Драконы бантан

Глава 21. Разговор за спиной Это случилось на исходе третьей недели. Вечер был тихим, безветренным — таким тихим, что звуки разносились по поместью, как круги по воде. Намджун задержался в библиотеке дольше обычного, разбирая старые карты восточных границ. Джин, который после ужина поднялся к себе, вспомнил, что оставил в общем зале книгу баллад, и спустился за ней. Они столкнулись в коридоре — буквально. Джин вышел из-за угла в тот момент, когда Намджун выходил из библиотеки. Никто не пострадал, но оба замерли в неловкой близости. — Я за книгой, — сказал Джин. — А я... просто шёл, — ответил Намджун. И тут они услышали голоса. Из общего зала доносился приглушённый разговор — судя по интонациям, Хосок, Чимин и Чонгук обсуждали что-то, не предназначенное для посторонних ушей. — ...нет, я серьёзно, — говорил Хосок. — Ты видел, как он на него смотрит? — Кто на кого? — уточнил Чонгук. — Джин. На Намджуна. Вчера за ужином. Намджун рассказывал про древние тексты, и Джин смотрел на него так, будто... ну, не знаю. Будто тот не раздражает его до скрежета зубов. Намджун и Джин замерли. Переглянулись. Ни один не произнёс ни слова, но оба понимали: надо уходить. И оба остались. — Я тоже заметил, — подал голос Чимин. — Он больше не морщится, когда Намджун входит в комнату. Это прогресс. — А Намджун? — спросил Хосок. — Он вчера подвинул Джину стул. Сам. Без просьбы. — Стул — это сильно, — с иронией протянул Юнги, который, оказывается, тоже был в зале. — Скоро они начнут обмениваться любезностями. Потом — улыбками. А к зиме, глядишь, и за руку возьмутся. — Вы не понимаете, — вмешался Тэхён. — Я вижу ауры. У них ауры... смешиваются. Не конфликтуют. Будто пробуют друг друга на вкус. — Фу, Тэхён, — сказал Чонгук. — Я в магическом смысле! — В каком бы ни было, звучит странно. В зале рассмеялись. Намджун почувствовал, как у него горят уши — в прямом смысле, кажется, даже чешуя на висках нагрелась. Джин стоял рядом, неестественно прямой, и смотрел в стену так, будто там было написано решение всех мировых проблем. — Если серьёзно, — снова заговорил Хосок, отсмеявшись, — я рад. За них обоих. Они оба были такие... одинокие. Когда мы только приехали, помните? Намджун сидел в своей библиотеке, как в склепе. Джин смотрел на всех как на врагов. А теперь — они едят с нами, смеются с нами. Джин готовит завтраки. Намджун оставляет книги на столе, чтобы мы тоже читали. — Джин готовит завтраки в основном для Намджуна, — уточнил Юнги. — Но мы пользуемся. — Да какая разница для кого? — воскликнул Чонгук. — Главное, что готовит! Его суп — лучшее, что случалось с моим желудком за последние сто лет. — Ты живёшь всего двадцать пять, — заметил Чимин. — Это метафора! В зале снова рассмеялись. Потом голос подал Тэхён — тише, задумчивее: — Я думаю, они спасут друг друга. Не только от Пустотников. От одиночества. От холода. От огня. Понимаете? Они как две половины сломанной вещи. Порознь — острые края. А вместе... — Вместе — целое, — закончил Чимин. Повисла пауза. Намджун и Джин всё ещё стояли в коридоре, не смея пошевелиться. Каждый чувствовал то же, что и другой — не через связь, а просто потому, что они оба были здесь, в одной ситуации, слушая одно и то же, думая об одном и том же. — Ладно, хватит о них, — сказал наконец Хосок. — А то ещё застукают нас за сплетнями. Чонгук, сыграй что-нибудь. Ту, новую. Которую ты с Джином разучивал. — Она ещё не готова... — Значит, покажи, что есть. Мы не критики. Мы семья. Семья. Слово повисло в воздухе. Никто его не опроверг, никто не съязвил. Просто — семья. Джин сделал шаг назад. Бесшумно. Потом ещё один. Намджун понял его без слов: они не пойдут в общий зал сейчас. Не после того, что услышали. Не потому, что было стыдно. А потому, что это было слишком важно — и требовало времени, чтобы осесть внутри. Они разошлись по своим крыльям. Но связь между ними — тонкая, но уже не рвущаяся — пульсировала одним и тем же ощущением. Тёплым. Растерянным. Благодарным. --- Глава 22. Трещина в маске На следующий день Хосок проснулся с ощущением, что что-то не так. Не с миром — с ним самим. Это случалось редко, но метко: иногда, без видимой причины, его настроение падало в пропасть. Улыбка становилась натянутой, смех — искусственным, а энергия, которая обычно била через край, уходила, как вода в песок. Он попытался скрыть это. Вышел к завтраку с обычным «Всем привет!», но голос прозвучал на полтона ниже, чем обычно. Чонгук, который знал его лучше всех, сразу насторожился, но ничего не сказал. Остальные, казалось, не заметили. Кроме Джина. Джин заметил всё. То, как Хосок положил в тарелку еду и не съел ни куска. То, как его пальцы нервно постукивали по столу. То, как он избегал встречаться взглядами. Это было до боли знакомо — Джин сам годами носил маску идеального спокойствия и знал, как она трещит по краям. Он ничего не сказал за завтраком. Но после, когда все разошлись, он нашёл Хосока на заднем дворе. Тот сидел на камне у старого фонтана, глядя в одну точку. Его обычная лёгкость исчезла, сменившись какой-то усталой, выцветшей неподвижностью. — Ты в порядке? — спросил Джин, присаживаясь рядом. Хосок дёрнулся — он не слышал шагов. Его лицо на секунду отразило панику, потом снова натянулась улыбка — слабая, блёклая, как выцветшая ткань. — Да, конечно! Просто задумался. Ты знаешь, я иногда... — Хосок. Всего лишь имя. Произнесённое ровным, спокойным тоном. Но Хосок осёкся. Его улыбка дрогнула и погасла. — Я не в порядке, — сказал он тихо. — Уже несколько дней. Это бывает. Накатывает, как волна. Я просыпаюсь — и чувствую, что весь мой свет куда-то делся. Как будто я не настоящий. Как будто та улыбка, которую все видят, — это подделка. А настоящий я — вот этот. Пустой. Джин выслушал его молча. Потом произнёс: — Ты знаешь, что я тебе скажу. — Что? — Что ты не пустой. Что маска, которую ты носишь, — не подделка. Это часть тебя. Просто не вся. Хосок поднял на него глаза. — Ты говоришь как человек, который знает, о чём речь. — Говорю как человек, который носил маску двадцать пять лет, — ответил Джин. — И продолжает носить. Но здесь, в этом доме, я начал её снимать. Иногда. На час. На минуту. И знаешь что? — Что? — Мир не рухнул. Люди не отвернулись. Твои друзья — они не любят тебя за улыбку. Они любят тебя за то, что под ней. Улыбка — это просто бонус. Хосок молчал. Его плечи опустились — не в поражении, а в облегчении. Как будто он держал что-то тяжёлое и кто-то наконец сказал: «Дай я помогу». — Ты удивительный человек, Сокджин, — произнёс он. — Я знаю, — ответил Джин. — Но всё равно приятно слышать. Хосок фыркнул — почти рассмеялся. Почти. Но даже это «почти» было лучше, чем фальшивая улыбка. Они сидели у фонтана ещё долго. Не говорили ни о чём важном. О погоде. О кроликах Чонгука. О новой мелодии, которую Чонгук разучивал третью неделю и всё ещё путал аккорды. И где-то между этими бессмысленными словами Хосок начал оживать. Не сразу. По капле. Но начал. Вечером, когда все собрались в общем зале, он сел рядом с Джином. Не напротив, не на расстоянии. Рядом. И когда Чонгук заиграл ту самую мелодию — недоделанную, сбивчивую, — Хосок начал отбивать ритм ладонью по колену. Не для кого-то. Для себя. Джин заметил. Ничего не сказал. Но его браслет потеплел — на этот раз не от связи с Намджуном. Просто сам по себе. Как будто магия признала что-то важное. --- Глава 23. Искусство заботы Если бы кого-то попросили назвать самого заботливого обитателя поместья, большинство, не задумываясь, указало бы на Чонгука. Он чинил сломанные вещи. Он помнил, кто какой чай любит. Он ухаживал за хромым кроликом. Он знал, что Чимин спит с включённой лампой (после ночных кошмаров темнота давила), и каждый вечер проверял, горит ли свет в его комнате. Но сам Чонгук назвал бы другого человека. — Юнги, — сказал он однажды, когда они вдвоём сидели на крыльце. — Ты самый заботливый из всех, кого я знаю. Юнги, который в этот момент чинил порванную струну на гитаре, поднял бровь. — Ты перепутал меня с Джином. Или с Хосоком. — Нет. — Чонгук покачал головой. — Джин заботится словами. Хосок — энергией. Ты — по-другому. Ты видишь, что человеку нужно, до того, как он сам это понял. И делаешь это тихо. Без слов. Юнги ничего не ответил. Он продолжал возиться со струной. Но его пальцы чуть замедлились. — В Шёпоте Теней, — заговорил он наконец, — меня учили, что забота — это слабость. Что тот, кто заботится, открывается. А тот, кто открывается, становится уязвимым. — А что думаешь ты сам? — Я думаю, — Юнги затянул узелок, проверил натяжение, — что они ошибались. Забота — это не слабость. Это выбор. Ты выбираешь, о ком заботиться. И ты выбираешь, насколько. Я выбрал вас. Всех шестерых. Это не делает меня слабее. Это делает меня... Он запнулся. Чонгук ждал. — Это делает меня целым, — закончил Юнги. Чонгук улыбнулся. Он не стал ничего говорить — слова были не нужны. Вместо этого он взял гитару, которую Юнги только что настроил, и начал играть. Ту самую мелодию. Которая наконец-то звучала правильно. --- Глава 24. Ночные разговоры Чимин и Тэхён часто не спали по ночам. У каждого была своя причина: Чимин патрулировал сны, Тэхён просто предпочитал темноту. Ночью мир становился тише, иллюзии — ярче, мысли — яснее. Они встречались в общем зале, когда все остальные уже спали. Иногда говорили. Иногда молчали. Иногда Тэхён создавал иллюзорные картины — звёздные карты, фантастические пейзажи, — и они вместе смотрели, как те медленно тают в воздухе. Сегодня Чимин был особенно тих. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в темноту за окном. — Они снятся мне каждую ночь, — произнёс он. — Пустотники. Чёрная вода. — Я знаю, — ответил Тэхён. — Я вижу твои сны. Иногда. Чимин повернул голову. — Ты не должен. Это вторжение. — Ты пригласил меня. Не словами. Но ты оставил дверь открытой. В сновидениях это заметно. Чимин не стал спорить. Он действительно оставил дверь открытой — потому что устал быть один. — Они приближаются, — сказал он. — Медленнее, чем я сказал Совету. Но неуклонно. Месяц. Может, два. А мы всё ещё не готовы. Намджун и Джин только начали открываться. Я не знаю, успеют ли они. Успеем ли мы. Тэхён помолчал. Его кулон пульсировал мягким фиолетовым светом — единственный источник освещения в комнате, не считая далёких звёзд за окном. — Ты знаешь, почему Совет послал именно меня? — спросил он. — Потому что ты сильный иллюзионист? — Потому что я вижу правду. — Тэхён улыбнулся уголком губ. — Иллюзии — это не только обман. Это ещё и способ показать то, что скрыто. Я смотрю на Намджуна и Джина — и вижу то, чего не видят другие. Их ауры уже переплелись. Не полностью. Но начало положено. Они справятся. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю. Я верю. Это разные вещи. Но иногда вера действует сильнее знания. Чимин долго смотрел на него. Потом вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Ты странный, Тэхён. — Я знаю. Но я полезный. — И это тоже. Тэхён тихо рассмеялся и создал в воздухе иллюзию — маленького светящегося дракона, который закружил над их головами. Чимин проследил за ним взглядом и почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает. «Месяц, — думал он. — Может, два». Но теперь эта мысль не казалась такой уж пугающей. --- Глава 25. Брат Чонгук не помнил своих родителей. Он вырос в Воздушном Пределе, в большой и шумной семье Ветров Перемен, где все друг другу были какими-то родственниками, и никто не считал это странным. Но из всех многочисленных кузенов, троюродных братьев и сводных сестёр только один человек был ему по-настоящему близок. Хосок. Хосок был старше на пять лет. В детстве он таскал Чонгука на спине, учил летать, подкармливал сладким перед ужином и всегда, всегда заступался, когда старшие мальчишки пытались обидеть «мелкого». Чонгук боготворил его. Потом, когда вырос, — перестал боготворить и начал просто любить. Как брата. Как часть себя. Поэтому, когда Хосок пришёл к нему в комнату поздно вечером и сказал: «Мне нужно поговорить», — Чонгук сразу всё понял. — Опять? — спросил он, откладывая книгу. — Опять, — подтвердил Хосок. — Уже лучше, чем вчера. Но всё ещё... — Паршиво. — Да. Чонгук подвинулся, освобождая место на кровати. Хосок сел. Некоторое время они молчали. — Ты говорил с Джином, — сказал Чонгук. — Я видел вас у фонтана. — Он хороший, — отозвался Хосок. — Неожиданно. Я думал, он холодный, как его клан. А он просто... прячется. — Как ты? Хосок усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Как я. Только я прячу грусть за улыбкой, а он прячет... всё остальное за льдом. Разные методы, одна суть. — Ты поэтому к нему пошёл? — Нет. Он сам пришёл. — Хосок помолчал. — Это было странно. Обычно я — тот, кто помогает. А тут — мне помогли. Я не привык. Чонгук повернулся к нему. В тусклом свете лампы лицо Хосока выглядело моложе и беззащитнее, чем обычно. — Ты всегда помогаешь всем, — тихо сказал Чонгук. — Мне. Чимину. Даже Юнги, хотя он не просит. Может, пришло время позволить помогать тебе? — Может. — Хосок вздохнул. — Просто это... трудно. Быть тем, кто принимает помощь. Кажется, что ты обуза. Что ты портишь всем настроение. — Ты не портишь. — Чонгук говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Когда тебе плохо, ты не становишься обузой. Ты становишься просто... человеком, которому плохо. И мы — те, кто тебя любит, — хотим быть рядом. Не потому что должны. Потому что мы твоя семья. Хосок закрыл глаза. Его плечи дрогнули — один раз, едва заметно. — Когда ты успел стать таким мудрым? — спросил он. — Я не мудрый. Я просто тебя люблю. Это не требует мудрости. Хосок открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — своего младшего брата, которого он когда-то учил летать, — и вдруг понял, что они давно поменялись ролями. Теперь Чонгук держал его. И это было... правильно. — Спасибо, — сказал Хосок. — Всегда, — ответил Чонгук. Они просидели так до рассвета. Не разговаривая. Просто рядом. Как два крыла одной птицы. --- Глава 26. Общая песня Идея принадлежала Чонгуку, но осуществили её все вместе. — Нам нужно что-то общее, — заявил он однажды за ужином. — Что-то, что будет только нашим. Не магия. Не тренировки. Что-то... другое. — Что ты предлагаешь? — спросил Чимин. Чонгук замялся. Он явно продумал это заранее, но теперь, под взглядами шестерых драконов, его уверенность пошатнулась. — Песня. Наша песня. Которую мы сочиним вместе. Слова, музыка — всё наше. Предложение повисло в воздухе. Хосок заулыбался. Чимин задумался. Тэхён кивнул, как будто ожидал этого. Юнги отложил ложку. — Это... очень личное, — произнёс Намджун. — Поэтому и нужно, — возразил Чонгук. — Мы живём под одной крышей, тренируемся, едим, спим. Но у нас нет ничего, что было бы только нашим. Ни у кого больше. Понимаешь? Намджун понимал. Возможно, лучше, чем кто-либо. Он сам годами искал что-то, что было бы только его — и не находил, пока не погрузился в книги. — Я — за, — сказал Джин. Все обернулись к нему. — Что? Я пою. Иногда. Чонгук слышал. — Это было прекрасно, — подтвердил Чонгук. — И я пишу стихи, — добавил Джин. — Не показываю никому. Но для песни, наверное, могу. Намджун смотрел на него с удивлением. Джин пишет стихи? Ещё одна грань, о которой он не подозревал. — Я могу написать музыку, — произнёс Юнги. — Тихую. — А я — текст, — сказал Намджун. — Или часть текста. — Я спою, — улыбнулся Чимин. — Я станцую! — подхватил Хосок. — А я сделаю так, чтобы песня выглядела красиво, — добавил Тэхён. — Иллюзорное сопровождение. Дымка, свет, образы. Чонгук оглядел их всех — и его лицо озарилось такой радостью, что даже Джин улыбнулся в ответ. — Значит, решено, — подытожил Чонгук. — Наша песня. Они начали в тот же вечер. Юнги взял гитару. Намджун принёс блокнот. Джин, поколебавшись, прочитал несколько строк из своих старых стихов — и Намджун, услышав их, понял, что имеет дело с поэтом. Настоящим. — Это... потрясающе, — сказал он. — Я знаю, — ответил Джин, но на этот раз в его голосе не было льда. Только удовлетворение. Работа затянулась до глубокой ночи. Они спорили о словах, о ритме, о тональности. Чонгук предлагал одно, Юнги — другое, Хосок вскакивал и показывал, как должна двигаться мелодия, Тэхён создавал иллюстрации к ещё не написанным строкам. Это был хаос. Прекрасный, тёплый, живой хаос. К рассвету у них был первый куплет и припев. Сырой, неотшлифованный, но — их. — Мы закончим, — сказал Чимин, глядя на бледнеющие звёзды за окном. — Не сегодня. Но закончим. — До того, как они придут? — спросил Тэхён. Никто не уточнил, кто «они». Все знали. — До того, — твёрдо ответил Чонгук. — Это будет наш гимн. И мы споём его перед битвой. Никто не засмеялся. Никто не сказал, что это пафосно или глупо. Потому что в эту минуту каждый чувствовал одно и то же. Они больше не были семью драконами, посланными Советом. Они были стаей. Семьёй. И у семьи должна быть песня. ---