Броня для сердца эльфийки

Адриан, окрыленный её взглядом, в котором на долю секунды отразилось что-то пугающе искреннее, подался вперед. Он осторожно перехватил её запястья, убирая их от лица, и Дария не стала сопротивляться. Её веки дрогнули, когда его губы коснулись её губ — сначала невесомо, пробуя на вкус, а затем увереннее. ​Она застыла, словно пойманная в капкан, но уже через секунду её пальцы, всё еще сжимавшие край рубашки, робко вцепились в его плечи. Она ответила — неумело, почти нерешительно, вкладывая в этот поцелуй весь тот хаос чувств, что бурлил в ней после семи дней безумия. ​Но тут её будто ударило током. Вспышка памяти о «бурной ночи», о том, как Адриан доминировал, как заставлял её терять себя, — всё это накрыло её волной смущения, смешанного с защитной реакцией. ​Бах. ​Колено Дарии сработала быстрее, чем её здравый смысл. Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Воздух с шипением покинул легкие Адриана, он согнулся пополам, хватаясь за больное место и пытаясь вдохнуть. ​Дария мгновенно отпрянула, как ошпаренная, и за секунду снова с головой ушла в одеяло, превратившись в неразличимый холмик. Из-под ткани донеслось яростное, перемежающееся с всхлипами бормотание: ​— Не лезь… Нельзя… Ты… ты наглый демон, вот ты кто! Я вообще ничего не помню! И вообще, иди к черту! И… и дверь запри с той стороны! ​Адриан сидел на краю кровати, пытаясь восстановить дыхание, которое перехватило от неожиданности и боли. Он поморщился, чувствуя, как внутри всё ещё отдает эхом удар, но при этом на его губах играла совершенно дурацкая, довольная улыбка. ​— Понял, — прохрипел он, вытирая выступившую на глазах слезу от боли. — Поспешил. Признаю. ​Он медленно выпрямился, потирая живот, и посмотрел на дрожащий сверток одеяла. Несмотря на то, что ему всё ещё было больно, он чувствовал себя странно счастливым. Этот удар был самым красноречивым признанием: она всё помнила, и её ярость была лишь способом скрыть то, что он её по-настоящему «пробил». ​— Но, Дария, — добавил он, поднимаясь и направляясь к выходу, чтобы дать ей время прийти в себя, — учти: если ты думаешь, что это меня отпугнет, ты плохо меня знаешь. И если через час ты не выйдешь к завтраку, я приду и вынесу тебя вместе с этим одеялом прямо перед твоими «родителями». ​Он остановился у двери, обернулся и добавил уже тише: ​— И… спасибо за поцелуй. Он был лучше, чем всё, что мы делали неделю. ​Он вышел, плотно прикрыв дверь, и оставил эльфийку наедине с её смущением и… его рубашкой. Теперь, когда он остался за дверью, он прислонился лбом к холодному дереву, чувствуя, как его сердце выбивает бешеный ритм. Он знал, что она в ярости, но он также знал, что она больше не отступит. Дария, оставшись в пустой комнате, буквально кипела. Сначала она сидела неподвижно, завернутая в кокон, но мысли — эти предательские, навязчивые мысли — начали разъедать её изнутри. «Нельзя целоваться до свадьбы…» — эхом отозвались в голове слова одной из горничных, которые она случайно подслушала на кухне месяц назад. — Тьфу, бред какой! — рыкнула она в пустоту, но сердце пропустило удар. А потом накрыло осознанием того, что они натворили. Это не просто «поцеловались». Это было целых семь дней, семь ночей, которые оставили на её теле столько следов, что теперь только глухой и слепой не поймет, что между ними произошло. — Он сказал… «люблю»? — прошептала она сама себе, и тут же яростно мотнула головой. — Нет! Он сказал, что я его рыцарь! Это просто… просто наваждение! Мы оба были отравлены! Дария попыталась сдвинуться с места, чтобы сходить к зеркалу, но как только ноги коснулись края кровати, резкая ноющая боль внизу живота и отчетливое «бобо» между ног заставили её с тихим стоном рухнуть обратно на подушки. Это «бобо» было самым ярким и постыдным напоминанием о том, насколько интенсивно Адриан — обычно такой холодный и сдержанный — терял над собой контроль. От злости на саму себя, на эльфов, на этого проклятого герцога и на собственное предательское тело, Дария схватила дорогую шелковую подушку и начала её нещадно мутузить. — Идиот! — колотила она подушку, представляя на её месте Адриана. — Самовлюбленный, высокомерный… демон! Кто разрешил тебе так на меня смотреть?! Кто разрешил тебе так… целовать?! Она яростно сжала подушку в кулаках, пытаясь задушить её, но, как назло, от ткани исходил едва уловимый аромат его кедрового одеколона. Этот запах действовал на неё как красная тряпка на быка — она одновременно хотела разорвать его в клочья и уткнуться в него носом, чтобы больше никогда не вылезать. — О боги, я беременна… — вдруг выдала она, округлив глаза, и тут же вцепилась в подушку зубами, чтобы не закричать. — Нет, нет, нет! Этого просто не может быть! Если я… если я понесу от человека, мама меня превратит в дерево! Или в удобрение! Она снова принялась дубасить подушку, теперь уже с удвоенной силой, вымещая всё накопившееся напряжение. Её эльфийские уши, всё ещё пунцовые, нервно дергались. Она чувствовала себя одновременно самой сильной воительницей в этом мире и самой глупой девчонкой, которую так легко «околдовали» лишь парой искренних слов и неделей безумия. — Поспешил он, видите ли! — передразнила она Адриана, вкладывая в удар подушкой всю нерастраченную энергию. — Да я тебе не просто под дых, я тебе… я тебе… а-а-а-аргх! Она откинула истерзанную подушку в сторону, тяжело дыша, и впилась пальцами в рубашку Адриана, которая была на ней. Ткань натянулась, и Дария, сама того не осознавая, начала гладить рукав, прикрыв глаза. Её ярость сменилась пугающей пустотой. Она ненавидела эту ситуацию, ненавидела эльфов, ненавидела то, как сильно она теперь зависит от этого человека за дверью. Но самое страшное было то, что прямо сейчас, несмотря на боль, несмотря на стыд и страх перед «совершеннолетием» и «традициями», она больше всего на свете хотела, чтобы он вернулся и снова запер эту дверь.