Карминный шелк и золотые цепи

Первое утро пахло розами, пролитым маслом и остывающим потом. Когда Се Лянь открыл глаза, тяжелые золотые шторы на стрельчатых окнах еще не пропускали солнце. Покои тонули в густом, сизом полумраке. Внутренний двор спал. Было слышно только, как журчит вода в мраморном бассейне и где-то далеко, за крепостными стенами, кричит ночная птица. Се Лянь лежал неподвижно. Простыни под ним были измяты, сбиты в тяжелые узлы. Черный шелк его собственного халата валялся на полу, смешавшись с обрывками карминной ткани. Той самой, которую он вчера лично рвал руками, теряя последние остатки своего святого терпения. Рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо, спал Хуа Чэн. Без своей вуали, без звенящих браслетов и вызывающей ухмылки он казался непривычно уязвимым. Иссиня-черные волосы разметались по белой подушке, путаясь в складках ткани. Черная повязка съехала чуть в сторону, обнажая бледный шрам на левом веке. Правый глаз был плотно закрыт. Длинные густые ресницы подрагивали во сне. Се Лянь осторожно, стараясь не разбудить, перевел дыхание. Его тело отозвалось приятной, тяжелой усталостью. Мышцы паха и бедер слегка ныли, напоминая о каждом толчке, о том, как грубо и жадно он вбивал этого мужчину в матрас всего несколько часов назад. На его собственной бледной коже виднелись багровые отметины — следы пальцев Хуа Чэна, который хватал его за плечи, когда кончал от одного лишь голоса шейха. Се Лянь посмотрел на его лицо. И внутри него, где-то под ребрами, с тихим щелчком провернулся тяжелый замок. Он понял, что не отпустит его. Это не было просто желанием продлить удовольствие. Это было что-то другое, более темное и глубокое. Своеобразное шестое чувство воина, который видит перед собой редкое, бесценное оружие. Или зверя, который нашел свою пару и теперь готов перегрызть горло любому, кто просто посмотрит в эту сторону. Се Ляню казалось, что если Хуа Чэн сейчас уйдет обратно в свои раскаленные пески, то вместе с ним из этого дворца уйдет сама жизнь. Снова останется только холодный мрамор, сухие отчеты визирей и стерильное, удушающее одиночество. Хуа Чэн зашевелился. Он медленно открыл правый глаз, и в его глубине мгновенно, без всякого перехода от сна к бодрствованию, вспыхнуло то самое фанатичное, обжигающее обожание. — Гэгэ, — тихо прохрипел он. Его голос после ночи стонов был совсем низким. Он не попытался отстраниться. Напротив, он подполз ближе, прижимаясь щекой к груди Се Ляня, прямо туда, где бешено стучало сердце шейха. Се Лянь запустил пальцы в его жесткие черные волосы. Погладил по затылку. — Хуа Чэн, — произнес Се Лянь, и его собственный голос показался ему чужим. В нем было слишком много собственничества. — Оставайся во дворец Сяньлэ. Хуа Чэн замер. Его дыхание на секунду прервалось. — Гэгэ хочет, чтобы я танцевал для него каждый вечер? — в голосе танцовщика снова проскользнула привычная, лисья издевка, но Се Лянь чувствовал, как сильно напряглись мышцы на его спине. — Нет, — Се Лянь повернулся на бок, нависая над ним. Его взгляд был серьезным, лишенным мягкости. — Я хочу ввести тебя в свой гарем. Объявить тебя своим фаворитом. Тебе больше не придется бродяжничать по пустыне. У тебя будет всё. Золото, шелк, слуги. Моя защита. Это было самое честное и прямое предложение, на которое Се Лянь был способен. Для безродного артиста это был билет на вершину мира. Жизнь в роскоши, статус, о котором другие могли только молить на коленях. Хуа Чэн смотрел на него долго. Его единственный глаз сканировал лицо Се Ляня, ловя каждую деталь. В этой темноте не было радости или торжества. Там была глубокая, древняя тоска. Танцовщик медленно поднял руку. Его пальцы, лишенные колец, осторожно коснулись щеки Се Ляня. — Гэгэ так добр, — тихо сказал он, и его губы тронула печальная улыбка. — Но я должен отказаться. Се Лянь нахмурился. Его уязвленная гордость шейха на секунду подняла голову. Отказаться? Отказаться от того, что предлагает сам правитель Сяньлэ? — Почему? — сухо спросил он. — Тебе мало того, что я даю? — Мне достаточно одного взгляда гэгэ, — Хуа Чэн качнул головой, его пальцы соскользнули на шею Се Ляня, едва ощутимо поглаживая кожу там, где бился пульс. — Но дикая птица не выживет в клетке для жен. Гарем — это место для покорных. А я не умею быть покорным со всеми, гэгэ. Только с тобой. Если ты закроешь меня там, я просто задохнусь. Позволь мне остаться... просто твоим танцовщиком. Твоей тенью. Он лгал. Се Лянь чувствовал это своим обостренным чутьем правителя. За этими красивыми словами о свободе скрывалось что-то еще. Какая-то тайна, которую Хуа Чэн охранял жестче, чем свою жизнь. Но танцовщик смотрел на него с такой умоляющей, отчаянной преданностью, что Се Лянь не смог разозлиться. Он не знал, что у Хуа Чэна была своя миссия. Что он пришел в этот дворец не ради золота, а ради крови. И что статус официального наложника связал бы его по рукам и ногам, лишив возможности действовать скрытно. — Хорошо, — медленно произнес Се Лянь, перехватывая его ладонь и крепко сжимая ее. — Ты не будешь в гареме. Но ты останешься здесь. Хуа Чэн улыбнулся — на этот раз искренне, горячо — и снова прижался лбом к его руке. Се Лянь уступил. Но именно в этот момент на шее Хуа Чэна начал затягиваться первый, пока еще невидимый узел шелковой удавки. Шейх решил, что если он не может защитить этого человека с помощью законов гарема, он защитит его своей собственной, абсолютной властью. Прошел месяц. Медовый месяц, как шептались в темных углах дворца слуги. Время, когда идеальный мир шейха Сяньлэ окончательно раскололся на "до" и "после". Се Лянь выделил Хуа Чэну лучшие покои в восточном крыле — Яшмовый павильон. Это место раньше предназначалось для самых почетных гостей королевской крови. Из его окон открывался вид на личный сад шейха, а стены были выложены редкой мозаикой из лазурита и бирюзы. Каждое утро в павильон отправлялись слуги, нагруженные подносами. Се Лянь осыпал своего любовника подарками с какой-то лихорадочной, несвойственной ему щедростью. Тончайший египетский хлопок, шелк из далеких восточных стран, благовония, которые стоили дороже, чем вес их пепла в золоте. На запястьях Хуа Чэна появились новые браслеты, инкрустированные рубинами цвета свежей крови. Но вместе с роскошью пришла и охрана. Се Лянь приставил к Яшмовому павильону десяток лучших гвардейцев из своей личной сотни. Официально — для безопасности драгоценного гостя. Неофициально — они следили за каждым шагом Хуа Чэна. Ему было разрешено гулять по саду, но всегда под присмотром. Ему было запрещено покидать территорию дворца. Се Лянь сам не мог объяснить себе эту одержимость. Какое-то внутреннее, животное чутье постоянно твердило ему: Хуа Чэна нужно спрятать. Его нужно закрыть. Вокруг него бродят хищники. Шейх думал, что спасает своего хрупкого, прекрасного танцовщика от жестокого мира дворцовых интриг. Он не понимал, что запирает в клетку волка, чьи клыки были гораздо острее, чем у всех его визирей вместе взятых. Сам Се Лянь медленно утопал в этом человеке. На заседаниях Совета он ловил себя на том, что совершенно не слышит, о чем говорит Му Цин. Перед его глазами стояла картина: Хуа Чэн, раскинувшийся на белых простынях, его смуглая нога, скользящая по бедру Се Ляня, и тихий, хриплый стон, вырывающийся из его рта. Правитель Сяньлэ, который раньше был образцом сосредоточенности, теперь считал минуты до окончания дел, чтобы сбежать в восточное крыло. Двор реагировал на это с растущим, глухим ужасом. — Это какой-то бред, Ваше Величество! — Фэн Синь ввалился в личный кабинет Се Ляня, даже не постучав. Он с грохотом опустил на дубовый стол отчет о патрулировании границ, но его лицо выражало совсем не заботу о рубежах. Генерал был багровым от злости. — Какого хуя происходит? Твоя личная гвардия... лучшие парни, с которыми мы прошли пустыню, теперь стоят на карауле у дверей шлюхи! Они охраняют бродяжку в красных шмотках! По дворцу уже слухи ходят, что ты приворожен! Се Лянь даже не поднял глаз от документов. Он медленно вывел подпись на свитке. — Фэн Синь, следи за языком, — тихо сказал он. В его голосе не было гнева, только та самая стальная, холодная уверенность, которая пугала генерала больше всего. — Хуа Чэн — мой гость. И он находится под моей личной защитой. — Гость?! — Фэн Синь так сильно сжал кулаки, что костяшки побелели. — Да этот твой "гость" смотрит на всех нас так, словно примеривается, как сподручнее перерезать нам глотки! Он опасен, Се Лянь! Я чую это. Мои парни чуют это. От него прет кровью и пустыней. А ты запер его у себя под боком и думаешь, что приручил котенка! В этот момент в кабинет бесшумно, как змея, скользнул Му Цин. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и прошел к столу, на ходу перебирая свои неизменные черные четки. На его бледном лице играла холодная, язвительная ухмылка. — Наш доблестный генерал, как всегда, выражается излишне топорно, — Му Цин присел на край кресла, расправив складки своего дорогого визирьского халата. — Но в его словах есть зерно истины, Ваше Высочество. Ситуация становится деликатной. Вы оставили этого... артиста подле себя, но не ввели его в гарем. Он не имеет официального статуса. Знать в недоумении. Эмиры соседних государств начинают задавать вопросы. Му Цин сделал паузу, пристально глядя на Се Ляня. — И самое главное. У вас до сих пор нет наследника. Совет надеялся, что после праздника вы обратите внимание на дочерей благородных родов Сяньлэ. Вместо этого вы проводите все ночи в Яшмовом павильоне с мужчиной без имени и прошлого. Это политическая катастрофа. Если это продолжится, Владыка Цзюнь У может посчитать, что вы теряете контроль над оазисом. При упоминании Цзюнь У Се Лянь наконец поднял голову. Его глаза сузились, превратившись в два лезвия. — Му Цин, — произнес он, и воздух в комнате мгновенно похолодел. — Моя постель — это единственное место в этом государстве, которое не принадлежит Совету. Я сам решу, с кем мне спать и от кого иметь детей. Если кто-то из эмиров имеет вопросы — пусть придет и задаст их мне лично. Мой меч всё еще помнит, как отвечать на такие вопросы. Му Цин выдержал его взгляд, лишь слегка поджал губы. Он закатил глаза — жест, который выражал всё его отношение к "наивному упрямству" шейха. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — сухо ответил визирь. — Мое дело — предупредить. Казна пока справляется с расходами на рубиновые браслеты, но терпение знати — ресурс не восполняемый. Когда советники ушли, оставив Се Ляня одного, он устало потер переносицу. Он знал, что они правы. С точки зрения политики его поведение было безумием. Он рушил собственную репутацию святого, которую выстраивал годами. Но каждый раз, когда он вспоминал горячее тело Хуа Чэна, его шелковистую кожу под своими пальцами и то, как этот гордый хищник плавился под ним в постели, вся политика казалась ему мелкой, ничтожной пылью. В полдень в его покои без предупреждения ворвался Ши Цинсюань. Посол эмирата Ветров был, как всегда, похож на яркую тропическую птицу в своих развевающихся зеленых шелках. В руках он держал огромный кувшин из темного стекла и два золотых кубка. — Се Ля-а-ань! — радостно закричал он, бесцеремонно падая на диван прямо рядом с шейхом. — Оставь ты эти свои скучные бумажки! Я принес потрясающее вино из западных долин. Настоящий нектар! И вообще, мне скучно, а весь твой дворец так уморительно гудит, что я просто не мог не прийти! Се Лянь невольно улыбнулся. Цинсюань был одним из немногих, кто не боялся его статуса и общался с ним как с обычным человеком. — Привет, Цинсюань, — Се Лянь отложил перо. — Я вижу, ты снова проигнорировал стражу на входе. — Ой, да брось! Твой Фэн Синь так забавно матерится, когда я прохожу мимо, что это уже стало моим любимым развлечением, — Цинсюань плеснул густого, рубинового вина в кубки и один сунул Се Ляню. — Ну, рассказывай! Кто этот таинственный дьявол в красном, который заставил нашего целомудренного шейха забыть про весь мир? Весь город только об этом и говорит! Половина моих коллег-послов лопаются от зависти, а вторая половина уверена, что тебя околдовали. Се Лянь сделал глоток. Вино было терпким, сладким, оно приятно обожгло горло. — Его зовут Хуа Чэн, — тихо сказал он. — И никто меня не околдовывал, Цинсюань. Он просто... другой. — О-о, я видел его танец на празднике! — Цинсюань заболтал ногами, его глаза загорелись азартным огнем. — Это было чертовски горячо, Се Лянь! Я бы и сам не отказался от такого... кхм, собеседника. Но ты, конечно, превзошел сам себя. Запереть его в Яшмовом павильоне, обложить стражей... Да это же настоящая восточная драма! Ты ведешь себя как безумный собственник. Се Лянь нахмурился, глядя в свой кубок. — Я просто защищаю его. Ты же знаешь, каков наш двор. Если бы я оставил его среди обычных артистов, его бы уже давно отравили или продали в рабство из-за зависти. Цинсюань вдруг перестал улыбаться. Он отставил свой кубок и посмотрел на Се Ляня серьезным, проницательным взглядом, который редко демонстрировал на публике. — Се Лянь. Ты умный мужчина, но сейчас ты слеп, как новорожденный верблюжонок, — мягко сказал посол. — Ты думаешь, что защищаешь его. Но ты когда-нибудь смотрел на эту ситуацию его глазами? Ты надел на него золотой ошейник. Окружил его парнями с мечами. Для человека, который пришел из вольной пустыни, этот твой прекрасный павильон — просто дорогая, роскошная тюрьма. Будь осторожен. Дикие звери не живут долго на цепи. Они либо ломаются и умирают, либо перегрызают горло своему хозяину, когда тот теряет бдительность. Слова Цинсюаня неприятным, холодным уколом отозвались в груди Се Ляня. Но он быстро отогнал эту мысль. Хуа Чэн сам сказал, что хочет остаться. Он сам добровольно опускался перед ним на колени. Вечером Се Лянь пошел в Яшмовый павильон. Он отпустил стражу у дверей, приказав им отойти на приличное расстояние. Ему хотелось побыть с Хуа Чэном наедине, без лишних ушей. Когда он вошел, в комнате было тихо. Хуа Чэн сидел у открытого окна, поджав одну ногу под себя. На нем был легкий халат из белого хлопка — один из подарков Се Ляня, — который контрастировал с его смуглой кожей. На его шее блестело тонкое золотое ожерелье, а длинные черные волосы были небрежно перехвачены красной лентой. Он смотрел на небо. Там, за окном, догорали последние лучи заката, окрашивая пустыню в багровые и золотые тона. Се Лянь замер в дверях, наблюдая за ним. Хуа Чэн выглядел спокойным, идеальным любовником, который преданно ждет своего господина. Но шейх, с его опытом воина, заметил детали, которые пропустил бы обычный человек. Мышцы на плечах Хуа Чэна были напряжены. Его пальцы мерно, едва заметно постукивали по деревянному подоконнику, отбивая какой-то рваный, тревожный ритм. А его взгляд... он был устремлен не просто на закат. Он был прикован к высокой, зубчатой стене дворца, которая отрезала восточное крыло от остального мира. В этом взгляде был глухой, затаенный страх. Ощущение запертого зверя, который считает прутья своей клетки. Се Лянь почувствовал, как внутри него снова зашевелилось то самое темное, собственническое беспокойство. Он сделал шаг вперед, и металлические пряжки на его поясе тихо звякнули. Хуа Чэн мгновенно обернулся. В ту же секунду его взгляд изменился — тоска и напряжение исчезли, уступив место мягкому, сияющему обожанию. Он легко поднялся с подоконника и пошел навстречу Се Ляню, его шаги были бесшумными. — Гэгэ, — нежно произнес он, останавливаясь в шаге от шейха. — Ты задержался сегодня. Я скучал. Он потянулся вперед, его руки легли на плечи Се Ляня, увлекая его в мягкий, приветственный поцелуй. От него пахло сандалом и той самой розовой водой, которую Се Лянь приказал добавлять в его ванну. Он был безупречен. Он вел себя именно так, как хотел Се Лянь. Но внутри шейха уже поселился червь сомнения, запущенный словами Цинсюаня. Се Лянь ответил на поцелуй, но вместо обычной нежности в его движениях появилось больше жесткости. Он обхватил талию Хуа Чэна, прижимая его к себе, чувствуя, как под тонким хлопком перекатываются сильные мышцы. Он разорвал поцелуй и посмотрел в его единственный глаз. — Тебе здесь нравится, Хуа Чэн? — прямо спросил Се Лянь. — Тебе всего хватает? Слуги послушны? Хуа Чэн чуть прищурился. В его глазу мелькнула тень настороженности, но он тут же мягко улыбнулся, склоняя голову на бок и тут же превращаясь в хитрого лисенка. — Здесь рай, гэгэ, — тихо ответил он. — Твоя щедрость не знает границ. У меня есть всё, о чем бродячий артист не мог и мечтать. — Тогда почему ты смотрел на стены так, словно хочешь их разрушить? — Се Лянь не отступал. Он хотел сорвать эту идеальную маску, добраться до настоящих мыслей этого человека. Улыбка Хуа Чэна на секунду замерла. Его челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки. Но он быстро вернул контроль над лицом. Он опустил глаза, и в его позе снова появилось то самое религиозное благоговение, которое так сбивало Се Ляня с толку. Танцовщик медленно опустился перед шейхом на колени. Его белые одежды расплылись по мозаичному полу. Он обхватил руками бедра Се Ляня, прижимаясь лицом прямо к его паху, сквозь тонкий шелк штанов чувствуя, как от этой близости у шейха мгновенно начинает наливаться кровью член. — Гэгэ, — прошептал Хуа Чэн, его дыхание обжигало пах Се Ляня, заставляя того судорожно вздохнуть. — Пустыня велика, но в ней нет тебя. Мой дом там, где ты. Если ты хочешь, чтобы я жил за этими стенами, я буду жить здесь. Мое тело, моя жизнь — всё в твоих руках. Делай со мной, что хочешь. Наказывай, если я расстроил тебя своим взглядом. Это было поклонение. Чистое, фанатичное поклонение своему божеству. Хуа Чэн поддавался ему полностью, отдавая себя на растерзание. Но Се Лянь, ослепленный своей страстью и этим невероятным зрелищем, не заметил главного. Он не увидел, что этот искусный "пустынный лис" снова использовал свое подчинение как оружие. Он перевел разговор в русло секса и страсти, скрыв свои истинные мысли и не дав Се Ляню докопаться до его тайн. Разум шейха отключился. Запах Хуа Чэна, его горячее лицо, прижатое к его паху, и эти покорные, но такие двусмысленные прикосновения ладоней, которые начали скользить вверх по его ногам, довели Се Ляня до точки кипения. — Встань, — хрипло приказал Се Лянь, хватая Хуа Чэна за плечи и рывком увлекая за собой к ложу. Хуа Чэн не стал вести себя как лукавый лисица, дразнящий своего господина. Он уловил то тонкое, едва заметное колебание в воздухе — смесь собственнической ярости и глубокой, затаенной неуверенности, которая на секунду промелькнула в глазах Се Ляня. Танцовщик двигался плавно, словно змея, сбрасывающая старую кожу. Никакого треска разрываемой ткани, никакого грубого насилия. Хуа Чэн мягко, но непреклонно перехватил инициативу. Его ладони, горячие и скользящие, легли на плечи Се Ляня. Одним текучим, гипнотическим движением он толкнул шейха назад, заставляя его опуститься на спину среди раскиданных шелковых подушек. Прежде чем Се Лянь успел возмутиться или вернуть себе контроль, Хуа Чэн уже перекинул через него свою длинную ногу, седлая его бедра. Позиция всадника мгновенно изменила всё. Теперь танцовщик возвышался над правителем Сяньлэ, его иссиня-черные волосы падали вперед, очерчивая контуры его безупречного, хищного лица. Хуа Чэн мягко потянулся к шелковому халату Се Ляня. Его пальцы бережно, почти благоговейно скользнули по завязкам, распуская их одну за другой. Он медленно стягивал одежду с плеч шейха, заставляя ткань стекать по бледной, тренированной коже правителя. В его движениях было столько нежности, что у Се Ляня перехватило дыхание. Следом Хуа Чэн избавился и от собственных одежд, оставаясь перед шейхом полностью обнаженным. Танцовщик не стал торопиться. Он взял баночку с розовым маслом, но не отдал ее Се Ляню. Вместо этого Хуа Чэн сам окунул пальцы в прохладную, ароматную жидкость. Не сводя своего единственного, темного глаза с лица шейха, он завел руку назад, между собственных ягодиц. Се Лянь завороженно смотрел, как Хуа Чэн медленно, сантиметр за сантиметром, вводит смазанные маслом пальцы в свой собственный анус. Это была мягкая, осознанная подготовка. Танцовщик двигал рукой неторопливо, растягивая упругие мышцы, прислушиваясь к собственному дыханию, которое становилось всё более тяжелым и рваным. Он открывал себя для своего Бога, делая это прямо у него на глазах, превращая интимный процесс в священнодействие. Когда его анус стал достаточно мягким и податливым, Хуа Чэн убрал руку. Он обхватил ладонью тяжелый, налившийся кровью член Се Ляня, который уже пульсировал от дикого ожидания. Танцовщик аккуратно пристроился своим входом к головке шейха. — Гэгэ, смотри на меня, — прошептал Хуа Чэн, и его голос сорвался на хрип. Он начал медленно опускаться вниз. Член Се Ляня входил в него туго, заполняя горячее нутро до самого предела. Хуа Чэн зажмурился на секунду, его лицо исказилось от острой, пронзительной вспышки наслаждения, а мышцы ануса судорожно сжались вокруг чужого ствола, адаптируясь к его размерам. Он вздохнул, ловя ртом воздух, и опустился до самого конца, плотно прижимаясь своими ягодицами к бедрам Се Ляня. И он поплыл. Хуа Чэн начал двигаться вверх и вниз, сам задавая ритм и контролируя глубину каждого толчка. Это был неистовый, но в то же время невероятно чувственный танец. Всадник двигался грациозно, его бедра чертили плавные дуги, а член Се Ляня раз за разом прошивал его изнутри, заставляя танцовщика стонать — громко, протяжно, не скрывая своего голоса. Се Лянь смотрел на него снизу вверх, и внутри него всё переворачивалось. Он видел каждую деталь. Видел румянец, выступивший на скулах Хуа Чэна, видел капли пота, бегущие по его золотистой груди, слышал этот надломленный, счастливый стон. Шейх понимал, что этот безумный хищник сейчас не играет роль. Это не было притворством ради выживания или лестью фаворита. Хуа Чэн действительно, всем своим существом, наслаждался этой близостью. Им обоим было невыносимо, до боли хорошо друг с другом. Их тела сплетались в идеальном, чистом экстазе. Хуа Чэн наклонился ниже, и Се Лянь инстинктивно потянулся к его губам. Они встретились в поцелуе. Это был глубокий, долгий, затягивающий поцелуй, в котором смешались их дыхание и стоны. Хуа Чэн обнимал Се Ляня за шею, впиваясь ногтями в его плечи, и продолжал ритмично, жадно насаживаться на его член, ловя губами каждый выдох шейха. И именно в этот момент, посреди этого удушающего блаженства, Се Ляня накрыла ледяная, трезвая мысль. Она вонзилась в его сознание, как отравленный кинжал. Он поступает плохо. Очень плохо. Смотря на то, как искренне Хуа Чэн отдается ему, как сильно он привязан к нему этой безумной страстью, Се Лянь со всей отчетливостью осознал: он затягивает ошейник на шее вольной птицы. Он окружил его стражей, запер в павильоне, ограничил его мир стенами дворца. Он удерживает его подле себя эгоистично, жестоко, пользуясь тем, что Хуа Чэн готов ради него на всё. Это была серая, грязная мораль правителя, который не может отпустить то, что полюбил, даже если эта любовь превращается для другого в тюрьму. Чувство вины острой сухостью отозвалось в горле шейха, но остановиться он уже не мог. Потребность обладать Хуа Чэном была сильнее любого благоразумия. Се Лянь перехватил инициативу, хотя и остался лежать на спине. Его большие ладони мертвой хваткой легли на узкую талию Хуа Чэна, помогая ему, направляя его движения. Темп стал быстрее, агрессивнее. В тишине покоев раздались гулкие, влажные шлепки бедер о ягодицы. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Хуа Чэн двигался всё неистовее, его анус сжимался вокруг члена Се Ляня как безумный, массируя его стенками, доводя шейха до белого каления. Танцовщик запрокинул голову, его черные волосы разметались по плечам, а из груди вырывались уже не стоны, а прерывистые, частые всхлипы от накатывающего оргазма. На самом пике Хуа Чэн инстинктивно опустил руку вниз, собираясь коснуться своей собственной плоти, чтобы облегчить напряжение. Но Се Лянь мгновенно перехватил его руку. Его пальцы железным обручем сжались на запястье Хуа Чэна, отводя его в сторону и прижимая к матрасу. — Нет, — выдохнул Се Лянь, его глаза потемнели от концентрированной похоти. — Смотри на меня. Ты кончишь только от моего члена. Этот приказ, прозвучавший посреди их неистового акта, окончательно разрушил остатки выдержки Хуа Чэна. В его единственном глазу вспыхнул такой чистый, фанатичный восторг, что Се Ляню стало страшно. Танцовщик безумно улыбнулся, его тело забилось в судорогах. Его анус сжался вокруг члена шейха мертвой, пульсирующей хваткой. Исключительно от этого ментального подчинения, от бешеного трения внутри и голоса Се Ляня, Хуа Чэн кончил. Его сперма густыми толчками брызнула ему на живот и грудь Се Ляня. Он закричал, срывая голос, и бессильно упал лицом на плечо шейха. Эти финальные, бешеные сокращения внутри Хуа Чэна добили Се Ляня. Шейх крепче сжал его талию, сделал три мощных, глубоких толчка снизу вверх, вбивая свой член в пульсирующее нутро танцовщика, и с громким, гортанным стоном излился глубоко внутрь него. Горячее семя заполнило анус Хуа Чэна, а тот лишь тихо, жалобно заскулил, полностью обмякнув на груди своего правителя. Се Лянь тяжело дышал, гладя его по мокрой от пота спине. Он чувствовал, как внутри затягивается петля его собственного греха. Он знал, что поступает скверно, удерживая этого хищника в золотой клетке, но глядя на то, как покорно Хуа Чэн дышит ему в шею, шейх понимал: он скорее сожжет весь Сяньлэ, чем позволит этой удавке ослабнуть.