Окалина в его душе. Новая глава.

      Ян открыл глаза глубокой ночью. В стерильной тишине палаты главного императорского госпиталя, окутанной густой полутьмой, мерно и равнодушно попискивали датчики. Боли не было. Изнуряющая агония, терзавшая его на плато, уступила место странной, почти нереальной тяжести – тело казалось налитым свинцом, но вместе с тем глубоко, до самого основания отдохнувшим. Упрямая кровь полукровки сделала свое дело: пока разум блуждал в беспамятстве, плоть судорожно и спешно исцеляла сама себя.       Через пару дней он уже твердо держался на ногах. Первым делом он взял с отца суровое, непреклонное слово: никому не говорить, что он пришел в себя. Особенно – Рау. Вихрь хмурился, ругался сквозь зубы, но обещание сдержал. Ян просто физически не мог вынести мысли о том, что альфа примчится в эту палату, ведомый удушающим чувством долга или что было бы для гордости кузнеца еще хуже – искренней, но беспомощной жалостью.       Твердое, тяжелое решение вызрело в нем уже давно: Ян решил отказать Рау. Почему? Он ведь не был слеп. Он и раньше, задолго до битвы, стал замечать, как неуловимо меняется Рау: как задерживается на нем его непривычно мягкий взгляд, как ломается и теплеет обычно насмешливый голос.             Да и скрывать очевидное больше не имело смысла – сквозь зыбкий туман и бесконечный, давящий шум своего странного четырехнедельного сна Ян слышал почти всё. Он помнил тепло чужой ладони. Помнил хриплый, ломающийся шепот Рау над своей постелью. Помнил слова, которые альфа не решался произнести вслух перед всем миром.       Теперь он должен сказать четко, прямо, без дрожи в голосе, без всякой капли сомнения, что чувства альфы не взаимны и принять их он не может.       Это была ложь. Страшная, калечащая ложь самому себе, но Ян упрямо твердил её в темноту палаты, словно спасительную мантру. Он до ужаса испугался того, что, позволив себе влюбиться окончательно, он снова станет тем самым слабым, беззащитным и сломленным мальчишкой, каким был много лет назад. Любовь в его понимании не созидала – она вырывала сердце с корнем, отдавала его в чужие руки, а потом оставляла тебя разбитым, вынужденным годами собирать себя по кускам.       Для Яна, привыкшего всю жизнь полагаться лишь на тяжелый молот, жесткий характер и железную волю, такая капитуляция перед собственными чувствами была сродни добровольной казни.       Проще разорвать всё сейчас. Обрубить на корню, пока он не увяз в этом омуте окончательно. Да, будет больно. Невыносимо, но вряд ли так дико больно, как в первый раз. Ян убеждал себя, что эту вспышку лучше перетерпеть сейчас, в тишине, чем дождаться момента, когда он привяжется к альфе намертво, а Рау... Рау просто бросит его ради омеги.       Ведь альфам нужны омеги. Это закон природы, суровый и нерушимый.       Окончательную точку в его сомнениях поставил глянцевый журнал, который Лана забыла на тумбочке рядом с букетом белых лилий. Ян долго листал его без особого интереса, пока не наткнулся на статью о Раухтопазе. Журналистка с восторгом расписывала достоинства «лучшего альфы Юга» и рассуждала о том, что такому могущественному лидеру под стать будет лишь изысканный, нежный и утонченный партнер. И обязательно омега, который сможет блистать на императорских приемах.       Ян горько усмехнулся. Где он – суровый, грубый кузнец со сложным прошлым, и где этот выдуманный мир шелка и изысканных нарядов? Слава Рау взлетела до небес, он стал полубогом Империи. Ему действительно нужна была идеальная партия, кто-то утонченный, красивый и легкий, а не молчаливый угрюмый полукровка, который едва не сдох. Разрыв был неизбежен, так к чему тянуть?       Ближе к вечеру, когда Вихрь ушел домой, в палате стало душно. Ян медленно поднялся с постели. На нем были простые больничные брюки и свободная рубаха. Отрешенно скользнув взглядом по увядающему букету белых лилий, отправителя которых он знал без всяких записок, Ян повернулся к стеклянной двери и вышел на небольшой каменный балкон палаты.       Свежий прохладный воздух Юга приятно мазнул по лицу, шевеля светлые волосы. Ян уперся ладонями в широкие каменные перила и закрыл глаза, подставляя кожу заходящему солнцу. Он пытался сообразить, как именно произнесет эти слова отказа, когда Рау вернется из столицы.       Вдруг внизу, на больничном дворе, послышался резкий, знакомый скрежет тормозов. Ян открыл глаза и опустил взгляд. У самых ворот госпиталя замер запыленный мотофлаер. С него, даже не заглушив двигатель, стремительно спрыгнул альфа. Он снял шлем, отчего его волосы растрепались, почти так же, как тогда – в первый день их знакомства.       Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Рау прямо у подножия лестницы резко остановился. И вскинул голову вверх.       Их взгляды сошлись мгновенно. Через разделявшие их этажи, сквозь вечерний сумрак двора – тяжелый, горящий надеждой взгляд зеленых глаз главы клана наткнулся на холодное, застывшее золото глаз кузнеца. Рау замер как вкопанный, его губы приоткрылись в немом выдохе.       А Ян смотрел на него сверху вниз, и внутри у него всё сжималось, сейчас Ян собственноручно уничтожит всё, что между ними было.       Дверь палаты не просто открылась – она влетела внутрь вместе со шлейфом уличного ветра и резким, отчаянным запахом сандала. Рау буквально ворвался в комнату, тяжело дыша, он не стал ждать лифта, а бежал по ступеням госпиталя вверх. Он сделал два стремительных шага к Яну, вскидывая руки, готовый сгрести его в охапку, но... резко остановился в полуметре, словно наткнулся на невидимую, глухую стену. Его пальцы судорожно дернулись и замерли в воздухе, так и не решившись прикоснуться к больничной рубахе кузнеца.       – Черт возьми, я должен сказать! – с порога начал Рау, и его обычно ровный веселый голос опасно завибрировал.       – Нет, – резко, как ударом клинка, прервал его Ян. Он сделал глубокий, рваный вздох, заставляя себя смотреть Рау прямо в глаза. «Всё, вот я и сказал». – Не нужно, Рау.       – Почему? – На лице Рау отразилась такая дикая гамма эмоций – от глухого непонимания до зарождающегося страха, – что Ян едва не отвел взгляд.       – Рау... я должен был сказать тебе раньше, но... не мог, – каждое слово давалось Яну с трудом, но отступать было нельзя. – Твои чувства... они не взаимны. Я не могу их принять.       Наступила мертвая, удушливая тишина. Рау нахмурился, его брови сошлись у переносицы, а пронзительно-зеленые глаза потемнели.       – Ты не сказал мне этого раньше... потому что я был нужен тебе, – голос Рау был едва слышен, но в этом тихом тоне сквозила ледяная догадка. – Моя сила была нужна тебе, чтобы закрыть разлом. Иначе вы бы все погибли. Ты использовал меня, Ян. Как инструмент.       Ян впервые увидел злость в глазах главы клана обращенную не на какого-то демона или ненавистного противника, а на него самого и внутренне содрогнулся от того, как легко Рау поверил в его ложь, но упрямо заставил себя держать лицо. «Да! Пусть думает так. Пусть считает меня расчетливой тварью, так будет лучше».       – Я не думал о твоих чувствах, Рау, – эта очередная ложь едва не выжгла Яну горло. Он сжал пальцы в кулаки, пряча их за спиной.       Силы разом покинули Рау. Он тяжело, словно подкошенный, опустился на стоящее у постели мягкое белое кресло. Какое-то время он сидел, уставившись в пол, а затем медленно поднял голову, глядя на кузнеца снизу-вверх.       – Даже если мои чувства не взаимны... я всё равно должен сказать, – тихо произнес альфа. – Про ту ночь в отеле...       Ян устало мотнул головой, чувствуя лишь глухое раздражение. Ему хотелось, чтобы этот разговор закончился.       – Можешь не говорить, мне всё равно. Плевать, что ты переспал со своим бывшим.       – Чего?! Нет! – Рау буквально уставился на него, округлив глаза. На мгновение он даже забыл, как дышать. Вся тяжелая, вина, которую он нёс в себе все эти недели, разом рванула наружу. – Я не спал с ним! Бриз... этот ублюдок подлил афродизиак в напиток. Он хотел меня поймать, но... этот бокал по ошибке выпил ты.       И тут Рау заговорил. Сбивчиво, не в силах поднять на Яна взгляд. Он говорил о том, как, будучи уже изрядно пьяным, выгнал Бриза. Голос был хриплым от той черной, жгучей вины, которая не давала ему покоя все эти недели, и от того, что он сделал, когда понял, что происходит с Яном.       Он изливал душу, судорожно сжимая ткань собственных брюк, и совершенно не видел, как Ян, услышав подробности, резко побледнел.       С тихим, едва слышным шепотом: «Блять...», кузнец медленно опустился прямо на пол. Стены палаты словно поплыли перед глазами. Теперь Ян сидел рядом с открытой дверью на балкон, откуда тянуло вечерней прохладой, и просто не мигая, стеклянным взглядом смотрел на Рау. Картинка его собственного прошлого, запертая в самый дальний ящик памяти, с треском вырвалась наружу.       Рау наконец поднял голову – и, увидев кузнеца, сидящего на полу, подскочил с кресла. В один шаг он оказался рядом и рухнул перед Яном на колени.       – Ян... Я не знал... У меня в голове всё плыло. Я хотел помочь… снять это проклятое напряжение, но... я не подумал позвонить брату и попросить его найти врача. Я был пьян и... не позвонил… прикоснулся к тебе... Ты, ты даже не понимал, кто это делает...       Они смотрели друг на друга. Ян молчал, а Рау снова продолжил:       – Я повторил это про себя миллион раз, и повторю снова: прости меня. Ты можешь считать меня самой последней, конченой мразью, ты имеешь на это полное право! У меня нет разумных оправданий. Я не должен быть прикасаться... Но всё, что я делал… всё, почему я вообще рвался выжить на этом плато... потому что я л...       – Заткнись уже! – со злостью и почти панической яростью перебил его Ян.       Его сердце колотилось в груди так бешено, словно собиралось проломить ребра. От всплывшей в памяти сцены, произошедшей с ним почти тринадцать лет назад, к горлу подкатила тошнота.       – Ян, я... – Рау снова поднял на него полные боли глаза и беззащитно протянул к нему ладони, но коснуться кузнеца так и не решился.       Ян закрыл глаза. Ему потребовалось несколько долгих секунд и остатки всей его железной воли, чтобы загнать липкую тошноту обратно и заставить сердце биться ровнее. Когда он снова открыл глаза, его взгляд был чистым и холодным – как застывший металл:       – Рау. То, что ты признался во всем сейчас – это для меня действительно важно. Даже несмотря на сам факт того, что ты сделал. Но это ничего не меняет.       Кузнец медленно поднялся с пола.       – Твое признание ничего не изменит. Я не смогу принять твои чувства. И тебе рядом со мной будет только хуже, поэтому нам лучше больше вообще не видеться. Мы оба альфы, Рау. Все знают, что ты легко общаешься и быстро заводишь знакомства. Тебе не составит никакого труда найти себе достойного, утонченного омегу, который будет подходить твоему новому статусу.       – Да как ты... – Рау резко поднялся вслед за ним, его кулаки сжались, а в глазах на секунду полыхнуло опасное, дикое пламя оскорбленного мужчины. Он хотел закричать, спросить, за какого дурака Ян его держит, раз верит столичным сплетням. Но, взглянув на застывшее, каменное лицо кузнеца, альфа осекся. Гнев разбился о полное равнодушие в золотых глазах. Лицо Рау стремительно побледнело, и на нем застыло такое глухое отчаяние, словно его только что заживо замуровали в каменном склепе.       – Пожалуйста, Рау. Уходи, – тихо попросил Ян, отворачиваясь к окну.       Рау медленно опустил плечи. Он наконец понял, что говорить что-то еще бесполезно. Каждым своим новым словом, каждым оправданием он лишь закапывал себя всё глубже. Оправданий не было. Назад ничего вернуть было нельзя.       Он круто развернулся и быстрым, почти беглым шагом вышел из палаты. Спустя минуту внизу, во дворе госпиталя, яростно взревел мотор мотофлаера. Рау рванул с места и, ни разу не оглянувшись назад, на темнеющие окна больницы, умчался вдаль, растворяясь в вечерних сумерках города.       Ян так и остался стоять у балконной двери, слушая, как затихает этот ставший уже таким привычным звук двигателя.       «Я все сделал правильно». Эпизод 15. Кузнец и его выбор.