A Snake in the Apothecary

      Гарри вернулся домой после первого года обучения в Хогвартсе с таким страхом, какого он никогда раньше не испытывал. Поездка через Литл Уингинг казалась одновременно и секундами, и вечностью.       Дверь дома номер 4 на Тисовой улице открылась, как врата ада.       Гарри был толкнут через порог грубыми руками, отчаянно сжимая ремень своего сундука и ручку клетки Хелены. Однако, поскольку его руки были заняты, он не мог помешать очкам сползти с носа.       Они хрустнули под тяжелой ногой.       — Идиот мальчишка, — сказал Вернон и ударил Гарри по затылку связкой ключей. Они зазвенели, как колокола, отдаваясь болью в черепе Гарри. — Если ты думаешь, что мы купим тебе новые, то сильно ошибаешься.       Гарри ничего не видел.       Мир превратился в мешанину размытых очертаний, приглушённых красок и движений, от которых он вздрагивал. Зрение у него действительно было ужасным. Руки Вернона погнали его вверх по лестнице и втолкнули в его спальню. Он услышал зловещий щелчок — а затем ещё один и ещё — когда за ним заперли дверь.       — Ты увидишь, что мы внесли некоторые изменения в твою комнату, — сказал голос его дяди. — Этим летом нас никто не околдует, я тебе обещаю. И если ты еще раз приблизишься к моей жене, я тебя уничтожу, мальчишка. Ты меня понял?       — Да, — тихо ответил Гарри. Вернон хмыкнул, и его шаги затихли.       Гарри действительно понимал.       Честно говоря, часть его даже могла сочувствовать Дурслям. В конце концов, он заморочил им голову. Что это было, как не самозащита с их стороны?       Медленно Гарри снял сундук с плеча и поставил его у подножия того, что по форме напоминало кровать, а рядом поставил клетку Хелены. Затем он начал осторожно прощупывать комнату.       Первое, что он заметил, были решетки на окне. Его сердце разрывалось от боли за Хелену; он надеялся, что она просто вернется в Хогвартс. Похоже, его обещание писать друзьям было ложью. И даже если бы у него была сова — у него же не было зрения, верно?       Он выглянул в окно на задний двор, но не смог определить, были ли там его растения. Почему-то он в этом сомневался.       Второе, что он заметил, было то, что кровать была пуста. На ней не было ни одеял, ни простыней, ни подушек, только голый матрас. Шкаф тоже был опустошен. По крайней мере, сейчас лето, так что я не замерзну, с грустью подумал он.       Третье, что он заметил, было то, что все, что он оставил в комнате, исчезло: все книги, ручки и пустые банки исчезли. Даже его стул у стола исчез, а ящики стола были опустошены. Вторая спальня Дадли, могла бы превратиться в тюремную камеру по количеству оставшейся в ней мебели.       Четвертая вещь, которую он заметил, была кошачья дверца в двери.       Именно этот маленький кусочек пластика, больше всего на свете, помог Гарри наконец понять, каким будет это лето.       Гарри осторожно поднял сундук и поставил его на пустой стол. Он аккуратно открыл его и начал нащупывать небольшой запас закусок, которые купил в поезде. Ему потребовалось несколько минут, чтобы найти их в просторном сундуке, поскольку он не мог видеть. Однако у него не было ничего другого, чем заняться. Найдя их, он поискал свои рубашки, брюки и нижнее белье и положил их в один из ящиков стола, поскольку у него теперь не было комода.       Цветы были так соблазнительны. Но если бы была хоть малейшая вероятность, что его поймают, это было бы его концом — а сейчас ему нужна была банка. Если Дурсли пустят его в ванную, он сможет наполнить ее водой.       А если он окажется в действительно отчаянном положении — а это могло случиться в любой момент — он всегда мог использовать банку для...       Стук в дверь избавил его от этой мрачной мысли.       — Ванная, — раздался голос Вернона. — Отойди от двери.       Гарри сделал, как ему велели, крепко прижимая банку к груди. Дверь открылась, и его дядя отошел в сторону, перегородив путь в остальную часть дома, как будто думал, что Гарри собирается сбежать. Гарри пожал плечами и направился в ванную.       — У тебя три минуты, — сказал Вернон.       Зазвенел кухонный таймер.       Гарри теперь был уверен: он умер и попал в ад. Он умер в той комнате с Квирреллом, или упал и разбился насмерть, или что-то в этом роде. Его последняя неделя в Хогвартсе была бредовым лихорадочным сном, а теперь он оказался в аду. И он знал, в чем заключался его грех: это был маленький желтый цветок.       Он стал слишком самодовольным. В течение многих лет он занимался цветами, а потом поступил в Хогвартс, где иногда происходили плохие вещи (например, вторжения троллей и лунатизм в запретных коридорах), но в основном все было замечательно, никто его не бил, он был сыт, и к середине весны люди перестали обращать на него внимание как на кого-то, кроме полуталантливого студента. У него были друзья, профессор Спраут, башня Рейвенкло, полеты и книги — так много книг, больше, чем он мог себе представить. Когда он был в Хогвартсе, он забыл, каково это — быть здесь, без защиты.       Но разве я не заслуживаю этого?       Он не верил, что магия делает человека плохим. Он не верил, что люди могут родиться плохими. Он не верил в это.       Нет. Он, Гарри, был плохим сам по себе.       Зазвенел таймер, и Гарри выбежал из ванной, сжимая в руках банку с водой.       Началось лето.

***

      Гарри блуждал мыслями.       У него было летнее домашнее задание. В конце концов ему стало так скучно, что он его выполнил, хотя и не был уверен, что каракули на пергаменте читабельны, поскольку сам их не мог прочитать. Он надеялся, что они читабельны, поскольку Грейнджеры должны были приехать за ним всего за неделю до начала семестра, и он сомневался, что у него будет время выполнить задание тогда.       Дурсли — а точнее, Вернон, поскольку Петунья отказывалась к нему приближаться — выпускали его в туалет утром и вечером, а также позволяли принимать душ по десять минут каждые три дня. Он наполнял банки водой, как мог, несмотря на плохое зрение. Они кормили его через кошачий вход, в основном холодными консервами супа и тем, что не хотели есть на ужин. Однажды ему досталась целая пачка черствых крекеров, и ему было стыдно за ту безграничную радость, которую он испытал.       Когда он заканчивал домашнюю работу, он ложился на кровать и засыпал.       Он много спал.       Ему казалось, что это побочный эффект от недостатка пищи. Ему было холодно, несмотря на летнюю жару и солнце, которое иногда проникало в его комнату через окно.       Когда он спал, ему снились красные глаза и зеленый огонь.       Когда он был бодр, он тоже мечтал о них. Мечтал наяву, лежа на кровати и часами, часами, часами глядя в пустой потолок. Он мог только повторять себе тексты учебников, и в конце концов его мысли возвращались к Волан-де-Морту.       Он не мог знать, как убийство родителей Гарри повлияет на самого Гарри. На самом деле, он наверняка намеревался убить и Гарри тоже. И все же именно он был виновен в том, что Гарри оказался здесь, в аду.       Хотя виновен было не совсем правильным словом, учитывая, что этот человек явно был не в себе (и действовал по чужой указке).       Что свело его с ума? Было ли это то, что он сделал, чтобы стать, по-видимому, неуязвимым для смерти? Или это всегда таилось в его крови, как тихий яд, ждущий своего часа?       Почему Гарри видел его во сне? Почему он оказался внутри его разума, в голове Квиррелла? Почему он оказался здесь, в аду, в одиночестве?       Иногда — иногда — Гарри позволял себе представить, что он не в аду. Он принц, заточённый в башне, пленник злой приёмной семьи, и охраняет его дракон, вырвавшийся из пламени хижины егеря. А поскольку он был прекрасным принцем, который должен был жить под солнечным светом, какой-нибудь рыцарь придет его искать. Его рыцарь сразится с драконом и освободит Гарри, и они вместе уедут в его волшебное королевство, полное цветов, друзей и красивого бронзового кольца в форме змеи.       Он боялся, что если будет слишком сильно об этом фантазировать, то перестанет хотеть настоящего.       Гарри обнаружил, что единственное приятное в том, что ему не хватало еды, было то, что это выводило его из тела. Когда он достаточно проголодался, он уплывал прочь – из этой комнаты, из своего разума, куда-то еще. Конечно, у него болел живот, но он мог игнорировать эту боль. Мысли двигались в его голове, как патока, и ему не нужно было думать о том, почему он здесь и чем он это заслужил. Он просто плыл. Иногда Дурсли давали ему еду, и он просто прятал ее; было приятнее плыть по течению, а потом по-настоящему покушать, чем питаться каплями супа, как крыса в однокомнатном лабиринте.       Его самым большим страхом было, что кто-то заметит, что с ним происходит.       Он не был уверен, почему это так его пугало.       Но мысль о том, что кто-то из соседей может слишком пристально посмотреть в его окно и увидеть решетки, приводила его в истерику.       А еще были Грейнджеры.       Он не был уверен, звонили ли они. Он надеялся, что нет. Он не был уверен, писала ли Гермиона.       Он надеялся, что нет.       Шли дни, и он понимал, что выглядит как драный бродячий кот в нестиранной одежде — потому что именно им он и был. Он старался не смотреть на себя в зеркало в ванной. Его волосы отросли почти до плеч, и он собирал их в небрежный пучок с помощью какой-то ленты, найденной в сундуке.       Было так очевидно, что что-то не так, и нельзя было допустить, чтобы об этом узнал внешний мир.       Почему они не могли узнать?       Это было бы плохо. Началось бы расследование, почему Дурсли так его боялись. Они нашли бы его цветы, и тогда они бы узнали, и он остался бы в этой комнате, дрейфуя, навсегда.       (И, возможно, он бы это заслужил).       В моменты ясности ума Гарри мысленно просматривал свои учебники и медицинские справочники, остановившись на теневой лихорадке в качестве оправдания. Легкая форма одержимости. Он был помещен в карантин, и ему было трудно удержать пищу в желудке. Да, это было неприятно, но не заразно. Не о чем беспокоиться. Он пойдет к мадам Помфри в школе (он не пойдет).       В его голове зазвенели таймеры для приготовления яиц.       Гарри отключился.

***

      Иногда Гарри слушал Дурслей.       Вернон приглашал людей на ужин. Петунья сплетничала. Дадли и Пирс бегали по дому, хотя Дадли никогда не подходил слишком близко к его камере — как будто он действительно был болен, и это было заразно. Слушать их немного помогало избавиться от скуки и одиночества.       Он слышал, что одиночное заключение может вызвать проблемы с памятью. Поэтому он запоминал каждый разговор Дурслей, даже бессмысленные, представляя себе, как бы он ответил на каждую фразу, как на реплику в пьесе, проговаривая в уме слова, которые они использовали. Его самым большим страхом, возможно, даже больше, чем быть обнаруженным, было то, что пребывание в этой комнате каким-то образом сломает его разум. Он всегда был умным ребенком. Он был в Рейвенкло, черт возьми. Если он потеряет это, кем он тогда станет?       Когда ему надоедали игры со словами, он пытался продумать параметры экспериментов, которые он проведет когда-нибудь, когда у него будет свой дом и он будет свободен.       Он пытался ограничить свои по-настоящему разгульные фантазии всего несколькими часами в день.       Однако к концу июля — по крайней мере, он думал, что это был конец июля — Гарри нарушил свои собственные правила о мечтаниях. Когда стены комнаты начали сжиматься вокруг него, и ему нужно было оказаться где-то еще, его королевство ждало его.       Он начал проводить большую часть каждого дня в своих мыслях, представляя себе сцены, которые мог видеть, людей, с которыми мог разговаривать. Детали на доспехах его рыцаря. На них были бы изображены серебряные змеи и бронзовые орлы, в честь Рейвенкло. На мантии Гарри красовался бы феникс, зелёный, как его огонь. Его рыцарь ехал бы на большом белом жеребце, а у Гарри была бы красивая черная кобыла, элегантная и быстрая, как ветер. Там была бы и Хелена, и у него была бы домашняя змея. Его рыцарь любил бы змей. Его рыцарь не боялся бы его магии.       Там были бы поля, полные цветов, через которые можно было бы проехать, и эксперименты, которые можно было бы провести, и Гермиона будет управлять законодательной властью королевства, а Невилл и Гарри будут экспериментировать с растениями, а Дафна будет создавать все его мантии, а Тео и Гарри будут варить зелья и вместе играть в квиддич. И будут танцы, которые он всегда хотел попробовать. Может быть, его рыцарь тоже покажет ему, как танцевать.       Гарри был готов поспорить, что сегодня его день рождения, поэтому позволил себе представить это. Это было самое меньшее, что он мог сделать для себя, и самое большее, на что он был способен.       Он лежал на кровати и слушал, как Дурсли обсуждают ужин, который состоится вечером, представляя, что он скажет Мейсонам, когда вдруг раздался небольшой хлопок. Что-то — он не мог разглядеть, что именно — появилось в его комнате. Это было маленькое и отдаленно напоминало человека, но, безусловно, им не было. Ни у одного человека не было такой большой головы и таких тонких конечностей.       Гарри вздрогнул и сжался, отодвигаясь от существа, но не закричал. Во-первых, он не собирался злить Дурслей, а во-вторых, он не говорил почти неделю, поэтому его горло немного отвыкло.       Запах существа был ошеломляющим. Он не осознавал, насколько сильным стало его магическое чутье, или, возможно, дело было в том, что в течение месяца он ощущал только свою собственную магию, но в любом случае, запах этого существа был таким же сильным, как от всего Косого переулка сразу. При этом запах был приятный – как от яблочного пирога.       — Гарри Поттер? — писклявым голосом спросило существо.       Гарри сглотнул и кивнул.       — Да, — прохрипел он. — Кто ты?       — Добби, домовой эльф, сэр, — ответило существо. У него действительно была очень большая голова... или это были его уши? Гарри было трудно разобрать.       — Что такое домовой эльф? — тихо спросил Гарри.       Добби, похоже, понял, что Гарри в данный момент не может выносить громких звуков, и ответил тихим писком.       — Мы убираем и ухаживаем за волшебниками, — тихо сказал Добби.       — Понятно, — ответил Гарри. — Хотите присесть? Чем я могу вам помочь?       Эльф, казалось, завибрировал, но Гарри не смог прочесть его выражение и вздрогнул.       Эльф перестал вибрировать. Запах яблочного пирога был смешан с запахом помидоров.       Я теперь чувствую эмоции? Прекрасно. Он злится?       — Вы не должны возвращаться в Хогвартс, сэр, — сказал Добби.       Гарри прижался к стене еще сильнее.       Был ли этот эльф каким-то посланником из школы? Была ли раскрыта его магия?       Собирались ли они оставить его здесь?       — Почему нет?       — Гарри Поттер должен оставаться там, где он в безопасности. Если Гарри Поттер вернется в Хогвартс, он окажется в смертельной опасности.       — Добби, — сказал Гарри, наполовину облегченный тем, что это не было уведомлением об исключении из школы, доставленным эльфом. — Я рад, что ты меня предупреждаешь. Но ты же понимаешь — ты же понимаешь — я должен вернуться.       Гарри сглотнул.       — Я думаю, я могу умереть здесь, — прошептал он. — И я бы предпочёл умереть там, чем в этой комнате.       — Понимаю, Гарри Поттер, — сказал эльф. Запах помидоров становился всё более невыносимым. — Понимаю.       — Было приятно с тобой поговорить, — искренне сказал Гарри. — Но я боюсь, они могут тебя услышать.       — До свидания, Гарри Поттер, — прошептал эльф.       Затем он исчез с еще одним небольшим хлопком.       Гарри откинулся на кровать и уснул. Дурсли забыли принести ему ужин.