Карминный шелк и золотые цепи

Шелк оазиса Сяньлэ умел душить незаметно. Он не врезался в кожу, как грубая веревка кочевников. Он не оставлял багровых, гноящихся рубцов. Он просто ложился на плечи прохладной, невесомой тяжестью, окутывал бедра, пропитывал волосы ароматом сандала и дорогой мирры, пока в один прекрасный день ты не обнаруживал, что больше не можешь сделать глубокий вдох. Хуа Чэн лежал неподвижно, слушая ровное, глубокое дыхание Се Ляня. Прошел месяц. Тридцать дней и тридцать ночей, слившихся в один бесконечный, изнуряющий медовый месяц в золотых стенах Яшмового павильона. Внешний мир для них сузился до размеров этой огромной кровати, заваленной подушками, и личного сада, куда Хуа Чэну разрешалось выходить только под присмотром личной гвардии шейха. Се Лянь спал на боку, уткнувшись лицом в изгиб чужого плеча. Его ладонь, широкая, со следами старых мозолей от меча, по-прежнему покоилась на талии Хуа Чэна. Даже во сне правитель Сяньлэ удерживал своего танцовщика крепко, собственнически, словно неосознанно контролировал каждый его вздох. Шейх думал, что этот замок из его собственных рук — самая надежная защита в мире. Он искренне верил, что спасает свою хрупкую экзотическую птицу от яда дворцовых интриг, от злых языков Му Цина и подозрений Фэн Синя. Се Лянь спал сытым, расслабленным сном мужчины, который взял от жизни всё, что хотел. Он утопал в Хуа Чэне, растворялся в его покорности, в его стонах и в той безумной страсти, которую они делили каждую ночь. Хуа Чэн медленно, с ювелирной точностью воина, начал отстраняться. Это было делом привычки — двигаться так, чтобы не звякнул ни один из многочисленных золотых браслетов, которыми Се Лянь осыпал его запястья. Хуа Чэн сантиметр за сантиметром выскальзывал из-под тяжелой ладони шейха. Каждое движение было выверенным, текучим. Когда его кожа наконец потеряла контакт с горячим телом Се Ляня, Хуа Чэн замер на долю секунды, проверяя. Шейх лишь тихо вздохнул во сне, перевернулся на другой бок и обнял пустую подушку, на которой еще оставался жар чужого тела. Хуа Чэн бесшумно спустил ноги с кровати. Мраморный пол встретил его ступни привычным холодом. В темноте павильона его единственный правый глаз видел идеально. Маска покорного, влюбленного артиста, которую он носил днем перед Се Лянем, осыпалась с его лица, как сухая штукатурка. Осталась голая, хищная суть. Он подошел к тяжелому сундуку, где хранились его старые вещи. Шелк, подаренный шейхом, остался лежать на полу. Хуа Чэн вытащил простую, грубую одежду из темного, почти черного полотна — такую носили ночные наездники в Багровых Песках. Ткань не отражала свет ламп и не шуршала при ходьбе. Он туго перетянул запястья кожаными ремнями, пряча под ними золотые наручи с рубинами. Золото — это красиво. Золото — это то, чем его связывал Се Лянь. Но ночью золоту не место на теле убийцы. Напоследок он завязал черную шелковую повязку поверх левой половины лица. Извлек из тайного двойного дна сундука свой старый, верный скимитар. Узкое, изогнутое лезвие из закаленной темной стали не давало бликов. Хуа Чэн подошел к окну, выходящему в сад. Там, внизу, у ворот павильона, мерно прохаживались двое гвардейцев Фэн Синя. Их доспехи тихонько побрякивали в ночной тишине. Они были хорошими солдатами, преданными своему шейху до мозга костей. Но для Принца Песков, который вырос в лабиринтах каньонов и учился прятаться от песчаных бурь, эти легионеры были неповоротливыми, слепыми младенцами. Хуа Чэн встал на подоконник. Один короткий, беззвучный прыжок — и он растворился в тени огромного куста дикого жасмина. Дворец Сяньлэ, который Се Лянь считал своей нерушимой крепостью, для Хуа Чэна был лишь тактической картой. Он знал здесь каждый проход, каждую слепую зону стражи, каждый водосток. Пока Се Лянь думал, что удерживает его в клетке, Хуа Чэн каждую неделю прощупывал эту клетку на прочность, собирая информацию и выстраивая свою собственную сеть. Ночью оазис дышал по-другому. Исчезал приторный запах благовоний, уступая место горькому, сухому дыханию пустыни, которое прорывалось сквозь зубчатые стены. Этот запах пьянил Хуа Чэна сильнее, чем все ласки шейха. Это был запах его настоящей жизни. Жизни, которую у него отобрали. Он двигался по карнизам восточного крыла, словно тень кошачьего хищника. Цель на эту ночь была конкретной. Его шпионы из числа бродячих торговцев передали, что в нижнем городе, в районе старых конюшен, объявились крысы. Люди Ци Жуна. Мелкого, гнилого эмира, кузена Се Ляня, который спал и видел, как бы занять трон Сяньлэ. Ци Жун всегда действовал грязно — через слухи, яды и наемных убийц. И в последнее время его люди слишком часто крутились возле дворцовых стен, вынюхивая информацию о новом фаворите шейха. Хуа Чэн не мог позволить им докопаться до правды. И, что еще важнее, он не мог позволить им нарушить покой Се Ляня. Нижний двор встретил его запахом навоза, сырости и дешевого табака. Старые конюшни использовались сейчас как склады для фуража. Здесь всегда было темно и безлюдно после полуночи. Хуа Чэн скользнул внутрь сквозь пролом в крыше. Приземлился на кучу сена без единого звука. В глубине помещения, за перегородкой, горел тусклый фонарь. Слышались приглушенные, хриплые голоса. — ...я тебе говорю, шейх совсем ебнулся на этом бродяжке, — цедил один из мужчин, сплевывая на земляной пол. — Му Цин каждый день из Совета выходит с перекошенной рожей. Шейх казну тратит на рубины для наложника, а про гвардию забыл. Самое время для хозяина Ци Жуна, чтобы подтолкнуть эту телегу в пропасть. — А что с приворотом? — спросил второй, перебирая какие-то свитки. — Народ верит? — Верит, как миленький. Завтра на рынке еще пару слухов пустим, что этот карминный шелк — из черной магии пустынных ведьм. Пусть гвардейцы начнут коситься на своего правителя. Хуа Чэн слушал их, стоя в тени массивной деревянной опоры. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, но правый глаз сузился, превратившись в щелку, за которой разгорался холодный, адский огонь. Ярость внутри него не была взрывной. Она была похожа на ледник, который медленно, но неотвратимо давит всё на своем пути. Они смели говорить о Се Ляне. Они смели пачкать его имя своими грязными ртами. Хуа Чэн сделал шаг из тени. Металлические ремни на его запястьях не звякнули, но шпионы Ци Жуна инстинктивно почувствовали перемену в воздухе. Они резко обернулись, их руки метнулись к ножам на поясах. Но они опоздали. На целую вечность опоздали. Темный клинок Хуа Чэна описал в воздухе короткую, свистящую дугу. Первый шпион даже не успел вскрикнуть — сталь перерезала ему горло с такой легкостью, словно это был спелый гранат. Мужчина захрипел, хватаясь руками за шею, из-под его пальцев густыми, черными в темноте толчками хлынула кровь. Он рухнул на колени, а затем повалился ничком на солому. Второй шпион, молодой парень с бледным лицом, в ужасе отпрянул назад, упираясь спиной в стену конюшни. Он выставил перед собой короткий кинжал, его руки крупно дрожали. — Ты... ты кто такой?! — прошептал он, глядя на высокую фигуру в черном и с скимитаром, с кончика которого медленно капала густая кровь. Хуа Чэн не ответил. Он подошел ближе, его шаги были неторопливыми, пугающе уверенными. Он схватил парня за запястье руки, державшей кинжал. Раздался отчетливый, сухой хруст ломающихся костей. Шпион взвыл от боли, его оружие с глухим стуком упало на пол. Хуа Чэн резко развернул его, впечатывая лицом в бревенчатую стену, и прижал лезвие своего скимитара к его здоровому уху. — Тссс, — тихо, почти ласково произнес Принц Песков. В его голосе не было никаких эмоций. Это был голос мясника, разделывающего тушу. — Если пикнешь, я отрежу тебе язык и заставлю его сожрать. А теперь говори. Что Ци Жун планирует делать дальше? Парень плакал от боли, его лицо было размазано по грязному дереву. — Я... я ничего не знаю! Мы просто мелкие соглядатаи! Нам приказали только слухи собирать! Хуа Чэн чуть повернул клинок, надрезая мочку уха. Кровь тонкой струйкой побежала по шее шпиона. — У тебя есть ровно три секунды, чтобы вспомнить что-то важное, — прошептал Хуа Чэн. — Один. Два... — Султан! — закричал парень, срываясь на истерический фальцет. — Верховный Султан Цзюнь У! Он едет сюда! Хозяин Ци Жун получил весть из столицы. Цзюнь У недоволен слухами о шейхе. Он едет с карательным визитом, чтобы проверить, правдив ли слух об утере контроля. Ци Жун хочет использовать этот момент, чтобы подставить Се Ляня! Хуа Чэн замер. Информация ударила по нему с силой песчаной бури. Цзюнь У. Человек, чье имя было выжжено на сердце Хуа Чэна шрамами от раскаленного железа. Человек, который отдал приказ уничтожить его клан, вырезать его семью и оставить его самого умирать в пустыне с выколотым глазом. Палач его народа. И по совместительству — "названный отец" и наставник Се Ляня. Пазл в голове Принца Песков сложился мгновенно. Время поджимало. Его месть сама шла к нему в руки, но этот визит нес смертельную опасность для Се Ляня. Цзюнь У не простит шейху слабости. Он сломает его, если увидит, что Се Лянь ослеплен любовью к безродному артисту. — Это всё? — тихо спросил Хуа Чэн, возвращаясь из своих мыслей к плачущему шпиону. — Да! Да, клянусь матерью! Больше ничего не знаю! Отпусти... — Спасибо за службу, — мягко произнес Хуа Чэн. Одним коротким, профессиональным движением он вогнал клинок парню под основание черепа. Шпион мгновенно обмяк, его глаза остекленели, отражая тусклый свет фонаря. Хуа Чэн вытащил скимитар и позволил телу сползти на пол, рядом с первым трупом. Он постоял минуту, переводя дыхание. В конюшне пахло свежей кровью, медью и смертью. Для любого другого человека это было бы кошмаром. Для Хуа Чэна это была его стихия. Серая мораль, в которой он жил годами: чтобы защитить свое божество, он готов был вырезать этот город до последнего младенца. Ци Жун, Цзюнь У, весь Совет Сяньлэ — для него они были лишь мусором, который нужно убрать с дороги Се Ляня. Хуа Чэн тщательно вытер лезвие скимитара о чистый кусок соломы. Убрал оружие в тайник на спине. Посмотрел на свои руки — на пальцах и кожаных ремнях остались мелкие брызги багровой крови. Нужно было возвращаться. Скоро рассвет. Обратный путь занял меньше времени. Ночной воздух остудил его ярость, сменив ее на холодный, трезвый расчет. Цзюнь У едет сюда. Значит, партия переходит в решающую стадию. Нужно подготовить своих людей в пустыне. Нужно быть готовым нанести удар первым. Хуа Чэн скользнул в окно Яшмового павильона так же бесшумно, как и ушел. Первым делом он направился в ванную комнату. Скинул грязную черную одежду, спрятав ее на дно сундука. Встал под струю прохладной воды из мраморного излива. Он яростно, до красноты оттирал свою кожу мочалкой с жестким мылом. Он смывал с себя запах нижнего города, запах страха шпионов и, самое главное, запах чужой крови. Се Лянь не должен почувствовать ничего. Его божество должно вдыхать только чистый аромат роз и мирры. Хуа Чэн тщательно вымыл волосы, вытерся мягким полотенцем. Надел белые, чистые шелка, которые Се Лянь купил для него. Вновь нацепил на запястья тяжелые золотые браслеты. Змеи с рубиновыми глазами снова заняли свое место на его руках. Ошейник вернулся на шею. Он вошел в спальню. На востоке небо уже начало бледнеть, окрашиваясь в нежный, розоватый цвет. В комнате стало чуть светлее. Се Лянь спал в той же позе, по-прежнему сжимая руками подушку Хуа Чэна. Его лицо было спокойным и расслабленным. Во сне он казался таким беззащитным, что у Хуа Чэна перехватило горло. Принц Песков медленно, бесшумно скользнул под покрывало. Он устроился рядом, на том же месте, которое покинул несколько часов назад. Контраст был сокрушительным. Всего час назад эти самые руки ломали кости и вгоняли сталь в чужие черепа без тени сомнения. А сейчас Хуа Чэн тянулся к Се Ляню с такой трепетной, болезненной нежностью, словно шейх был сделан из тончайшего стекла, готового разбиться от любого резкого движения. Хуа Чэн осторожно подполз ближе. Прижался щекой к плечу Се Ляня, вдыхая его чистый, родной запах — запах кожи, тепла и спокойствия. Его сердце, которое в конюшнях билось ровно и холодно, сейчас заколотилось о ребра с безумной силой. Эта любовь была его силой и его величайшей слабостью. Он упирался лицом в это плечо и беззвучно молил своего Бога простить ему ту ложь и ту кровь, которую он принес в этот дом. Се Лянь почувствовал движение. Не открывая глаз, он инстинктивно потянулся навстречу, его большая ладонь снова легла на талию Хуа Чэна, притягивая его ближе к себе. Шейх уткнулся носом в мокрые после мытья черные волосы танцовщика и сонно пробормотал: — Ты холодный... Где ты был? Хуа Чэн замер, его правый глаз широко распахнулся в темноте. Но голос прозвучал безупречно — мягко, сонно, с легкой, привычной хрипотцой фаворита: — Я просто ходил к бассейну, гэгэ. Мне стало жарко. Спи. Се Лянь лишь крепче сжал его в своих объятиях, оставляя легкий, невесомый поцелуй на его макушке. — Спи, — эхом отозвался шейх, погружаясь обратно в сон. Хуа Чэн закрыл глаз, позволяя Се Ляню удерживать себя в этой шелковой удавке контроля. Он знал, что поступает грязно, используя доверие шейха. Он знал, что впереди их ждет буря, которая сорвет все маски. Но сейчас, в этом розоватом свете зарождающегося рассвета, он был готов бесконечно греться в лучах своего личного солнца, зная, что ради его защиты он готов превратить весь мир в пепел.