Броня для сердца эльфийки

Когда лекарь — пожилая женщина с проницательными глазами, чьи руки пахли сушеными травами, — начала осмотр, Дария превратилась в загнанного зверя. Как только та приблизилась, эльфийка с рычанием дернулась, попытавшись выбить из рук женщины диагностический кристалл. ​— Не смей! — прошипела она, её голос дрожал от смеси стыда и животного страха. ​Адриан среагировал мгновенно. Он не стал прибегать к магии — просто перехватил её запястья, прижав их к подушкам, и привалился всем телом, фиксируя её ноги своими. Это было жестко, но предельно бережно — он прекрасно помнил, как она была хрупка и истощена после прошедшей недели. ​— Дария, тише, — прошептал он ей на ухо, чувствуя, как она дрожит под ним. — Она только посмотрит. Если бы здесь был мужчина, я бы сам его придушил, поверь. Но Элиза знает свое дело. Просто дыши. ​Он крепко, но осторожно удерживал её, пока лекарь проводила осмотр. Адриан мысленно возносил молитвы всем богам, о которых слышал: он был бесконечно благодарен слугам за то, что они не привели мужчину. В противном случае Дария действительно совершила бы убийство. ​Лекарь работала молча, сосредоточенно, и лишь спустя время её брови удивленно поползли вверх. ​— Ваша Светлость, — обратилась она к Адриану, не отрываясь от дела. — Должна признать, я поражена. При таком… интенсивном союзе, длившемся столь долго, вы проявили невероятную сдержанность. Нет никаких разрывов, никакой серьезной травматизации. Только сильный отек от трения. Она будет в порядке через пару дней покоя. Что же касается зачатия… — лекарь на секунду замолчала. — Сейчас сказать невозможно. Срок слишком мал, даже если что-то произошло. Понадобится время. ​Когда осмотр закончился, Адриан отпустил её, и Дария тут же метнулась в дальний угол кровати. Она была бледной, но её глаза снова начали приобретать тот самый стальной блеск, пусть и слегка притупленный смущением. ​Слуги, получив короткие указания, быстро помыли её в теплой воде, переодели в свежее белье и принесли бульон. Дария ела с жадностью, на которую было больно смотреть, — она была истощена до предела. Когда тарелка опустела, она, не говоря ни слова, натянула на себя рубашку Адриана. Она была ей велика, закрывала всё до середины бедра и пахла им настолько сильно, что Дария почувствовала, как голова идет кругом. ​Она посмотрела на Адриана, который стоял у окна, ожидая, пока она закончит. В её взгляде боролись три чувства: яростный гнев на сложившуюся ситуацию, мучительное смущение от того, что он видел её такой, и какая-то подсознательная тяга к нему. ​Ей было слишком сложно решить, злиться ли, плакать или просто провалиться сквозь землю. В итоге, издав короткий, почти звериный всхлип, Дария просто натянула одеяло на голову, спрятавшись в импровизированном коконе. Из-под ткани донесся глухой, приглушенный голос: ​— Уходи. Я хочу спать. И… если ты скажешь хоть слово про то, как я выглядела, я всажу тебе кинжал в ногу. ​Адриан тихо усмехнулся, глядя на этот гордый «холмик» из одеяла. Он знал, что она не прогонит его по-настоящему. ​— Спи, — ответил он, садясь в кресло рядом с кроватью, чтобы оставаться в пределах её досягаемости. — А когда проснешься, нам придется встретить твоих родителей. И, поверь, после того, что произошло, их «законные требования» будут выглядеть как детский лепет. Адриан сидел в кресле, глядя на то, как одеяло на кровати беспокойно ходит ходуном. Тишина в спальне давила, но в этой тишине отчетливо слышалось сбивчивое дыхание Дарии. Неловкость, зародившаяся в нем после ухода лекаря, становилась почти физически ощутимой. Он привык к стратегии, к магии, к холодному расчету, но сейчас, столкнувшись с последствиями их «недели», он чувствовал себя мальчишкой. ​— Хватит прятаться, — тихо произнес он, поднимаясь с кресла. — Я не собираюсь смеяться. И не собираюсь читать нотации. ​Он подошел к кровати и медленно, кончиками пальцев, начал распутывать плотный кокон, в который завернулась Дария. Она не сопротивлялась, лишь замерла, когда край одеяла был отброшен в сторону. ​Адриан опустился на край матраса. Дария лежала, натянув его широкую рубашку до самого подбородка, скрываясь за ней, как за щитом. Но самым красноречивым было то, как подрагивали ее заостренные эльфийские уши — они буквально пылали огнем от смущения, мелко подрагивая в такт её участившемуся дыханию. ​— Я не слеп, Дария, — начал он, глядя на нее с непривычной мягкостью. — И я не из тех, кто списывает всё на зелье. Да, оно сработало как катализатор. Оно убрало все наши барьеры — твою гордость и мою сдержанность. Но то, что происходило… это не было только желанием тела. ​Он помедлил, подбирая слова, что для него было редкостью. ​— Я начал ловить себя на мысли, что смотрю на тебя иначе, задолго до того, как этот кувшин с вином оказался на столе. Я помню, как меня раздражало, что на тебя смотрят другие. Помню, как меня пугало то, что я готов сжечь любого, кто посмеет хоть пальцем тебя коснуться. Я не влюбился за эту неделю, Дария. Я влюбился, когда увидел, как ты стоишь против этого принца, готовая грызть ему горло. Эта неделя просто… сняла с меня право лгать самому себе. ​Он осторожно убрал прядь волос с её лица. ​— Ты даже не представляешь, что для меня значит то, что сейчас ты в моей рубашке, а не выгнала меня из собственных покоев в ту же секунду, как пришла в себя. Для меня это важнее, чем все контракты и политические союзы мира. ​Дария смотрела на него, и в её глазах, обычно холодных, сейчас читался такой коктейль из шока, неверия и… чего-то теплого, что Адриан едва сдержался, чтобы не притянуть её к себе снова. Она была похожа на маленького зверя, застигнутого врасплох, её уши продолжали предательски дрожать от каждого его слова. ​— Ты… ты правда так думаешь? — прошептала она, и её голос сорвался на полуслове. Она попыталась спрятаться глубже в рубашку, но Адриан мягко удержал её за плечо, не давая снова уйти в «кокон». ​— Я знаю это, — твердо ответил он. — И теперь, когда твоя семья за дверью ждет ответа, я хочу знать: ты все еще хочешь быть моим рыцарем? Или ты позволишь мне объявить перед всем миром, что ты — та, кого я не отдам никому и никогда? ​Дария молчала, но её уши, кажется, стали еще краснее. Она смотрела на него, и в этом взгляде Адриан впервые увидел не ярость наемницы, а робкое, почти пугливое признание, которое она еще не была готова озвучить словами, но уже вовсю транслировала своей нелепой, смущенной позой.