуть, а другой управлял поводьями. Когда она, в очередной раз дернувшись во сне, плотнее прижалась к его груди, герцог лишь раздраженно выдохнул, хотя в этом звуке не было злости — скорее, смирение человека, который принял неизбежное. ​Отряд ехал чуть поодаль, но любопытство капитана охраны пересилило осторожность. Он подъехал ближе, бросив косой взгляд на спящую эльфийку, чьи острые уши безвольно торчали из-под спутавшихся волос. ​— Ваша Светлость, — негромко начал капитан, стараясь не разбудить «стихийное бедствие». — Мы все видели, как она вышла из леса. Вы уверены, что это... безопасно? Она же эльфийка. Да и на вид — ребенок, совсем нет сил. Как она могла выжить в тех дебрях, где не каждый элитный рыцарь продержится и двух дней? ​Эдриан даже не обернулся, его взгляд был устремлен вперед, на дорогу, ведущую к его владениям. ​— Тебе кажется, что в ней нет сил, капитан? — голос Эдриана прозвучал низко и опасно. — В этом лесу она убила больше тварей, чем весь наш отряд вместе взятый за последние три года. Она не «ребенок». Она — стихия, которую я приручил... или, вернее, с которой мне пришлось договориться. ​Солдаты, ехавшие чуть позади и услышавшие этот ответ, обменялись ошарашенными взглядами. Они привыкли видеть в своем герцоге сурового, но рационального правителя, а не человека, который везет на седле «стихию» и защищает её от всех напастей. ​— Но... — капитан запнулся, глядя на окровавленные лохмотья одежды Дарии. — Она ведь рабыня? Вы же купили её как товар. А сейчас вы заботитесь о ней так, будто она ценнее всех наших архивов. ​Эдриан усмехнулся, и в этой усмешке было что-то звериное. Он бережнее поправил полог плаща, укрывая плечи Дарии от ветра. ​— Она — мой единственный актив в грядущей игре, — отрезал он, отсекая все дальнейшие вопросы. — И если кто-то из вас решит, что она «просто эльфийка», с которой можно обращаться как с вещью — предупреждаю сразу: она снимет с вас скальп раньше, чем я успею моргнуть. Я не хочу потом отмывать ваши внутренности с моих полов. Вопросы есть? ​Капитан побледнел и поспешно отстал, вернувшись в строй. Солдаты молчали, глядя на герцога и его спящую подопечную со смесью ужаса и невольного уважения. В их глазах картинка мира перевернулась: они везли домой не просто девчонку, а нечто, внушавшее страх даже самому герцогу. ​Эдриан почувствовал, как Дария во сне сильнее вцепилась в его камзол, будто чувствуя угрозу со стороны окружающих. Он лишь крепче сжал поводья, понимая, что теперь, за пределами леса, у него появится новая головная боль — как вписать это дикое существо в чопорное аристократическое общество, где любой косой взгляд может стоить кому-то жизни. Поместье встретило их гулом голосов и суетой — слуги, искренне встревоженные долгим отсутствием хозяина, высыпали на крыльцо. Эдриан, выглядевший как человек, который не спал неделю, лишь сухо кивнул эконому, принимая отчеты, и, едва успев спешиться, распорядился: ​— В баню её. Отмыть, привести в порядок, переодеть. И проследите, чтобы она не разнесла там всё в щепки. Она... в крайне дурном расположении духа. ​Сонная Дария, которую буквально «сплавили» в руки двух крепких горничных, даже не успела возмутиться. Она вяло брыкалась, что-то неразборчиво бурчала про «извратов» и «кошачьи ванны», но в её состоянии полного физического истощения сопротивление было формальностью. Эдриан же, вообще выбросив из головы тот случай в таверне и её патологический ужас перед водой, уже широким шагом направлялся в свой кабинет. Его мысли были заняты лишь стопками бумаг, которые ждали его три месяца — отчеты о налогах, донесения разведки и те самые политические интриги, ради которых он и рисковал жизнью. ​Тишина кабинета подействовала на него умиротворяюще, но длилась она недолго. ​Не прошло и десяти минут, как в коридоре раздался оглушительный грохот, за которым последовал пронзительный, почти нечеловеческий визг, переходящий в яростный эльфийский крик. Затем — звон разбитого фарфора и испуганный вскрик горничной. ​— Я ВАС ПОРЕШУ! ГДЕ ОН?! ГДЕ ЭТОТ УБЛЮДОК?! — голос Дарии эхом разнесся по всему поместью. ​Эдриан замер с пером в руке. Его лицо медленно приняло выражение человека, который только что осознал масштаб катастрофы. Воспоминание о том, как она билась в истерике в таверне из-за лохани, ударило его, как обухом по голове. ​— Черт... — процедил он, отбрасывая документы. ​Дверь кабинета с грохотом распахнулась. На пороге стояла Дария — в насквозь мокрой рубахе, с волосами, прилипшими к лицу, и с глазами, в которых горел чистый, незамутненный ужас, смешанный с жаждой убийства. В руках она сжимала тяжелый серебряный подсвечник, который явно стащила с коридорного столика. ​— ТЫ! — она указала подсвечником на Эдриана, игнорируя прибежавших следом бледных и дрожащих слуг. — Ты специально это сделал, да?! Ты хотел, чтобы меня снова заперли в той камере пыток?! Я тебе не рабыня из приюта, чтобы подвергать меня этому унижению! ​Она сделала шаг в кабинет, готовая бросить подсвечник прямо в голову герцогу. Слуги вжались в стены, ожидая, что сейчас их господин применит магию или прикажет охране скрутить «дикарку», но Эдриан просто поднял руки в примирительном жесте, вставая из-за стола. ​— Дария, стой! — он повысил голос, стараясь перекрыть её ярость. — Я забыл. Клянусь, я просто забыл. ​Он смотрел на неё — дрожащую, униженную, со слезами ярости на глазах — и впервые почувствовал не раздражение, а что-то очень похожее на вину.