В постели с призраком

В шестой раз за эту неделю Хёнджин засыпает рядом со мной, а я не чувствую ничего, кроме пустоты там, где должно быть желание. Его дыхание мятное с чем-то приторно-сладким, тем, что должно вызывать у меня трепет, но вызывает только отвращение. Он проводит пальцами по моим волосам, заправляет прядь за ухо, и этот жест такой домашний, такой правильный, что у меня сводит скулы от желания закричать. Его губы находят мою шею, и я послушно прикрываю глаза, потому что смотреть на него, значит, врать ещё откровеннее. Я чувствую тяжесть его тела, его тепло, но всё это остаётся где-то снаружи, не проникая сквозь кожу. И когда его щетина царапает мою щеку, я закрываюсь от этого мира так плотно, как только могу, чтобы внутри осталась только она. — Йеджи-я, ты сегодня какая-то тихая, — шепчет он, проводя пальцами по моей щеке. Я улыбаюсь. Улыбаться так легко, когда внутри пустота. Наверное, это единственное, чему я научилась делать вид, что я здесь, что я с ним, что мне хорошо. Мне хорошо. Но как с другом, который задерживается у тебя слишком поздно. Как с человеком, чье дыхание на твоей шее не заставляет сердце биться быстрее, а просто… есть. Констатируется фактом. Он прижимает меня к себе, как только я переступаю порог его квартиры. Крепко, по-мужски, будто мы не виделись вечность, хотя на самом деле встречались вчера за чашкой кофе. Каждый вечер один сценарий: он расспрашивает о делах и самочувствии, ведёт долгие беседы, пытаясь прощупать, как я настроена, чтобы потом незаметно переключиться на секс. Сначала книги, учёба, работа — всё как положено. Потом кино, которое он выбирает чересчур тщательно. Для него это слишком долго, для меня — слишком нудно. Я знаю, чем это кончится: в какой-то момент он устанет, отложит пульт, поцелует меня, нависнет сверху. И тогда я выдохну и закрою глаза. В темноте не видно его лица. В темноте можно забыться. Я всегда могу забыться, когда дело касается секса. Притворяться несложно, притворяться — привычка. Его губы находят мою шею, и я послушно выгибаюсь, так, как, наверное, должна. Мои ногти царапают его спину через плотную черную футболку, но я не чувствую ни мурашек, ни желания. Только чужую тяжесть и легкую тошноту от осознания собственной лжи. Потому что в этом полумраке, когда он выключет свет и закроет шторы, его руки сожмут мои бедра. Я — только для него. Так он говорит каждый раз, чтобы я понимала свою ценность. Хёнджин очень любит нечаянно класть руку ниже живота, место, которое наполняется влагой. Поглаживать, чтобы я просила продолжить его. И я прошу. Но прошу не Хёнджина. В полумраке, я вижу не его. Я вижу её. Я никогда не видела его. Я вижу чужие женские длинные, тонкие пальцы, которые нервно теребят край собственной рубашки из-за стеснения. Вижу острые скулы и темные волосы, падающие на глаза. Вижу девушку, которая стояла передо мной пару месяцев назад в парке и ломающимся голосом говорила: «Йеджи-я, я люблю тебя. Не как подругу. Я люблю тебя, как девушку. Как ту, о ком хочется заботиться. Люблю тебя, как самого родного человека. И я пойму, если ты… если ты считаешь меня только другом. Я просто хотела, чтобы ты знала». Я тогда промолчала. Не со зла — от непонимания. От того, что не знала, что делать с чужими чувствами, потому что свои собственные всегда казались мне ошибкой. «Рюджин-и, ты выдумываешь. Это пройдет. Ты просто запуталась». Я была такой уверенной в своей правоте. Я считала любовь, особенно такую, неправильную по всем меркам, которые во мне воспитали — ложью, временным помешательством. И я отвергла её так легко, как выкидывают засохший букет. Я была гомофобкой. Самой, что не наесть, фанатичной. Подумаешь, пройдет. А теперь я лежу под Хёнджином — парнем, который переспал со мной на первом свидании. Хван Хёнджин — идеал для любой девушки: умный, заботливый, привлекательный, в рамках мужских стандартов. Я лежу под ним, и каждое его движение — то, от чего любая другая была бы на седьмом небе. Но не я. Я не чувствую ничего, кроме сухости и попытки не разорваться от отвращения к самой себе. Он легко избавляется от остальной моей одежды, помимо джинсов и трусов, снятых ранее, даже делает это на автомате, не давая мне опомниться. Он любит брать надо мной контроль, потому что это правильно. Так нужно. Он хороший. Он правда хороший. Но его прикосновения для меня, как дождь по стеклу: есть, но они не проникают внутрь. Ничтожные. Как и все в этом мире. Я закрываю глаза плотнее. — Сильнее, — шепчу я, пока он сжимает моё горло одной рукой — осторожно, слегка, потому что боится сделать больно. Но я хочу, чтобы давило так, чтобы темнело в глазах. Чтобы стереть образ мужского тела надо мной. Мне нравится его грубость, страсть, власть. Но только слова. Его пальцы короткие, с грубоватыми подушечками, давят на сонную артерию, и в этот момент я отпускаю себя. Я пытаюсь быть в своей голове, где во мне другие пальцы — длинные, с аккуратным маникюром. Маникюром, который Рюджин так любит менять каждый месяц. Сжимают мое горло чуть сильнее, увереннее. Я чувствую, как ноготок оставляет едва заметную лунку на коже. Как ее большой палец скользит по моей шее, изучая пульс. Рюджин. В моем воображении Рюджин склоняется надо мной, и в ее глазах — не эта пародия на заботу, а жадное, почти болезненное «ты моя». Такое, от которого у настоящей меня сейчас должны течь слезы, но вместо них только сухой кашель. Хёнджин входит глубже, и я представляю, что это ее пальцы внутри меня. Ее длинные, тонкие пальцы, которые я так часто замечала на тренировках, как она заправляет свои волосы за ушко, как крутит ручку, как однажды случайно коснулась моей ладони, и меня ударило током. Я тогда назвала это статическим электричеством. Господи, какая же я была слепая. Слёзы начинают течь сами по себе, я даже не замечаю, как моё лицо становится мокрым. — Йеджи, ты плачешь? — голос Хёнджина вырывает меня из видения. Я открываю глаза и вижу его встревоженное лицо. Наверное, слезы действительно текут по моим щекам, я даже не заметила, когда это началось. Может, когда он сжал горло. Может, когда я представила, как Рюджин шепчет мое имя так, как умеет только она. — Всё хорошо, — выдыхаю я. — Не останавливайся. Он смотрит с сомнением, хочет что-то спросить, но в итоге просто вытирает большим пальцем слезу с моей щеки и продолжает двигаться. А я снова закрываю глаза, потому что смотреть на него невыносимо. Не потому, что он отвратителен. А потому, что он — не она. Мы занимаемся сексом долго. Пока он не выдохнется, не кончит несколько раз или не сотрётся презерватив. Ему нравится постоянно входить и выходить членом, чтобы я просила не останавливаться. Я прошу. Только чтобы ему угодить. Всё, что должно приносить удовольствие, оставляет на мне только синяки и бордовые засосы. И когда конвульсии пробегают по его телу, и он тяжело опускается рядом, я лежу с открытыми глазами в потолок, чувствуя, как он избавляется от защиты, весь выпачканный в сперме, и понимаю — я бы хотела, чтобы это была она. Я бы хотела, чтобы эти пальцы, не его, а её — гладили меня после. Чтобы я могла повернуться и уткнуться в её плечо, пахнущее цветами и почему-то всегда сладкими. Чтобы она тихо рассмеялась и сказала: «Дурочка, я же говорила, что люблю тебя». Я переворачиваюсь на бок, и Хёнджин обнимает меня со спины — теплый, большой, чужой. — Ты точно в порядке? — шепчет он в затылок. — Да, — шепчу я в подушку. — Просто устала. Я не устала. Я разбита. Потому что где-то там, в другом городе, спит Шин Рюджин. Та самая девушка, которую я назвала запутавшейся. Которая, наверное, уже забыла меня. Которая, возможно, нашла ту, что скажет «да» вместо моего «это пройдет». А я здесь. С парнем, которого никогда не полюблю. В постели, которая пахнет чужим потом. С сердцем, которое наконец-то поняло, что такое любовь, ровно в тот момент, когда его уже некому отдать. Я не могу полюбить девушку. Я так думала и буду думать дальше. Без отрицания. Но каждую ночь, когда я закрываю глаза, я выбираю её. Снова и снова. Даже когда открываю, я смотрю на Хёнджина и вижу её тень, наложенную поверх его черт. Я с ним разговариваю, а слышу, как она смеется. Он держит меня за руку, а я чувствую её прохладные пальцы. Он целует, а я помню, как однажды она случайно задела губами мое ухо, когда мы сидели слишком близко, и у меня подкосились колени. Он трахает меня, а я представляю её. И самое больное даже не это. Самое больное — что она никогда не узнает. Она никогда не узнает, что её «запутавшаяся» девочка спустя полгода лежит в чужой постели и молит ночь стереть его лицо и нарисовать сверху её. Слезы душат меня, и я закусываю край простыни, чтобы не всхлипнуть. Хёнджин уже спит, его дыхание ровное, тяжелое. Он не слышит, как я вздыхаю рядом. Я не хочу его ненавидеть. Он не виноват, что я пытаюсь полюбить его через силу — через её образ, через воображаемые пальцы с аккуратным маникюром, через ложь, которую я сама себе придумала. Но я ненавижу себя. За то, что когда он засыпает, я достаю телефон и смотрю её сторис. За то, что сохраняю её фото. За то, что вчера написала ей «как ты?» и три часа ждала ответа, а потом удалила сообщение, так и не отправив. Я ненавижу себя за то, что боюсь. Потому что если я сейчас признаюсь себе окончательно, не в этих рваных мыслях перед сном, а по-настоящему, вслух — мне придется признаться ей. А я не готова услышать «ты опоздала». Я включаю экран телефона. Полночь. Я смотрю на улыбку Хёнджина и чувствую, как пустота внутри меня разрастается. Я пишу новое сообщение. Не ему. «Рюджин. Ты тогда была права. Я запуталась. Но теперь я знаю, кого люблю. И мне так страшно, что уже слишком поздно». Палец зависает над кнопкой «отправить». Я смотрю на неё минуту, две. Потом стираю всё и выключаю экран. Я вытираю слезы о подушку, пока Хёнджин мирно сопит за моей спиной, и понимаю — самое депрессивное в этой истории даже не любовь к той, кого отвергла. А то, что завтра я снова удалю это сообщение. И снова лягу с ним. И снова закрою глаза и буду представлять её пальцы на своем горле. Потому что я трус. А трусы не заслуживают счастливых концов. Они заслуживают только чужие постели и тихие слезы в три часа ночи. Я роняю телефон на пол и сворачиваюсь клубком. Хёнджин что-то бормочет во сне и притягивает меня ближе. Его тело такое теплое. Но я никогда в жизни не чувствовала, что тепло может быть таким холодным. И я снова закрываю глаза. И снова вижу её. И так будет каждую ночь.