Истинный узел // True Knot

Звонок от Ичиро разбудил Нила ранним утром. Телефон завибрировал на тумбочке, вырывая из глубокого сна. Нил не сразу понял, где он, — несколько секунд сознание цеплялось за остатки сновидения, а потом резко включилось. Он потянулся к экрану, увидел имя Ичиро, и сердце ухнуло куда-то вниз. В такое время звонят только по важным делам. Или по страшным. — Мы взяли его, — сказал Ичиро без приветствия. — Рико в подвале. Если хочешь посмотреть на правосудие — приезжай. Нил сел на кровати, сжимая телефон в руке. Пальцы дрожали. Рядом заворочался Эндрю. — Кто? — спросил он сонно, но в голосе уже прорезалась привычная настороженность. — Ичиро. Они поймали Рико. Эндрю открыл глаза. В ореховой глубине мелькнуло что-то тёмное, хищное — то, что Нил видел только раз, когда альфа бросился на Рико с ножом в подвале. — Едем, — сказал он, поднимаясь. Даже не спросил, хочет ли Нил. Просто знал. Дорога до поместья Мориямы заняла час. Нил молчал всю дорогу. Смотрел в окно на серое утреннее небо, на мокрый асфальт, на редкие фонари, которые ещё не погасли. В голове было пусто. И одновременно слишком много мыслей. «Он там. Связанный. Беззащитный. Я могу сделать с ним всё, что захочу. Но что я хочу?» Эндрю держал руль одной рукой, второй — сжимал ладонь Нила. Не говорил ничего. Просто не отпускал. Стюарт ждал их у ворот поместья — бледный, с каменным лицом. Он не спал всю ночь — это было видно по тёмным кругам под глазами и по тому, как он нервно зажигал одну сигарету за другой. — Он в подвале, — сказал дядя, не здороваясь. — Связан, под охраной. Ичиро ждёт тебя. — Он жив? — спросил Нил. Голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. — Пока да. — Жаль, — бросил Эндрю и пошёл вперёд, не оглядываясь. Подвал оказался холодным и сырым. Нил никогда не любил подвалы. Слишком много воспоминаний, связанных с ними. Слишком много боли. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и сделал глубокий вдох. Бетонные стены. Голые лампы под потолком — они мигали, создавая мертвенный свет. Запах крови, страха и ещё чего-то сладковатого, от чего хотелось бежать. Рико сидел на стуле посреди комнаты. Руки связаны за спиной — верёвка глубоко врезалась в запястья, оставляя тёмные следы. Лодыжки примотаны к ножкам стула широким скотчем. Голова опущена на грудь, но когда он услышал шаги, поднял взгляд. И улыбнулся. Кровь запеклась в уголке губ, на скуле красовался свежий синяк — видимо, при задержании не церемонились. Но глаза остались прежними: холодными, насмешливыми, опасными. — О, — протянул он. — Моя любимая омега пришла посмотреть на меня. Со своим немецким псом. Эндрю сделал шаг вперёд — резкий, почти неуловимый. Нил успел перехватить его за руку. — Не надо, — тихо сказал он. — Он этого хочет. Он хочет, чтобы мы опустились до его уровня. Не давай ему этого удовольствия. Эндрю замер. Посмотрел на Нила долгим взглядом, потом перевёл его на Рико. Нехотя, но сделал шаг назад. — Умный мальчик, — усмехнулся Рико. — Ты всегда был умным. Поэтому я тебя и выбрал. — Ты меня не выбирал, — голос Нила был ровным, холодным. Твёрдым, как лёд. — Ты меня украл. Думал, что купил. Но я никогда не был твоим. Никогда, ни на секунду. — О, правда? — Рико прищурился. — А кто просил не бить сильно? Кто умолял оставить ребёнка? Кто плакал по ночам и говорил, что любит меня? — Я врал, — сказал Нил. — Каждый раз. Каждое слово. Потому что ты оставлял в покое, когда я говорил то, что ты хотел слышать. Но это была не любовь. Это был страх. — Страх — отличный фундамент для отношений, — усмехнулся Рико. — Для твоих. Не для моих. Рико перевёл взгляд на Эндрю. — А сейчас ты чей? Его? — он кивнул в сторону альфы. — Думаешь, он лучше? Все альфы одинаковые, дорогой. Рано или поздно он покажет когти. Они всегда показывают. Это у нас в крови. — Не покажет, — сказал Нил. — Откуда ты знаешь? — Потому что он уже показал. И выбрал защищать, а не ломать. Когда меня нашли в том подвале — он был в крови. Не моей. Своей. Он дрался за меня, пока не рухнул. — Герой, — фыркнул Рико. — На один вечер. — Не на один. До сих пор. Рико рассмеялся. Хрипло, с кашлем. Где-то внутри что-то хрипело и булькало — возможно, сломанное ребро. — Ты наивный дурак. Он просто ждёт удобного момента. А когда ты родишь ему ребёнка — знаешь, что будет? Он заберёт его и выбросит тебя, как мусор. Как надоевшую игрушку. У него есть клан, бизнес, репутация. Ему не нужен травмированный омега с кучей проблем. Нил почувствовал, как внутри закипает гнев. Не страх. Не боль. Гнев. Чистый, горячий, почти физический. — Ты говоришь о себе, — сказал он, делая шаг вперёд. Ещё один. Теперь их с Рико разделяла только вытянутая рука. — Ты бы так сделал. Ты так и сделал. Ты убил моего первого ребёнка. Помнишь? Рико замолчал. Улыбка сползла с его лица. — Помнишь, как я кричал? Как умолял? Как ты ударил меня в живот и сказал, что я слишком слаб, чтобы выносить твоего ребёнка? — Ты был слабым, — прошипел Рико, но в его голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на неуверенность. — Нет, — Нил наклонился так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Я был беременным. А ты — убийцей. Ты убил не просто ребёнка. Ты убил часть меня. Часть, которая ещё верила, что люди могут быть добрыми. — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю. Ты забрал у меня всё. Дом. Семью. Веру. А потом пришёл Эндрю. И я понял, что ты не отнял главное. Ты не отнял моё право выбирать. Я выбираю его. Я выбираю ребёнка. Я выбираю жизнь. А ты — умрёшь. Не от моей руки. От руки своего брата. Потому что даже он понял, какой ты монстр. Рико дёрнулся, пытаясь освободиться. Скотч затрещал, стул заскрипел по бетонному полу, но верёвки держали крепко. — Ты ещё пожалеешь, — прошептал он, и в его глазах заплясало безумие. — Твой ребёнок будет таким же, как я. Ублюдок с дурной кровью. Он будет лгать, предавать, убивать. Потому что это у нас в семье. — Наш ребёнок, — сказал Эндрю, впервые подав голос. Он стоял за спиной Нила, как стена. Как крепость. — Будет похож на меня. И я научу его не бояться таких уродов, как ты. Научу его не лгать. Не предавать. Не убивать без нужды. А если он и будет кого-то защищать — то только тех, кого любит. Он взял Нила за руку и отвёл назад. — Хватит. Он не стоит твоих слов. Нил кивнул. Выпрямился, выдохнул. Грудная клетка болела, как будто он пробежал марафон. — Я сказал всё, что хотел. Ичиро ждал наверху, в гостиной. Поместье Мориямы было старым, с массивной деревянной мебелью и низкими потолками. На стенах висели японские гравюры — самураи, драконы, цветущая сакура. Нил смотрел на них и думал о том, что даже в доме, где вырос убийца, есть место красоте. Стюарт сидел в кресле, сжимая в руке недопитый виски. Он не пил обычно — но сегодня был необычный день. — Ты как? — спросил Ичиро у Нила. — Зол. Но спокойно. — Это нормально. — Когда казнь? Ичиро помолчал. Посмотрел на свои руки, на пол, на окно. Потом снова на Нила. — Через три дня. Старейшины должны дать добро. — Я хочу быть там. — Будешь. Обещаю. Нил посмотрел на Эндрю. Тот кивнул. Молча, без лишних слов. — Тогда ждём, — сказал Нил. Они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лёгкие, и Нил понял, как тяжело было дышать в подвале. Не от запахов — от самого Рико. Казалось, его присутствие отравляло кислород, делало его тяжёлым, вязким, почти жидким. Нил опёрся на стену и закрыл глаза. — Ты молодец, — сказал Эндрю, когда они сели в машину. — Я боялся, что сорвусь. Что ударю его. Что возьму нож... — Не взял. — Потому что ты держал меня за руку. Эндрю промолчал. Завёл двигатель и выехал со стоянки. Некоторое время они ехали в тишине — только шум колёс и редкие сигналы других машин. — Знаешь, — сказал Нил, глядя в окно. — Когда я был маленьким, я думал, что все взрослые добрые. Потому что моя мама была доброй. А потом я вырос и понял, что доброта — это не норма. Это роскошь. — Твоя мама была сильной, — сказал Эндрю. — Не просто доброй. — Откуда ты знаешь? — Потому что она вырастила тебя. А ты — самый упрямый человек, которого я встречал. Нил усмехнулся. Первая улыбка за этот долгий день. Дома их ждали Лисы. Рене сразу обняла Нила, не задавая вопросов. Просто прижала к себе и держала, пока он не выдохнул. Мэтт молча пожал руку — крепко, по-мужски. Дэн кивнула, и этого было достаточно. Ники попытался пошутить, но осекся на полуслове, увидев лица. — Всё? — спросила Дэн. — Почти, — ответил Нил. — Через три дня. — А если что-то пойдёт не так? — спросил Мэтт. — Не пойдёт, — сказал Эндрю. — Я прослежу. И в его голосе было столько уверенности, что никто не стал спорить. Ночью Нил не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и перебирал в голове каждое слово, сказанное Рико. Каждый взгляд. Каждое движение. — Не думай о нём, — раздался голос Эндрю из темноты. — Я пытаюсь. — Плохо пытаешься. Нил повернулся на бок. Эндрю лежал на спине, но глаза его были открыты. Он тоже не спал. — Он сказал, что ребёнок будет монстром, — прошептал Нил. — Рико много чего говорил. Обычно — глупости. — А если он прав? Что, если в нашей крови действительно что-то сломано? Мой отец был монстром. Рико — монстр. Вдруг это передаётся? Эндрю повернулся на бок, положил руку на живот Нила — туда, где росла новая жизнь. Ладонь была тёплой, тяжёлой. Надёжной. — Твой отец не был тобой, — сказал Эндрю. — Рико — не ты. Мой отец был мразью. Брат — копией. Но я выбрал быть другим. Ты выбрал быть другим. Мы выбираем каждый день. И наш ребёнок тоже будет выбирать. — А если он выберет плохо? — Тогда мы будем рядом. Не отпустим. Нил накрыл руку Эндрю своей. Пальцы переплелись. — Я люблю тебя, — сказал Нил. В первый раз. Вслух. В темноте, где не видно лиц. Эндрю молчал. Несколько секунд. Вечность. — Я знаю, — сказал он наконец. — Я тоже. Нил заплакал. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, падали на подушку, и он не вытирал их. — Эндрю, — сказал Нил после долгого молчания, когда дыхание выровнялось. — Ты можешь сделать меня полностью своим? Эндрю вопросительно поднял бровь. — Поставь на мне метку. Я хочу быть полностью уверен, что я больше не принадлежу Рико. Хочу, чтобы каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я видел не его шрамы. Твои. — Ты уверен? — спросил Эндрю с беспокойством. — Мы могли бы сделать это после того, как ты родишь. — Я хочу сейчас. Не хочу ждать ни дня. Ни часа. — Это будет больно. — Я знаю. Но я прошёл через худшее. Эта боль будет добровольной. Моей. Не его. Эндрю посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Он сел так, чтобы Нилу было удобнее — прислонился спиной к изголовью кровати, притянул омегу к себе. — Скажи, если мне надо будет остановиться. Нил кивнул. Вцепился пальцами в плечи Эндрю. Эндрю оттянул край своей футболки, которая была надета на Нила. Открылась шея — бледная, с едва заметными следами от старой метки Рико. Нил ненавидел эту метку. Ненавидел смотреть на неё. Теперь она исчезнет. Клыки вырвались наружу. Эндрю провёл губами по коже, нашёл место — то самое, где должна быть новая метка. — Терпи, — прошептал он. И укусил. Нил зажмурился. Боль была острой, но не чужой. Не насильственной. Она была правильной. Он чувствовал, как клыки входят в кожу, как кровь выступает на поверхности, как Эндрю сдерживает себя, чтобы не сделать больно. Он издал тихий стон — не от боли, от облегчения. Эндрю зализал укус, снимая остаточную боль. Язык прошёлся по ранке, и Нил вздрогнул — от нежности, от того, что это делают с заботой, а не с жестокостью. После он поцеловал Нила. В губы. Мягко. — Спасибо, — прошептал Нил. — Спасибо, что выбрал меня. — Ты сам выбрал меня, — ответил Эндрю. Они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Нил уткнулся носом в плечо Эндрю и чувствовал, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. — Теперь ты мой, — сказал Эндрю. — Всегда был, — ответил Нил. На следующее утро Нил проснулся с лёгкой улыбкой. Он потянулся к шее пальцами — там, под воротником футболки, чувствовалась свежая метка. Его метка. Не Рико. Эндрю. Боль почти прошла, осталось только тепло. За завтраком Рене заметила первой. — Ты сегодня сияешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку с омлетом. — Просто выспался, — ответил Нил, но уголки его губ дрожали. — Врёшь, — усмехнулся Никки, намазывая масло на тост. — Ты светишься, как новогодняя ёлка. Эндрю, ты что с ним сделал? Эндрю, который пил кофе у окна, повернулся и посмотрел на Нила долгим взглядом. В ореховых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ничего, — сказал он. — Он сам. Нил опустил голову, пряча улыбку в кружке с чаем. Рядом с ним на столе лежала ложка, и он крутил её в пальцах, чтобы занять руки — иначе они сами тянулись к шее. Весь день он ходил по дому и не мог перестать касаться места на шее. Не потому, что болело. А потому, что теперь это было не просто место — это был знак. Знак того, что он чей-то. Что он не один. Что есть человек, который готов нести за него ответственность. Он поймал себя на том, что напевает какую-то мелодию на кухне, и сам удивился. Он не помнил, когда в последний раз напевал. Мэтт зашёл за водой и застыл в дверях. — Ты... поёшь? — спросил он с подозрением. — Нет, — сказал Нил и тут же снова замурлыкал под нос. — Точно, нет, — Мэтт покачал головой и вышел, но улыбался. Вечером, когда за окном стемнело, Эндрю нашёл Нила на кухне. Тот зачем-то переставлял чашки с места на место — с полки на стол, со стола обратно. Бесцельно, рассеянно. — Ты чего не спишь? — спросил Эндрю. — Думаю. — О чём? — О том, как странно. Вчера я был в подвале и смотрел в глаза человеку, который хотел меня убить. А сегодня я счастлив. Как такое возможно? — Ты живой, — сказал Эндрю, подходя ближе. — Это и есть счастье. Он обнял Нила со спины и поцеловал в свежую метку. — Не трогай её, — сказал он тихо. — Руками. Заживёт быстрее. — Я не могу, — признался Нил, прижимаясь спиной к его груди. — Мне нравится её чувствовать. — Потому что теперь ты знаешь, что я никуда не денусь. Нил кивнул. — Знаю, — сказал он. — Теперь точно знаю. Они стояли так несколько минут — в тишине, в полумраке кухни, с чашками на столе и открытой бутылкой молока. Обычный вечер. Но теперь каждый обычный вечер казался чудом. — Эндрю? — М? — Спасибо, что не сдался. — Сдаваться было некогда, — ответил альфа. — Ты слишком много ныл. Нил рассмеялся. Впервые за долгое время — звонко, свободно, без надрыва. И в этом смехе, в этих объятиях, в этом доме, пахнущем табаком и кофе, Нил наконец почувствовал, что всё будет хорошо. Правда будет.