Глава 2
8 июня 2026 г., 04:04
Он помнил того мальчика с ориентации первокурсников — это было несколько месяцев назад, но память о нём всё ещё оставалась. Тогда Пол видел его лишь издали: это был тёмноволосый размазанный силуэт с прямой спиной, всегда окружённый людьми, словно он считал это само собой разумеющимся. Он напоминал Полу «золотых мальчиков» из его школы — чемпионов штата по лёгкой атлетике, звёзд школьных постановок. Пол помнил, как в уме сочинял для него целую, замысловатую биографию, пока ковырял этикетку на бутылке с газировкой и молчал. Сейчас он не мог вспомнить ни одной детали, но он и не пытался их запомнить. Пол считал, что у таких людей есть роскошь вести размеренную, незаметную жизнь.
Мальчик пришёл на занятия один, что выглядело для него непривычно. Он сел на ряд позади Пола, аккуратно набросив через спинку стула сумку и шерстяное зимнее пальто. Рукава у него были закатаны до предплечий, на них он опирался, слушая внимательно, почти с нетерпением. Его руки были очень похожи на руки Пола: длинные пальцы, худые, с тонкими синими венами, едва заметными под кожей. Под кожей проглядывала зимняя выцветшая россыпь веснушек, а на запястье — бордовый кожаный ремешок часов, немного великоватый для его руки.
Профессор составлял список: «ЭТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ В НАУКЕ». Пол снова повернулся к доске при скрежете мела. Ему показалось, что тот парень украдкой посмотрел на него, будто наконец заметил, что за ним наблюдают, но Пол не осмелился оглянуться.
— Так много рвущихся добровольцев, — сказал профессор Штраус, снова беря в руки список студентов и удерживая мел между пальцами. Его рука была покрыта слоем меловой пыли, словно в белой лабораторной перчатке. — Посмотрим… Пол Флейшер, биология. Может, вы сможете назвать подходящую проблему в экспериментальной этике?
Однокурсники смотрели на него — не пялились, но разница была тонкой.
— Ну… — сказал он, — дело в том, что врачи продолжают подвергать людей медицинским пыткам во имя науки, когда считают, что им это сойдет с рук.
Комната словно опустела. Штраус на мгновение вздохнул.
— Эксперименты на людях, — сказал Штраус классу, — являются отличным примером того, о чём мы будем говорить на занятиях. Там, где требования научного поиска сталкиваются с границами человеческих нужд…
— Прошу прощения за вмешательство, — внезапно сказал парень позади него, — но я думаю, он имел в виду немного другое.
Пол медленно повернулся. Тот сидел внимательно, вертя ручку между пальцами. Когда на него посмотрели остальные студенты, он почти не обратил внимания.
— Конечно, это пример, — сказал он, — но не его пример. Я думаю, Флейшер имеет в виду распространённый провал научной совести в том, чтобы учитывать человечность испытуемых.
— Да, — сказал Пол, — именно так, — но говорил так тихо, что казалось, никто его не услышал.
— Думаю, это несколько театрально, — раздался голос спереди. Пол чуть знал говорившего — Брейди, старшекурсник химии, который был ассистентом в лабораторной секции Пола семестр назад. Между ними разница более пяти лет, но Брейди был явно мужчиной, а не мальчиком: широкие, толстые пальцы, широкие ногти. — Это не Третий Рейх, — сказал Брейди. — Учёные работают по этическим стандартам.
— Да, и эти стандарты так хорошо работают, — ответил Пол ядовито. — Поэтому мы получаем, что… несколько десятилетий люди умирали от сифилиса в Таскиги, пока кто-нибудь не начал возмущаться…
— Конечно, есть проблемные исследования, проводимые парой гнилых людишек, умудряющихся остаться незамеченными, но мы что-то предпринимаем. Совещания, комитеты, проверки…
— Но нельзя навязать мораль извне, — перебил Пол, и гнев просочился в голос, но ему было всё равно. — Вся идея инфраструктуры этического надзора — симптом провала научной совести. То, как ведётся научное исследование, привлекает людей, которые хотят разрезать людей, просто чтобы посмотреть, что произойдёт. Они, похоже, делают это, как только думают, что никто не заметит.
— Комитет — это лишь страховка, — сказал парень позади. — Нельзя и не нужно притворяться, что это совесть.
Не обманывайтесь, что можно отправить Менгеле с кипой согласий и решить проблему.
— Живой спор! — сказал Штраус, хлопнув руками, в которых осталась пыль от мела. — Намного лучше, чем бесстрастный страх. Запомните это, господа, чтение к седьмой неделе особенно актуально…
Пол откинулся в кресле, медленно выдыхая. Когда разговор сместился, он почувствовал движение рядом. Тёмноволосый мальчик собрал вещи и сел за соседнюю парту. Пол наблюдал, но глаза мальчика были прикованы к профессору. Цвет глаз — как морское стекло: мягкий и яркий, но холодный, жутко контрастирующий с тёмными ресницами.
Штраус переключился на девушку из физики, которая говорила о ядерном оружии. Пол лишь частично слушал, пока рисовал скелет с широкой грудной клеткой и массивным подбородком Брейди. Он закрашивал кости и обрамлял их тенью ядерного гриба. Подпись: «Дальнейшие достижения американской этики». Совершенная система.
Что-то коснулось щиколотки — носок ботинка для верховой езды с лёгким налётом соли. Тёмноволосый мальчик наклонился к тетради Пола, чтобы увидеть сквозь его руку.
Пол покраснел. Сначала он хотел закрыть страницу или обернуть тетрадь руками, как делал бесчисленное количество раз, защищая свои рисунки от надоедливых девчонок в столовой.
Вместо этого, едва узнавая себя, он вырвал страницу и протянул её мальчику.
— Примеры от вас ещё не поступали.
Пол вздрогнул, но Штраус говорил с мальчиком рядом, с радостью учителя, поймавшего студента врасплох. Мальчик спрятал рисунок под парту и улыбнулся, не смущаясь.
— Остались всего два имени, и я сомневаюсь, что вы — Рамона, — спокойно сказал Штраус. — Значит, вы…
— Джулиан, — ответил мальчик. — Джулиан Фромме.
— Понятно, — Штраус снова посмотрел в список. — А, вижу, вы числитесь как «не определился» — видимо, жизни нерешительных всегда полны этических вопросов.
В классе тихо рассмеялись. На месте Пола он бы хотел провалиться сквозь землю, но Джулиан Фромме вынес это без малейшего смущения.
— На самом деле психология, с вчерашнего дня, — сказал Джулиан. — Меня интересует социальная психология, а она по сути проблематична. Любой метод социсследования причиняет какой-то вред. Смотря на социальные явления издали, часто видишь лишь подтверждение гипотезы — «объективность» — это ложь, которую рассказывают себе учёные, даже в твёрдых науках; а с качественными исследованиями — забудьте. Если же наблюдать вблизи, ваше присутствие изменяет данные. И социальные эксперименты в контролируемой среде проводились, но всегда с некоторой степенью обмана для чистоты результатов — что может и не пересекать этические границы, — добавил он, глянув на Брейди.
— Значит, вы хотите, чтобы «социальная психология» фигурировала как этическая проблема науки? — спросил Штраус.
— Просто запишите «подтверждающее смещение», «парадокс наблюдателя» и «информированное согласие», — спокойно сказал Джулиан. — Полагаю, в том порядке, как я их перечислил.
Штраус поднял брови и улыбнулся. — Очень хорошо, мистер Фромме. Полагаю, мы пока не бросим вас к волкам.
Штраус снова повернулся к доске, а Пол с тревогой наблюдал, как Джулиан спокойно кладёт рисунок на свою парту. Он некоторое время смотрел на него, каменное лицо, спокойствие. Потом лениво сделал заметку на полях.
Когда рисунок вернулся к Полу, красные чернила Джулиана проступили сквозь дешевую бумагу:
«Уровень преступности снижен до 0%, Красная угроза окончательно побеждена — апокалипсис ради общего блага. (Подпиши. Хочу оставить это.)»
Пол не думал ждать. В конце занятия он запихнул книги в рюкзак и застегнул армейскую парку до подбородка. За окнами второго этажа падал мягкий снег. Пятна копоти были размыты расстоянием, и хлопья, более бледные, чем темное небо, казались почти белыми.
Он задержался у лестницы, чтобы развернуть комочек шерстяных перчаток. Брейди протиснулся мимо. Когда Пол услышал позади крик — «Эй, подожди!» — сначала подумал, что его преследуют Брейди. Но только услышав своё имя, он оглянулся.
Джулиан Фромм поймал его взгляд и улыбнулся уголком губ. Его шаги были быстрыми, но лишёнными суеты; шарф он перекинул через плечо в ленивом, уверенном движении — той небрежной грации, которая не требует ни малейшего усилия.
— Торопишься?
— Не особенно.
— Забавно. А выглядишь так, будто бежишь сломя голову.
Он встал рядом на верхней ступени лестницы и спокойно застегнул последнюю пуговицу на своём двубортном пальто. В его облике чувствовалась выверенная ухоженность — словно он был редким растением, выращенным под стеклянным куполом. Рядом с ним Пол вдруг почувствовал себя серым и потертым: в старой парке и громоздких ботинках, слишком практичный и усталый, чтобы привлекать чьё-то внимание.
— Мне кажется, я тебя знаю, — сказал Джулиан. — Мы встречались на ориентации?
Пол когда-то заставил себя стереть это воспоминание — слишком унизительное, чтобы бередить его снова.
Им суждено было остаться чужими — другой мальчик должен был забыть о нём, потому что Пол не мог быть ни первым, ни последним, кто поймал его взглядом. Он помнил слабую, почти исчезающую улыбку Джулиана, лёгкий подъём левой брови. Эта бровь была прорезана тонким шрамом у внешнего края — странное несовершенство, которое Пол заметил с внезапным трепетом и тут же спрятал в уголок памяти.
Остаток вечеринки тогда он провел на скамейке снаружи, дожидаясь окончания девяноста минут, которые пообещал матери. Ему хотелось, чтобы странный мальчик пошёл за ним, но, конечно, он этого не сделал. Они никогда так не делали. Так всегда должно было заканчиваться.
— Я особо не помню, — сказал он, и тут же увидел слабость своей лжи в лице Джулиана.
— Я и не задерживаюсь на долго, такие вещи… вызывают у меня головную боль.
Джулиан улыбнулся, но ответа не последовало. Он спустился по ступеням, спокойно наблюдая за Полом через плечо. Он игнорировал перила; Пол пытался не замечать их тоже, скользя пальцами по краю, словно не обращал внимания, но он с детства боялся высоты и не мог заставить руку расслабиться.
Когда он убедился, что Пол идёт за ним, Джулиан снова улыбнулся и посмотрел вперёд.
— Ты из тех, кто всё время волнуется, да? — сказал он, и это звучало одновременно как шутка и маленькое обвинение. — У тебя такой вид.
Пол поспешил догнать его. Они вышли на снег, и Пол натянул капюшон, но у Джулиана голова была открыта, и он быстро опустил его обратно.
— Я не переживаю, — сказал он, и когда Джулиан скептически поднял бровь, Пол упрямо мялся на месте, не желая быть объектом насмешки.
— Я размышляю. Это разные действия, — уточнил он.
— Правда? — сказал Джулиан.
— С этой стороны… — начал Пол.
— Переживать, — сказал он, — значит бояться, что это случится. Размышлять — значит знать, что это случится, если ещё не случилось. Одно — невротизм, другое — фатализм, а фатализм опирается на факты. Это не одно и то же.
Пол не заметил, как напряжение оставило его, когда Джулиан рассмеялся.
— Это самая чёртовски немецкая вещь, что я когда-либо слышал, — сказал он.
Пол забрал свой велосипед с парковки и повёл его рядом, свежий снег скрипел под колёсами.
— Кстати, о немецком… — в голосе Джулиана звучал тихий, но живой интерес, и грудь Пола сжалась, словно пружина. — То, что ты говорил про инфраструктуру этического контроля… Откуда ты это взял?
Волнение Пола тут же рассеялось.
— Мне не нужно это откуда-то брать, — ответил он с лёгкой защитой. — Я могу думать сам.
— Конечно можешь. Не спеши обижаться, это скучно и тебе не к лицу, — сказал Джулиан.
Что-то в этой едкой, почти дерзкой нетерпеливости неожиданно успокоило Пола гораздо сильнее, чем любая искренняя уверенность. Джулиан откашлялся, вдохнув холодный воздух, и туже закутался свой алый шарф. На фоне серой зимней скуки он был единственным ярким пятном.
— Ты правда только что это придумал? — спросил Джулиан спустя паузу. Его голос не звучал сомнительно, хотя в глазах читалось отстранённое, почти научное любопытство, которое Полу было трудно расшифровать.
— Разве в «Философии 101» нам не давали этих уставших от жизни континентальных философов?
— Эм… мы делали Симпозиум, — пробормотал Пол с лёгким недоумением.
— И немного Декарта, чуть Канта.
— Это не философия, это палеонтология, — сказал Джулиан с тонкой иронией, которая никак не скрывала его искреннего интереса. — Ты лучше этого. Тебе нужна философия, которая умеет работать с моральными дилеммами XX века — а ты уже почти там. Очевидно, ты размышляешь лучше большинства. Это у тебя последний урок на сегодня?
Пол был так ошеломлён комплиментом, что несколько секунд не мог сообразить, о чём идёт речь. Он заметил странные, почти неуловимые сходства между ними — форма рук, рост почти совпадал. Это как-то утешило его, позволив почувствовать, что, несмотря на все различия, он заслуживает внимания.
Он кивнул, с опозданием, и Джулиан улыбнулся.
— Отлично, — сказал он. — Пойдём. Нужно дать тебе пару книг.
Во время экскурсий по кампусу колледж всегда демонстрировал несколько безупречных, суперсовременных общежитий с бетонными стенами и фасадами, прорезанными стеклянными окнами. Здание, где жил Джулиан Фромм, не входило в их число — оно было старым, продуваемым, построенным из дешёвого кирпича, как старая начальная школа.
Кухня была сырой подземной комнатой с решётками на низких окнах. Тусклый свет почти щадил глаза Пола, не позволяя слишком ясно разглядеть, насколько грязными были все поверхности.
— Я не вижу имбирного эля, — сказал Джулиан, заглядывая в холодильник.
— Варвары. Кока-кола подойдёт?
— Подойдёт, — ответил Пол. Он мельком посмотрел на группу парней за столом, которые ели бобы с тостами в боксёрах и свитерах. Джулиан прошёл мимо них, будто это была мебель. Пол не был уверен, что они это оценили.
— Не обращай на них внимания, — сказал Джулиан тихо. Протянул Полу его напиток и с лёгким презрением посмотрел на незнакомцев. — Они не стоят твоего внимания.
Джулиан не принадлежал этому месту. Он был как луч яркого света, чуждый и живой.
Он повёл Пола обратно по коридору и поднялся по лестнице через атриум. На площадке лежал том Гегеля; Джулиан остановился над ним с кошачьей грацией, а потом нарочно пнул его вниз по ступеням.
— Ты не живёшь в кампусе, да? — сказал он, рыща в карманах в поисках ключей.
— Я живу с матерью… — Пол понял сразу, как фраза прозвучала слишком затворнически, словно из фильма Хичкока. Он быстро добавил: — …и с сестрами. Я хотел жить в общежитии, но стипендия не покрывает жильё, а мы всего в паре миль отсюда.
— Ну, как видишь, за свои деньги ты получаешь многое, — сказал Джулиан, толкая дверь, чтобы она не заедала в разбухшей раме. — Заходи, чувствуй себя как дома.
Пол старался притвориться, что это обычное дело. Он не задерживал взгляд на деталях, чтобы не было видно, что пытается запомнить всё. Фотографий семьи не было — лишь фотография Джулиана несколько лет назад, обнимающего большого коричневого пса. У окна стояло небольшое радио, но телевизора не было. Зато в комнате было полно книг, которые переполняли полки и лежали стопками на комоде и полу. Многие переплёты были на французском, а несколько — с незнакомыми буквами — явно на русском.
На столе стояла шахматная доска, фигуры разбросаны в разгаре партии. Пол пристально посмотрел на неё, пытаясь понять расстановку, но Джулиан заметил его взгляд — и Пол отвернулся, осторожно усевшись на стул.
— Арендт обязательна, — сказал Джулиан. Он бросил пальто на край кровати и начал собирать книги. — Она гениальна. Я ездил в Нью-Йорк Greyhound в прошлом семестре на её лекцию в New School.
Она объясняет, почему нормы поведения не могут заменить совесть — их цель не моральное совершенство, а нормирование общества… А давай добавим кое-что от старого Фрица, почему бы и нет, тевтонская помпезность запомнится. Твои другие друзья не задают тебе домашку, да, Флейшер?
— Хотелось бы, — тихо сказал Пол. Слово «друзья» прозвучало для него почти как чудо, сильнее, чем он ожидал, — и он слегка удивился, что Джулиан его так назвал.
— Ты пожалеешь, что это сказал, когда я с тобой покончу, — сказал Джулиан, бросая книги к локтю Пола и рыща в своей молочной коробке с пластинками. — Мне внушили, что колледж — это пристанище для интеллектуально любопытных. А на деле оказывается, что всё сводится к тому, чтобы приучить тебя к академической жизни — что, впрочем, увлекательно, как чашка Петри с неадаптивным поведением, но всё же.
— Это вообще правда? — удивился Пол. — Я думал, что речь идет о том, чтобы накачать себя наркотиками до состояния ступора — Думаю, они предпочитают говорить «искать просветление через химическое расширение сознания». Как ещё они могут чувствовать себя праведными?
Джулиан плюхнулся на кровать. Пол ощутил странное волнение, похожее на облегчение, когда увидел, что Джулиан улыбается. Он боялся, что Джулиан заметит, как неуклюже он говорит из-за остаточного детского заикания, что его мысли уродливы, незавершённы и недостаточно образованы.
— Сколько тебе лет, кстати?
— Эм… будет семнадцать в марте.
— Ха! Угадал, — сказал Джулиан, забирая свою колу с подоконника и опираясь на локти. — Я всегда узнаю маленьких ребят. Я пропустил третий и седьмой классы — и похоронил свои шансы когда-либо играть в командные спортивные игры. Мой отец был в ярости.
Он мог бы сдержаться и не рассказывать, но выбрал честность. Эта отдача делала тело лёгким и прохладным.
— Мне просто нужно было закончить школу раньше, иначе они хотели меня выгнать.
— Да ну? — сказал Джулиан. — И что ты сделал?
Он никогда раньше не произносил это вслух. Когда говорил, ему казалось, что это должно ощущаться страннее, чем есть на самом деле.
— Я ударил парня по лицу дверцей шкафчика.
— Да ты что!
— Ему понадобилось примерно пятнадцать швов, — сказал Пол, не решаясь понять, выглядит ли Джулиан очарованным или в ужасе. — Он это заслужил, — добавил он, но Джулиан махнул рукой.
— Могу себе представить. Чёрт, если бы я знал, что это всё, что нужно, чтобы уйти из школы, я бы сделал это сам. Родители устроили тебе сцену?
Пол быстро искал оправдание, чтобы не смотреть Джулиану в глаза. Он занялся тем, что пытался освободить место в рюкзаке для книг Джулиана; отвлечение казалось прозрачным, но он не мог придумать ничего более изящного.
— Моя мать на самом деле… она просто грустит, — сказал он. Правда уже начала жечь, как перегруженная конечность. — Вот и всё. Она теперь только этим и занимается: переживает, спрашивает «Зачем ты это делаешь?» и сидит, испытывая жалость к себе там, когда ты её видишь, так что тебе кажется, что нужно что-то предпринять — что она всё равно делает хоть что-то. Она вдова в доме, всё, на что она годится, — это получать пенсию и заставлять людей чувствовать себя виноватыми за неё. Так что это было просто… ещё одно из всего. Думаю, меня лишили свободы, но я и так мало куда выхожу, так что особо не заметил изменений .
В последовавшей короткой паузе Пол всё ещё не мог решиться взглянуть Джулиану в глаза.
— Прости, — пробормотал он. — Я не хотел просто…
— Это больная тема, — спокойно сказал Джулиан. — Ты имеешь право на такие моменты. Если уж на то пошло, есть причина, по которой я выбрал колледж в городе, где мои родители никого не знают.
Пол заметил, что ему не особенно нравится та запись, которую ставил Джулиан. Девушка пела по-французски, в содержании претензий не было, но ритм был попсовый и простой, что, по его мнению, Джулиану совсем не должно быть интересно. Эта неприязнь, наоборот, подняла ему настроение — дала хоть что-то, пусть и пустяковое, что он мог бы вежливо игнорировать ради Джулиана.
— А где они? — спросил он.
— В Вашингтоне, — Джулиан сделал паузу — Почти в Вашингтоне. Мой отец работает в Госдепартаменте, но живут они в небольшой деревушке на заливе, «чтобы не допускать отребья», как он говорит. Конечно, по городскому уставу он сам — отребье, но мы притворяемся епископалистами, чтобы нас пускали в клуб.
Пол старался скрыть своё любопытство. — Это… — сказал он осторожно, — то есть… очень…
— Не будь дипломатичным, это отвратительно, — сказал Джулиан. — Думаю, он женился на моей матери только в надежде, что дети будут блондинами. Не то чтобы она лучше него — иначе была бы «кормом для рыбок». Она из Франции. Её отец владеет сетью универмагов — деньги ещё пахнут чернилами, а они в них буквально купаются. Она в совете MoMA и владеет галереей в Нью-Йорке, видимо, просто чтобы чем-то заниматься.
Теперь некоторые детали комнаты, которые раньше казались Полу странными, начали складываться в смысл. Верёвка с морскими сигналами над кроватью, ярко контрастирующая с общей аскетичностью комнаты; свежая шерсть зимнего пальто Джулиана, консервативный, школьный крой его одежды. Всё это казалось чуждым, потому что выбрано было кем-то другим, кем-то, кто лишён остроты ума и энергии Джулиана, кто не умеет игнорировать то, что ниже его внимания.
— Это не трагично, ни в коем случае, — говорил Джулиан. — Не пойми меня неправильно. Просто скучно. Надеюсь, ты не будешь держать это против меня — я, как видишь, полушикса из состоятельной семьи, которому никогда не приходилось работать. Обычно я вру об этом.
Уязвимость Джулиана была более рассчитанной, чем он хотел показать, но Пол решил не бороться с этим.
— Я бы никогда не стал держать это против тебя, — сказал Пол. — На самом деле я всё это время думал о том, что не могу тебя понять. Ты ни на кого не похож, и теперь я знаю, что дело не в том, откуда ты. Тебя ничто не сформировало. Ты просто такой.
Он не знал заранее, насколько откровенно искренними прозвучат эти слова, но сожалел об этом всего мгновение. Один уголок рта Джулиана при улыбке слегка поднимался выше другого; Пол вспомнил, что читал в прошлый семестр на занятии по истории искусства, что японцы считали асимметрию трогательной и обаятельной.
— Чёрт, Флейшер, — сказал Джулиан. — Теперь мне придётся попытаться соответствовать.
