ну аут же.
27 июня 2026 г., 22:46
***
(Теперь же мне кажется, что большую часть того лета я провёл в ожидании. Не какого-то события. Не письма. Не конца каникул. Я ждал чего-то безымянного и потому совершенно не понимал, дождался ли. По утрам это ощущение пряталось где-то между первыми глотками кофе и шумом моря за окном. После обеда лениво растягивалось вместе с жарой. А по вечерам становилось почти невыносимым.) В этом году мне всё-таки удалось выпросить отдельный номер. Хотя номером это назвать было сложно. Скорее комнатой — маленькой, душной и почему-то красной от ковра, который занимал почти весь пол. Она пряталась в самом конце коридора на третьем этаже, будто её специально убрали подальше от остальных. Зато теперь я мог ложиться когда угодно, просыпаться ближе к полудню и без всяких угрызений совести пропускать завтрак. Особенно завтрак. Каждое утро посреди стола торжественно водружали огромное блюдо с фруктами, от одного вида которого мне становилось тоскливо. (Я терпеть не мог фрукты, которые текут. Все эти персики, абрикосы, апельсины — липкие, пахучие, пачкающие пальцы и рукава рубашек. Куда больше меня устраивали виноград, вишня или клубника. Что-нибудь небольшое. Что можно сразу отправить в рот и забыть о его существовании через секунду. Но, наверное, будет честно предупредить вас заранее. Очень скоро в этой истории появится фрукт, который я ненавидел едва ли не сильнее остальных. От одного его вида рот наполнялся кислой слюной, а скулы сводило так, будто я уже успел откусить дольку. И всё же именно он впоследствии оказался самым сладким фруктом того лета. Самым желанным. Что, согласитесь, было довольно обидно.) После парочки слов мамá о моём вопиюще недобросовестном отношении к режиму дня — слова, которые я ещё не раз припомню, скривившись в сентябре от ранних подъёмов, — я лишь раздражённо цокнул, вскинул бровь и всё-таки соизволил спуститься к обеду. На который, к слову, тоже уже успел опоздать. Я кинул в тарелку пару остывших овощей и куриную отбивную. В целом мне было совершенно плевать, что задумчиво ковырять вилкой, пока взгляд блуждает где-то далеко за пределами веранды. В этот раз Уитмен со мной не пошёл. Выйдя на открытую террасу и устроившись у самого края, возле белого забора с колоннами, я лениво обвёл взглядом двор. Конечно, я снова поймал себя на мысли, что ищу глазами всю ту же девушку, что встретил тогда у забора и вчера у бара. Мне почему-то было любопытно, чем она занимается после обеда. Нежится у бассейна? Сбежала пережидать жару в прохладный номер? Или гарцует на лошади, краснея от очередной глупой шутки конюха? Я невольно прикусил губу. Уголки рта сами собой поползли вверх. Отправив в рот кусочек цветной капусты, я продолжил смотреть куда-то поверх парапета. Может, она уже ушла в море на одном из пансионатских катеров? В этот момент до меня донёсся знакомый звонкий смех. Он прилетел откуда-то со спины, лёгким сквозняком коснулся затылка и будто скользнул за воротник рубашки. Я резко обернулся. Даже не подумав, как нелепо это выглядит. Тут же зачем-то махнул рукой в пустоту, будто заметил какого-то знакомого, и с самым невозмутимым видом отвернулся обратно. Господи. Как же глупо. За моей спиной оказался теннисный корт. Наверняка она там. Смеётся, промахивается по мячу, повисает на плече у своего приятеля, пока тот делает вид, что всерьёз учит её играть. Чёрт бы его побрал. Он тоже, конечно, там. Где же ему ещё быть. Я переставил тарелку на противоположный край стола и пересел следом. Так солнце не бьёт в лицо. Не хочу обгореть. Вот и всё. Спустив очки на кончик носа, я лениво мазнул взглядом по играющим, стараясь нигде не задерживаться подолгу. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь решил, будто кто-то из них интересует меня больше остальных. Что, разумеется, было абсолютной ложью. Я снова улыбнулся. Это доставляло мне какое-то странное, почти постыдное удовольствие. Я мог часами искать глазами знакомую фигурку. Замечать её у бара. На пирсе, где она сидела, подобрав под себя ноги, курила и читала какой-нибудь пошловатый романчик в мягкой обложке. И наблюдать, высовываясь уже из-за собственной книги. Мой милый, милый Уитмен. Ты ведь никому не расскажешь? Потому что, если расскажешь, мне будет ужасно неловко. И вот я снова зацепился взглядом за тёмные кудри. Только через пару секунд понял, что всё это время смотрел вовсе не на неё. … Чёрт. Если бы только рядом с ней вечно не крутился этот долговязый британец. (Почему-то тогда мне казалось, что, будь он действительно британцем, всё сразу становилось бы удивительно логичным.) Он сновал по своей половине корта, держа в одной руке ракетку, а в другой — дотлевающий окурок. Было видно, что ракетку он держит не впервые. Но готовился он явно не к теннису. Наверняка его просто оторвали от какого-нибудь чрезвычайно важного занятия. Я почти не сомневался, что ещё полчаса назад он с таким же сосредоточенным видом проигрывал кому-нибудь в шахматы. Или в шашки. Хотя нет. В дурака ему подошло бы куда больше. До чего же развязный. Я поднял глаза к небу. Оно было таким же голубым, как его рубашка. И тут же мысленно выругался. Oh mon Dieu. Невероятная глупость — помнить, какого цвета у человека рубашка. Не хватало ещё запомнить его песочные шорты, которые, к моему глубочайшему раздражению, сидели на нём просто возмутительно хорошо. Я поспешил уткнуться в тарелку, без особого энтузиазма расковыривая вилкой уже остывшую отбивную. Дёрнул бровью. Цокнул языком. И почти сразу снова поднял взгляд. Что она вообще в нём нашла? В этих закатанных до локтей рукавах, смятых на сгибах. В едва заметной татуировке, которая то исчезала, то снова выглядывала из-под ткани. В этих длинных, тонких запястьях, которыми он так небрежно крутил ракетку. Что такого должен сделать я, чтобы она точно так же прижималась ко мне плечом, смеялась вполголоса, ерошила волосы на затылке и смотрела так, будто вокруг никого больше нет? Уитмен был бы сейчас ужасно доволен собой. Представляю, как он ухмыляется с обратной стороны обложки.«Я принимаю всё, что приходит ко мне, не сомневаясь, что это — благо.»
До чего несуразно. Я только цокнул, натянул очки обратно на переносицу и увёл взгляд к морю.
