Служебная записка: прибить шута

Заметка под номером 4 (на обрывке чека, который она сунула в карман и забыла) «Три дня я не спала. Не от бессонницы. От того, как он сказал «вы старались». От того, как пил эту соль. От того, что не выплюнул. Я королева. Я не должна думать о шуте. Но думаю. И это бесит больше всего». После третьей главы Мэнди не спала три ночи. Не от бешенства. От того, что висело в груди и не давало дышать. Что-то тягучее, липкое, как ириска. Оно мешало сомкнуть веки, заставляло ворочаться, садиться на кровати, смотреть на лунный свет, пробивающийся сквозь занавески. Она лежала в своей огромной королевской кровати, смотрела в потолок, перебирала его слова. Каждое. По отдельности. «Вы старались». «Впервые за три года». «Я не мог это вылить». «Три ложки. Я считал». Она переворачивалась на бок. Закрывала глаза - и тут же слышала его голос. Открывала. Смотрела на пустую стену. Садилась на кровати. Обхватывала колени руками. Потом спускала ноги на пол. Сидела так несколько минут. Вставала. Подходила к окну. Смотрела на карамельные фонари. Они мерцали желтым - ровно, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто она не думала о нем каждую секунду. В первую ночь она пролежала до двух, потом встала, прошлась по комнате, выпила стакан воды, села в кресло. Просидела до четырех. Потом снова легла. Не заснула. Во вторую ночь она не ложилась вообще. Сидела на подоконнике, укутавшись в плед, и смотрела, как гаснут фонари один за другим. Думала о том, как он держал кружку. Как смотрел на неё перед тем, как сделать глоток. Как сказал «спасибо» - ровно, без издевки. В третью ночь она сдалась. Около часу ночи Мэнди вышла в коридор. Босиком. В ночной рубашке - длинной, белой, с кружевами, которые она терпеть не могла, но фрейлины сказали «так положено». Ей было плевать. Она не встречала никого, кроме стражников, которые привычно кланялись и отводили глаза. Королева может ходить по коридорам в чем угодно. Королева может всё. Она прошла мимо тронного зала. Огромные двери, за которыми днём решались судьбы. Сейчас они были глухи и немы. Мимо портретов предков. Отец смотрел на неё с высоты - строгий, с короной набекрень. «Что ты делаешь, дочь?» - спрашивали его глаза. Она не ответила. Мимо зала совета, где министры днём пили её кровь. Сейчас там было темно и тихо. Она остановилась у двери в покои Честера. Не специально. (Специально.) Дверь была приоткрыта. На ширину ладони. Внутри горел тусклый свет - не свеча, а маленький карамельный фонарь, которые продавались в её магазине. Она узнала его по голубоватому свечению. Мэнди замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она хотела уйти. Развернуться. Вернуться в свои покои и сделать вид, что ничего не было. Вместо этого она сделала шаг. Потом ещё один. Прижалась спиной к стене рядом с дверью. Слушала тишину. - Входите, ваше величество, - раздалось изнутри. - Я знаю, что вы там. Голос ровный, спокойный. Без удивления. Как будто он ждал её всё это время. Она толкнула дверь. Комната Честера была маленькой - намного меньше её покоев. Но уютной. В углу стояла кровать, застеленная тёмно-синим одеялом. Рядом - стул, на спинке которого висел его колпак с бубенчиками. Они тихо позвякивали от сквозняка. На столе - стопка книг, пустая кружка, та самая безделушка, которую он крутил на пальце. Подоконник широкий, на нём можно сидеть. Там он и сидел. Честер без колпака. Без улыбки. Малиновые волосы растрёпаны, падают на глаза. На нём простая белая рубашка - не бирюзовый комбинезон, в котором он ходил в магазине и развлекал двор, а домашняя, мягкая, с закатанными рукавами. Рукава закатаны неровно - левый выше правого. Она заметила это сразу. Он смотрел в окно. На карамельные фонари. - Не спится? - спросил он, не глядя на неё. - А тебе? - голос не дрогнул. Она умела держать лицо. - Мне всегда не спится. Мэнди не ждала приглашения. Подошла к окну. Секунду колебалась. Потом села на подоконник рядом с ним. Не близко. Оставляя пространство. На расстоянии, которое можно было бы назвать приличным, если бы они не сидели вдвоём ночью в спальне шута. Он не удивился. Не спросил, зачем пришла. Просто молчал. Она молчала тоже. Смотрела на фонари. Жёлтое мерцание растеклось по карамельным крышам. Где-то вдалеке послышались шаги стражи - редкие, глухие, потом затихли. Ночь была прозрачной, почти сладкой на вкус. - Три дня, - сказал он наконец. - Вы три дня не приходили в магазин. Мэнди не повернулась. - Я была занята. - Министры? - в его голосе скользнула усмешка. - Министры. Он усмехнулся - коротко, беззвучно. Она услышала это по движению воздуха. - И как они? - спросил он. - Невыносимы. - А я? Теперь она повернулась. Он смотрел прямо на неё. Без улыбки. Без насмешки. Просто ждал. - Ты тоже невыносим, - сказала она. - Знаю, - он отвернулся. - Но вы всё равно пришли. Мэнди не ответила. Смотрела на его профиль. Острый нос, взъерошенные волосы, расслабленные плечи. Он не пытался казаться кем-то другим. Не шутил. Не играл. - Честер. - М? - он не повернулся. - Зачем ты это сделал? Он не спросил «что именно». Знал. - Потому что вы кислая, - сказал он тихо. - Потому что вы не едите, не спите, пьёте этот чёртов кофе литрами. Потому что кто-то должен напомнить вам, что вы в Кэндиленде, а не в зале заседаний. - И ты решил, что этим «кто-то» будешь ты? - А кто ещё? - он повернулся к ней. - Министры? Они боятся вам слово поперёк сказать. Подданные? Они смотрят на вас как на статую. А я… - А ты? - она смотрела в упор. - А я шут, - он улыбнулся - своей прежней, дурацкой улыбкой, которая не дотягивала до глаз. - Моя работа - говорить то, что другие молчат. - И как долго ты собираешься это делать? - Пока не уволите. - Я тебя увольняю каждый день. - А я не ухожу. Мэнди смотрела на него. Он смотрел на неё. В комнате было тихо. Только бубенчики изредка позвякивали - колпак чуть качнулся от сквозняка. - Знаешь, - он вдруг отвернулся, - за три года никто ни разу не сделал мне кофе. Даже с солью. Она моргнула. - Ты серьёзно? - Абсолютно, - он пожал плечами. - Я шут. Меня никто не воспринимает всерьёз. Даже настолько, чтобы налить кипятка в кружку. Все думают - ну, шут, он и так справится. Он же весёлый. Мэнди молчала. Смотрела на его руки. Они лежали на коленях - спокойные, неподвижные. На правом указательном она заметила маленький шрам, похожий на порез от бумаги. Она никогда не замечала его раньше. - Поэтому ты выпил его? - спросила она. - Весь? С солью? - Поэтому. Она хотела сказать что-то резкое. Что-то холодное, королевское, что восстановило бы дистанцию. Что-то вроде «не смей жаловаться» или «это не мои проблемы». Слова не пришли. Вместо этого она сказала: - Ты идиот. - Я уже слышал. Он улыбнулся - на этот раз мягче. Не насмешливо, а почти по-доброму. Снова замолчали. Смотрели в окно. Фонари мерцали. Тени от них ложились на крыши, делали ночь похожей на старую карамельную открытку. - Честер, - сказала Мэнди. - Да, ваше величество? - он не повернулся. - Не уходи. Она сказала это тихо. Так тихо, что он мог бы сделать вид, что не услышал. Он повернулся. Без улыбки. Глаза серьёзные. - Никуда не собирался. Мэнди кивнула. Она слезла с подоконника. Прошла к двери - босиком по деревянному полу, холодному, гладкому. Остановилась у косяка. - Спокойной ночи, Честер. - Сладких снов, ваше величество. Она вышла. Закрыла за собой дверь. Честер остался сидеть на подоконнике. Смотрел на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на колпак с бубенчиками. - Ну и дурак же ты, Честер, - сказал он сам себе. Бубенчики не ответили. Он взял безделушку со стола, начал крутить её между пальцев. Глаза смотрели в окно. Но он ничего не видел. Мэнди вернулась в свои покои. Села за стол. Достала жёлтый стикер - последний из тех, что остались в кармане. Ручку нашла не сразу - она закатилась под стопку бумаг. Написала: Заметка под номером 4, оборотная сторона «Он сказал: «За три года никто не сделал мне кофе. Даже с солью». Он сказал: «Я шут. Меня никто не воспринимает всерьёз». Я сделала ему кофе. С солью. В качестве мести. А он выпил. Потому что я первая. Он сказал: «Не уходи». Нет. Это я сказала. Наказание: не убила его. Премия: не убила его. Я не знаю, что это. Но оно не уходит. Он назвал меня статуей. Я не статуя. Но с ним я, кажется, оживаю. Я это не писала. Вы ничего не читали». Она приклеила стикер к зеркалу. Потом подошла к кровати. Скинула халат. Легла. Свернулась калачиком. И впервые за три ночи заснула - быстро, глубоко, без снов. Утром в магазине они не говорили о ночном разговоре. Мэнди пришла первой. Открыла замок новым ключом - тот щёлкнул послушно, без капризов. Зажгла свет. Честер пришёл ровно в девять. Колпак набекрень. Улыбка до ушей. В руках новая безделушка - блестящая, похожая на монету. Он крутил её между пальцев с профессиональной лёгкостью. - Доброе утро, ваше величество. Вы сегодня… - Заткнись и работай, - перебила Мэнди, не поднимая головы от кассы. Честер приложил руку к сердцу. - Слушаюсь. Он улыбнулся - на этот раз настоящей улыбкой. Не дежурной. Не шутовской. Просто тёплой. Мэнди это заметила. Но ничего не сказала. Отвернулась к кассе. Никто не произнёс ни слова о том, что было ночью. Ни о подоконнике. Ни о «не уходи». Ни о том, как она смотрела на его руки, а он смотрел на неё. Но когда Честер ушёл в подсобку, Мэнди украдкой посмотрела ему вслед. И не отвела взгляд. Ни через секунду. Ни через пять. Она смотрела до тех пор, пока дверь за ним не закрылась. Потом вздохнула. Взяла с витрины леденец. Развернула. Сунула в рот. Сладко. И почему-то горько. Она не поняла, почему. Но леденец не выплюнула.