Карминный шелк и золотые цепи

Эта ночь должна была закончиться падением. Се Лянь уже чувствовал на губах вкус этого падения — терпкий, соленый, отдающий медью и диким желанием. Он сделал шаг к ложу, увлекая за собой Хуа Чэна, чей черный взгляд уже затянула поволока первобытного голода. Но у реальности, выкованной из долга и политики, были свои планы. В тяжелые, окованные медью двери покоев ударили. Три коротких, резких стука, прозвучавших в звенящей тишине спальни как выстрелы. Се Лянь замер. Воздух в легких превратился в стекло. — Ваше Высочество! — голос Му Цина по ту сторону дверей был напряженным, лишенным привычной язвительной протяжности. — Срочное донесение от северных застав. Замечено передвижение конницы эмирата Ветров. Совет требует вашего присутствия. Немедленно. Иллюзия рухнула. Хрустальный купол, который они на несколько минут возвели вокруг себя в этой комнате, разлетелся вдребезги, осыпав Се Ляня ледяными осколками. Он медленно закрыл глаза, чувствуя, как адреналин и похоть в крови сменяются знакомым, свинцовым грузом ответственности. Он — владыка. Оазис Сяньлэ не спит, и его правитель не имеет права на слабость. Се Лянь отпустил руку Хуа Чэна. Это простое физическое действие потребовало от него усилий, сравнимых с попыткой сдвинуть гору. Хуа Чэн, стоявший перед ним на коленях, медленно поднял голову. В его единственном глазу мелькнуло что-то темное, опасное — смесь разочарования и холодной ярости на тех, кто посмел прервать их. Но уже в следующую секунду маска покорного артиста вернулась на свое место. — Я ухожу, — голос Се Ляня прозвучал сухо, по-военному четко. Он отвернулся, подхватывая с кресла свой тяжелый верхний халат. — Стража проводит тебя в гостевые покои восточного крыла. Тебе запрещено покидать их без моего приказа. Он не смотрел на танцовщика. Если бы посмотрел, то не смог бы уйти. Последующие четыре дня превратились для Се Ляня в изощренную, выматывающую пытку. Угроза на северных границах оказалась маневрами отрядов наемников, но разбирательства потребовали времени. Дни шейха слились в бесконечную череду советов над картами, отчетов шпионов и допросов. Но как бы сильно он ни загружал свой мозг политикой, его тело отказывалось забывать. Каждую ночь, возвращаясь в свои пустые покои, Се Лянь чувствовал запах. Фантомный аромат мирры, розы и мужского пота, который, казалось, въелся в сами стены. Он ложился на огромную кровать и часами смотрел в потолок, чувствуя, как ноет внизу живота. Его руки помнили жар чужой кожи, а губы — жесткость того, украденного поцелуя. Он избегал восточного крыла. Он пытался убедить себя, что это было лишь минутное помутнение рассудка, вызванное усталостью. Что ему не нужен какой-то безродный танцовщик, чтобы доказать себе свою власть. Но на пятый день, когда на Совете Му Цин в очередной раз завел монотонную речь о налогах на шелк, Се Лянь поймал себя на том, что смотрит на тонкие запястья визиря и представляет на них тяжелые золотые браслеты в виде змей. Струна лопнула окончательно. Вечером того же дня он отдал приказ. В покоях горела лишь пара светильников, бросая на мозаичный пол длинные, дрожащие тени. Воздух был густым от аромата благовоний. Се Лянь сидел на низком диване, обитом бархатом, раскинув руки по спинке. На нем были простые, свободные одежды из черного шелка — резкий контраст с его привычным ослепительно-белым образом святого правителя. Сегодня он не хотел быть святым. Двери бесшумно открылись, и стража впустила Хуа Чэна. Танцовщик вошел мягким, скользящим шагом. На нем снова были те самые карминные шелка, полупрозрачные, струящиеся, скрывающие ровно столько, чтобы сводить с ума. За эти несколько дней он не утратил ни капли своей хищной грации. Скорее наоборот — ожидание в четырех стенах сделало его еще более напряженным, готовым к прыжку. Он остановился в центре комнаты, сложил руки на груди и низко поклонился. — Ваше Высочество желает, чтобы я станцевал? — его голос был тихим, с той самой едва уловимой издевкой, которую мог расслышать только Се Лянь. — Да, — коротко ответил шейх. Его голос был хриплым. — Только для меня. Никакой музыки не было. В тишине покоев раздался лишь тихий, металлический звон массивных золотых браслетов на запястьях Хуа Чэна. И он начал двигаться. Это было медленнее, чем в тронном зале. Интимнее. Каждое движение его бедер, каждый перекат мышц на животе был похож на вызов, брошенный лично Се Ляню. В тишине был слышен лишь шорох ткани и тяжелое дыхание их обоих. Хуа Чэн не сводил с шейха глаза. Он гипнотизировал его, втягивая в свою орбиту, заставляя забыть о том, кто здесь правитель, а кто — игрушка. Он приближался дюйм за дюймом. Золотые монеты на его поясе тихо позвякивали, отбивая ритм пульса Се Ляня. Когда между ними остался всего шаг, Хуа Чэн плавно, словно вода, стекающая по камням, опустился на колени. Его лицо оказалось на уровне бедер сидящего Се Ляня. Танцовщик поднял руки, и его пальцы, унизанные кольцами, едва ощутимо коснулись коленей шейха. Се Лянь вздрогнул, но не отодвинулся. Руки Хуа Чэна скользнули выше, по черному шелку брюк. Движение было медленным, мучительно-дразнящим. Он гладил внутреннюю сторону бедер Се Ляня, поднимаясь всё выше, пока его большие пальцы не оказались в опасной близости от паха. При этом Хуа Чэн чуть подался вперед, прижимаясь щекой к напряженным мышцам бедра Се Ляня. Жар его дыхания проникал сквозь ткань, обжигая кожу. В этой позе было абсолютное, почти религиозное благоговение. Хуа Чэн склонился перед ним, как перед алтарем. Но в то же время, это была самая откровенная, грязная провокация, которую Се Лянь когда-либо испытывал. Танцовщик знал, какую власть он имеет в этот момент, и упивался ею. — Ты играешься, — выдохнул Се Лянь, его пальцы впились в подлокотники дивана. Хуа Чэн поднял голову, не убирая рук. Его губы растянулись в лукавой, лисьей усмешке. — Разве не этого желает мой господин? — прошептал он, и его пальцы чуть сильнее надавили на внутреннюю сторону бедра, от чего Се Лянь глухо, неконтролируемо застонал. Тормоза сорвало. Се Лянь подался вперед, вплел пальцы в густые черные волосы танцовщика и рывком поднял его с колен. Хуа Чэн даже не сопротивлялся. Он рассмеялся — тихо, бархатно, прямо в губы шейху, когда тот впился в него поцелуем. Это было похоже на столкновение двух лавин. Се Лянь целовал его жадно, зло, пытаясь вернуть себе контроль, доказать свою власть. А Хуа Чэн поддавался, таял в его руках, отвечая с такой всепоглощающей страстью, что у Се Ляня кружилась голова. Шейх толкнул его назад. Хуа Чэн споткнулся о край ковра и, увлекая за собой Се Ляня, повалился на огромную кровать. Белые простыни смялись под их весом. Се Лянь навис над ним, придавив своим телом. В его глазах горел темный, первобытный огонь. Он схватил тонкую газовую ткань карминной накидки Хуа Чэна и с силой рванул ее в стороны. Ткань с треском лопнула, разрываясь пополам. Следом полетел пояс с монетами, с глухим звоном ударившись о мраморный пол. Тонкие шелковые шаровары были стянуты и отброшены в сторону с такой же безжалостной решимостью. Хуа Чэн оказался перед ним абсолютно голым. Его тело в неровном свете ламп было произведением искусства. Золотистая кожа, покрытая испариной, резкий рельеф мышц, россыпь старых шрамов на груди. И уже налившийся кровью, тяжелый член, который не оставлял никаких сомнений в том, насколько сильно танцовщик возбужден. Се Лянь замер. На секунду его захлестнула волна древнего, въевшегося в подкорку стыда. Он — святой правитель. Он не должен смотреть на это. Он не должен желать этого так сильно, что у него дрожат руки. Но Хуа Чэн, словно прочитав его мысли, не дал ему времени на рефлексию. — Ваше Высочество стесняется? — мурлыкнул танцовщик. В его голосе не было ни капли смущения от собственной наготы. Напротив, он словно надел ее как доспех. Лежа на спине, Хуа Чэн медленно, изящно согнул ногу в колене. Он провел ступней по бедру Се Ляня, который всё еще стоял над ним на коленях, полностью одетый. Пальцы ноги Хуа Чэна скользнули выше, нагло надавливая прямо на пах шейха, где сквозь черный шелк уже явно вырисовывалась жесткая проблема Се Ляня. Шейх шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Ты... — начал было он, но слова застряли в горле. Хуа Чэн улыбнулся. Он чуть развел ноги, демонстрируя себя во всей красе. И, не отрывая взгляда от лица Се Ляня, его длинные, унизанные золотыми кольцами пальцы сомкнулись на собственном члене. Он начал медленно, ритмично двигать рукой, скользя по влажной от предвкушения плоти. Его грудь тяжело вздымалась, а из полуоткрытых губ вырвался тихий, протяжный стон, от которого у Се Ляня волосы встали дыбом. — Посмотри, гэгэ, — прошептал Хуа Чэн, его голос дрожал от напряжения. — Посмотри, как сильно я тебя хочу. Это было невыносимо. Лисица. Чертов пустынный лис, который знал, как сломать любую волю. Се Лянь с рычанием перехватил руку Хуа Чэна, жестко прижимая ее к матрасу. — Хватит, — голос шейха был низким, властным. Он не позволит этому мальчишке играть с ним. Он здесь правитель. — Я решаю, когда и как. Се Лянь дотянулся до прикроватного столика, где стояла заранее подготовленная керамическая баночка с дорогим розовым маслом. Он бросил ее на грудь Хуа Чэна. — Подготовь себя, — приказал Се Лянь, пытаясь вернуть себе статус хозяина в этой постели. — Я хочу видеть, как ты это делаешь. Но Хуа Чэн лишь тихо рассмеялся. Его смех был глубоким, полным какой-то скрытой, темной радости. Вместо того чтобы послушно потянуться за маслом, Хуа Чэн сделал резкий выпад. Его гибкое, сильное тело сработало как пружина. Он перехватил запястье Се Ляня, рванул его на себя и, пользуясь секундным замешательством шейха, опрокинул его на спину. В следующее мгновение Хуа Чэн уже сидел верхом на бедрах Се Ляня. — Шейх не должен ждать наслаждения, когда требует его, — прошептал Хуа Чэн, нависая над ним. Его черные волосы упали вперед, создавая интимный шатер над их лицами. — Я уже подготовился, Ваше Высочество. Я всегда готов для вас. Се Лянь был ошеломлен. Этот переход инициативы был таким стремительным и естественным, что он даже не успел возмутиться. Руки Хуа Чэна, горячие и уверенные, легли на грудь Се Ляня. Он начал распускать завязки черного халата. Его движения были лишены той издевательской грации, что была в танце. Сейчас в них читалось жадное, отчаянное нетерпение. Ткань раздвинулась, обнажая бледную, тренированную грудь правителя. Хуа Чэн смотрел на эту кожу так, словно это была величайшая святыня в мире. Он провел ладонями по ключицам Се Ляня, по мышцам пресса, впитывая каждый изгиб. Его дыхание обжигало кожу. Он наклонился ниже, его лицо оказалось в дюйме от губ Се Ляня. Шейх подался навстречу, ожидая поцелуя, но Хуа Чэн в последний момент отвернул голову. — Безродный танцовщик не смеет целовать владыку в губы, — прошептал Хуа Чэн, и в его голосе прозвучала горечь, смешанная с насмешкой над условностями, которые Се Лянь сам же и возвел. Вместо этого губы Хуа Чэна коснулись шеи Се Ляня, спускаясь ниже, к груди, оставляя за собой дорожку влажного огня. Он стянул с Се Ляня штаны, отбрасывая их на пол. Теперь они оба были обнажены. Хуа Чэн сполз ниже по телу шейха. Он устроился между разведенных ног Се Ляня, обхватил его твердый, пульсирующий член рукой. Он не опустил глаз. Даже сейчас, собираясь взять его в рот, Хуа Чэн продолжал смотреть прямо в глаза Се Ляня своим единственным, темным глазом, в котором плескалась абсолютная, фанатичная преданность. Он облизал губы и медленно, влажно принял головку в рот. Се Лянь выгнулся дугой, его затылок впечатался в подушки. Из его горла вырвался рваный, хриплый стон. Ощущения были слишком острыми. Хуа Чэн не просто брал его, он делал это с таким мастерством и отдачей, словно это было смыслом его существования. Горячий, влажный рот, скользящий язык, легкое касание зубов — всё это сводило Се Ляня с ума, стирая в порошок остатки его выдержки. Но смотреть на то, как этот невероятный, гордый мужчина стоит перед ним на коленях, заглатывая его член, и при этом не сводит с него глаз... Это было слишком. Это было невыносимо прекрасно и грязно одновременно. Се Лянь не выдержал. Он резко сел, схватил Хуа Чэна за черные пряди на затылке и с силой оттащил от себя. Танцовщик издал сдавленный звук, но не стал сопротивляться. Се Лянь потянул его вверх и впечатался своими губами в его влажные, припухшие губы. Это был уже не поцелуй, это была битва. Се Лянь проникал языком глубоко в рот Хуа Чэна, пробуя на вкус свою же собственную влагу, смешанную со вкусом этого дикаря. Хуа Чэн ответил с такой же яростью. Он обхватил плечи шейха, вжимаясь в него всем телом, и громко, откровенно застонал прямо в поцелуй. Этот звук — неприкрытый, дикий, полный абсолютного подчинения и страсти стон — стал последней каплей. Он рывком перевернул Хуа Чэна, впечатывая его лопатки в матрас. Танцовщик тяжело дышал, его грудь вздымалась, а глаза блестели от возбуждения. Се Лянь навис над ним и развел его бедра в стороны, устраиваясь между ними. Пальцы шейха, дрожащие от нетерпения, скользнули вниз, к узкому кольцу мышц между ягодицами Хуа Чэна. Он коснулся входа и замер. Его пальцы встретили гладкую, податливую и скользкую плоть. Хуа Чэн не лгал. Он и правда подготовился. Он знал, чем закончится эта ночь, и заранее растянул себя, чтобы принять правителя без задержек. Се Лянь посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде теперь не было ни стыда, ни сомнений. Только абсолютная, непоколебимая власть. Он наклонился к самому уху Хуа Чэна и прошептал, обдавая его кожу горячим дыханием: — В следующий раз я сам тебя подготовлю. Тебе запрещено делать это без меня. Понял? Это был приказ. Жесткий, собственнический приказ властителя, который забирает себе не только тело, но и право на любые действия с этим телом. Хуа Чэн вздрогнул. Его зрачок расширился, затопив почти всю радужку. Он закусил нижнюю губу до крови, закинул руки за голову, демонстрируя свою абсолютную, добровольную беззащитность перед ним. — Мое тело принадлежит только вам, Ваше Высочество, — прохрипел он, и в его голосе звенела фанатичная эйфория. — Только вы решаете, что с ним делать. Возьмите его. И Се Лянь взял. Он пристроился к влажному входу, обхватил узкие бедра Хуа Чэна руками и, сделав глубокий выдох, толкнулся вперед. Хуа Чэн резко дернулся. Его пальцы, закинутые за голову, вцепились в шелковую обивку изголовья. Несмотря на подготовку, размер Се Ляня был впечатляющим, и вторжение заставило танцовщика задохнуться. Он зажмурился, его лицо исказилось от боли, смешанной с удовольствием, по шее выступили капли пота. Се Лянь замер, дав ему время привыкнуть. Он стиснул челюсти, борясь с желанием вломиться в него до конца, разорвать эту узкую, обжигающую плоть своими толчками. Но он ждал. Он смотрел, как мышцы Хуа Чэна медленно расслабляются, принимая его, как дыхание танцовщика выравнивается. Хуа Чэн открыл глаз. В нем стояли слезы, но на губах играла безумная улыбка. Он сам подался бедрами навстречу, насаживаясь на Се Ляня глубже. — Не останавливайся, — выдохнул он. Се Лянь больше не сдерживался. Он начал двигаться. Сначала медленно, выверяя глубину каждого толчка, наслаждаясь тем, как тугое, горячее нутро Хуа Чэна сжимается вокруг его члена, даря немыслимое наслаждение. Но с каждым движением темп нарастал. Страсть, подавляемая годами, вырвалась на свободу, превращая святого правителя в дикого зверя. Се Лянь перехватил одну ногу Хуа Чэна, закинул ее себе на плечо, максимально открывая доступ, и начал трахать его жестко, безжалостно. В огромной спальне раздались гулкие, влажные шлепки кожи о кожу. Бедра Се Ляня с силой ударялись о ягодицы Хуа Чэна. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Каждый удар выбивал из танцовщика стон. Хуа Чэн не пытался сдерживаться, не пытался играть в скромность. Он стонал громко, откровенно, запрокидывая голову, подставляя изгиб шеи. Его голос, хриплый и надломленный, был лучшей музыкой, которую Се Лянь когда-либо слышал. — Быстрее... — просил Хуа Чэн, царапая простыни. — Гэгэ, пожалуйста... жестче! И Се Лянь подчинялся этой мольбе, которая на самом деле была приказом. Он сам начал постанывать сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как напряжение в паху скручивается в тугую пружину. Жар внутри Хуа Чэна был невыносим, он плавил сознание. Шейх опустил ногу танцовщика. Он подался вперед, подхватил Хуа Чэна под упругие ягодицы, приподнимая его над постелью, и вошел в него на всю длину, ударяясь о самую простату. Хуа Чэн вскрикнул, его тело выгнулось, как натянутый лук. Он мгновенно обхватил талию Се Ляня обеими ногами, скрестив лодыжки у него за спиной, прижимаясь к нему так плотно, что между их телами не осталось ни миллиметра пространства. Се Лянь наклонился и впился в его губы глубоким, отчаянным поцелуем. Для Хуа Чэна этот поцелуй стал ударом молнии. В культуре пустыни и гаремов поцелуи в губы во время соития были редкостью. Они означали интимность, равенство, любовь — то, что предназначалось только законным женам. Танцовщиков, наложников использовали для удовольствия, но их не целовали так. Почувствовав этот поцелуй, почувствовав, как Се Лянь делится с ним своим дыханием на пике животного акта, Хуа Чэн сломался. Вся его игра, вся его маска дерзкого соблазнителя слетела. Он обхватил Се Ляня за широкие плечи, впиваясь ногтями в его кожу, и ответил на поцелуй с такой отчаянной, фанатичной нежностью, что у Се Ляня замерло сердце. Они двигались в едином, бешеном ритме. Комната наполнилась звуками тяжелого дыхания, влажных шлепков и приглушенных стонов. Се Лянь трахал его с первобытной яростью, вбивая в матрас, а Хуа Чэн принимал каждый толчок, как благословение. Чувствуя приближение оргазма, Хуа Чэн инстинктивно опустил руку между их телами, пытаясь обхватить свой собственный член, из которого уже сочилась предсеменная жидкость. Но пальцы Се Ляня, как стальной капкан, перехватили его запястье. Шейх жестко прижал руку танцовщика к матрасу. — Нет, — выдохнул Се Лянь, не сбавляя темпа. Его голос вибрировал от напряжения. — Ты кончишь только от моего члена. Понял? Только от меня. Слова ударили по Хуа Чэну сильнее плети. Его глаз расширился в абсолютном, фанатичном восторге. Быть подчиненным до такой степени, быть настолько во власти своего божества... Хуа Чэн закусил губу так сильно, что по подбородку стекла капля крови. Его тело забила крупная дрожь. Внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Се Ляня, массируя его с невероятной силой. — Ваше... Высочество... Се Лянь! — выкрикнул Хуа Чэн. Без единого прикосновения к собственному члену, только от давления внутри Хуа Чэн кончил. Его семя густыми белыми толчками выплеснулось на его собственный живот и бедра Се Ляня. Он задыхался, его тело содрогалось в спазмах сильнейшего оргазма, руки бессильно упали на подушки. Эти сокращения внутри него стали для Се Ляня последним рубежом. Шейх сел на пятки, выпрямив спину. Он жестко, до синяков сжал пальцами узкую талию Хуа Чэна. Сделал три мощных, глубоких толчка, вбивая танцовщика в матрас, и с глухим, рычащим стоном излился глубоко внутрь него. Горячее семя наполнило нутро Хуа Чэна, и от этого ощущения танцовщик, еще не отошедший от собственного оргазма, тихо заскулил, жмурясь от невыносимого удовольствия. Се Лянь тяжело дышал, нависая над ним. Капли пота срывались с его подбородка и падали на золотистую грудь Хуа Чэна. Шейх медленно открыл глаза, глядя на человека под собой. Танцовщик лежал распластанный, опустошенный, грязный и абсолютно прекрасный в своей покорности. Его красный шелк валялся на полу, разорванный в клочья. Се Лянь понимал, что этой ночью он перешел черту, за которой возврата к прежней жизни святого правителя уже не будет. Он пустил пустынного лиса в свою золотую клетку. Но глядя на то, с каким обожанием единственный темный глаз Хуа Чэна смотрит на него сквозь разметавшиеся волосы, шейх впервые за долгие годы почувствовал, что он... жив.