«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

Пол мог прощать себе ведение дневника только тогда, когда убеждал себя, что документирует историю. Он писал его для аудитории, которая прочтёт записи лишь после того, как жизнь, о которой он пишет, станет значительной. Он представлял себе будущего биографа, просматривающего его юношеские записи в поисках признаков будущего величия, и думал, как тот воспримет моменты слабости и самопотворства между ними. Оглядываясь назад, его тревоги и страхи будут трактоваться как доказательство того, что он всё ещё человек — но в настоящем, до того как он чего-либо достиг, они означали лишь то, что он был всего лишь человеком. Несколько недель после смерти отца Пол начал и документировал различные проекты по самосовершенствованию, призванные укрепить его умственные и физические силы — он фиксировал время пробежек, когда позволяла погода, время плавания, когда не позволяла, делал конспекты и выдержки из обогащающих книг и эссе, которые читал между ужасами и научной фантастикой, которую тайно предпочитал. Каждые несколько недель он поднимался один на фуникулёре горы Вашингтон, возобновляя ритуал, который когда-то ввел отец, пытаясь вылечить его от страха высоты. Достигнув вершины, Пол должен был стоять на смотровой площадке, достаточно близко к перилам, чтобы касаться их локтями, пока не начинало кружиться в голове и колотиться сердце, и ему приходилось отступать. Отец всегда награждал эту «храбрость» мороженым или набором бейсбольных карточек, независимо от того, насколько глупо Пол себя вёл, убегая или плача. Теперь Пол брал с собой секундомер и записывал минуты и секунды, которые он выдерживал, прежде чем бешено колотящееся сердце заставляло его отступить. В плохие дни не было прогресса, о котором можно было бы написать. В ещё более плохие дни он даже не мог пытаться стать лучше. Но он писал каждый день, даже когда всё, что он мог делать, — это ссориться с мёртвым человеком. Он воскресал давно забытые споры о школьных заданиях или ссоры с одноклассниками, о которых отец никогда бы не вспомнил. Он искал в памяти ложь, которую отец когда-то говорил ему, мягкие утешительную ложь, которую родители всегда окружали своих детей, и ни одна из них не была слишком мала, чтобы он не смог разобрать её на нити. Когда ярость разгоралась так сильно, что смотреть было невыносимо, Пол сжимался над столом, опуская голову почти на страницу, следя за движением ручки краем глаза. Он составлял длинные, беспощадные списки — причин остаться живым, как бы мало радости это ни приносило. Те же слова повторялись каждый раз: долг, неповиновение, отказ подчиняться слабости. Пол никогда не позволял себе задумываться, кого он пытается убедить. Он пытался верить, что нет ничего постыдного в том, что он писал в те дни, когда руки были тяжёлыми, а тело онемевшим, и он не мог пытаться стать сильнее. Полу можно было прощать его несчастья, даже страх, лишь бы однажды он доказал, что способен их преодолеть. Невозможно было превзойти самого себя, если не знать, какие части себя стоит оставить позади. Пол представлял себе итоговые строки своей будущей биографии — как они отметят его самые острые выражения и будут восхищаться в ретроспективе той стойкостью, которую он проявил. На следующий день после того, как он впервые заговорил с Джулианом Фроммом, он достал дневник из запертой коробки для красок под кроватью и открыл его на чистой белой странице. «17 января 1973 года», — написал он аккуратнее, чем обычно, представляя, как биограф сделает пометку. «Вчера я встретил кого-то, кто, мне кажется, может оказаться очень значимым». Пол не знал, к чему Джулиан был предназначен, но обещание величия пронизывало всё в нём. Казалось, сам Джулиан тоже не знал — первые недели Пол наблюдал, как он легко перебегает от одного увлечения к другому, и становился экспертом в каждой области так быстро, словно родился с этими знаниями. Но он не был бесцельным. Его любопытство было ненасытным, пылало во все стороны, как солнце. Он хотел писать едкие трактаты о человеческой природе, собирать эмпирические данные о послушании и самообмане, аккуратно встраивая их в мрачные обещания Арендт. Он хотел довести русский язык до такой тонкости, чтобы читать ранние произведения Набокова в оригинале, или стать шпионом. У него были идеи для сатирических романов о том, что он называл “высшая буржуазия” ведь бог знает, сколько материала дала ему родная провинция. Когда он писал рецензии на фильмы для университетской газеты, был предельно точен, отмечал длинные сцены, которые нравились, и резкие монтажные обрывы, которые не нравились — ведь если когда-нибудь он станет режиссёром, ему нужно было уметь делать всё правильно. Он водил Пола по странным художественным галереям в Стрип-дистрикте, где показывали дикие бессмысленные танцы или мясистые скульптуры, чья бесформенная чувственность заставляла Пола ерзать и отворачиваться. Каждый раз, когда они вместе стояли перед произведением искусства — холст, оставшийся почти пустым, кроме одной синей точки, или коллаж с журналов с закрашенными глазами моделей — Джулиан быстро оценивал его и толкал Пола в локоть. — Что думаешь? — спрашивал он, не давая ни малейшего намёка на то, что хочет услышать, а Пол никогда не успевал придумать ничего подходящего. Держаться за ним было невозможно. Язык Пола был слишком неуклюж для остроумия. Его мысли были медленны и скрупулёзны, и он никогда не находил слов, пока не перемолол идею до мельчайших частиц. В нём было что-то завораживающее — Джулиан двигался беспечно, но грациозно, словно не осознавал каждую частицу пространства, которую занимал. Пол всю жизнь пытался стереть тревожную деликатность своих жестов, особенно колебания рук. Некоторое время ему казалось, что он сможет научить своё тело двигаться, как Джулиан, если будет достаточно долго тренироваться. Он часами стоял перед зеркалом в своей комнате, пытаясь расслабиться и достичь этой свободы движений. Но Пол был скован и осторожен, и даже его слабая имитация позы Джулиана выглядела нелепо. Когда они шли вместе по кампусу, Пол почти мог видеть их со стороны — тёмноволосый Аполлон, вылепленный плавными линиями Боттичелли, и неуклюжий журавль рядом, старающийся не отставать. Он видел, что другие тоже это замечают, особенно друзья Джулиана, которые считали себя более достойными места рядом с ним. Они не скрывали недоверия в своих улыбках, перебегая взглядом от одного к другому, явно задаваясь вопросом, почему. Джулиан, конечно, имел и других друзей, хотя Пол видел их редко. Джулиан подумывал о театральной учёбе в первом семестре, и иногда на заснеженной дорожке их останавливали один из его жизнерадостных, слишком эмоциональных театральных друзей. В другие разы «вторженцами» оказывались коллеги по художественной рубрике студенческой газеты — эти друзья говорили одинаково надменно и делали пустые замечания о Максе Штирнере, и, похоже, никогда не понимали, что ответы Джулиана высмеивают их. После первых приветствий Пол всегда оставался немного позади, скрестив руки и глядя в свои ботинки. Если друзья вообще замечали его, то только в третьем лице — «твой друг здесь», никогда не называя его по имени. Но как бы ни были посредственны или поверхностны другие люди, даже они понимали: Джулиан был предназначен для чего-то большего. Может, не осознавали это полностью, но знали. Когда Джулиан обращался к ним, Пол наблюдал, как на их лицах открывалась реакция. Они улыбались, будто уже представляли, что скажут через годы. Они знали его тогда, когда он ещё никем не был; они были там задолго, как всё началось. От них не убежать, если они сами подходят, но как только Джулиан замечал друзей издалека, он брал Пола за руку и уводил в сторону. — Я привлекаю притворных людей, — объяснял он, и в голосе не было ни тени привязанности к ним. — Думаю, поэтому ты мне так нравишься, Пабло. Ты чертовски искренний. Пол никогда не спрашивал, откуда взялось прозвище, потому что это не имело значения — главное, что Джулиан дал его не спрашивая. Его настоящее имя было обычным, повседневным, что Джулиан мог бы сказать и тут же забыть. Но Пабло звучало, словно струна арфы. Джулиан говорил его тепло, но с властной привязанностью, словно это имя он дал любимой вещи. Джулиан вторгался во все сферы жизни Пола так же — не как хозяин, ни в коем случае не грубо или неуверенно, а как будто Пол просто позволял ему быть везде. Это была дерзкая близость, которая шла за Полом домой, не спрашивая разрешения, и проводила послеобеденное время, изучая книжные полки и запасы в кладовке. В тот первый день ни мать Пола, ни его сестер дома не было — по пятницам у него был весь дом для себя, иначе он, возможно, отказался бы впускать Джулиана. То, что Пол позволял ему войти, вовсе не было тем согласием, которое Джулиан, наверное, считал. Он делал это по той же причине, по которой принимал прозвище Джулиана — по той же причине, по которой не отдёргивал плечо, когда Джулиан случайно касался его руки. Пол брал что-то себе, и он не был уверен, понимал ли Джулиан, что отдаёт. — Так какая у тебя дверь? — спросил Джулиан, уже поставив ногу на нижнюю ступеньку. Джулиану даже в голову не приходило, что Пол может отказать ему. И сам Пол не понимал, почему это делал. Но ему нравилось удерживать что-то при себе, пусть даже ненадолго. Ему нравилось выражение на лице Джулиана, изумление от мысли, что кто-то может сказать «нет» и действительно иметь это в виду. — Моя мать скоро придёт домой, — сказал Пол и поймал себя на улыбке в этот короткий, захватывающий момент, когда лицо Джулиана на мгновение померкло. Это «нет» продержалось всего неделю. Он позволил Джулиану открыть дверь его комнаты, а сам с ног кровати наблюдал, как тот изучает детали. Джулиан осторожно перебирал ящики Пола с коллекцией бабочек и мотыльков, затем задержался у стола, рассматривая акварель — грудная клетка без сердца и лёгких, внутри которой застряла тройка ярких тропических певчих птиц. На комоде рядом с кроватью лежал экземпляр «Человека в высоком замке», и Пол на мгновение запаниковал, что забыл спрятать его в пользу чего-то более утончённого. Но Джулиан поднял книгу и пролистал, не выказывая суждений. — Боже, и ты ещё больше начинаешь читать про нацистов, — сказал он, и только позже Пол понял, что должен был засмеяться. Джулиан прыгнул на матрас Пола и лёг на подушки, вытянув ноги, голову положив на репродукцию Леонарда Баскина на стене за собой. Внезапная близость потрясла — тепло его щиколотки впивалось в бедро Пола, так близко, что тот мог легко сократить расстояние, чтобы всё выглядело случайным. Пол наблюдал, как легко Джулиан занимает место, где обычно спит он сам. Он представлял себе следы, что останутся после Джулиана — случайный тёмный волос, тонкие багровые волокна от его пуловера из мериноса. — Забавно, как ты рисуешь, — сказал Джулиан невзначай. — Как будто ты вышел из двадцатого века где-то около Фриды Кало, и всё ещё пишешь картины о… Это совсем как Пол Флейшер, не так ли? Тебя не волнует, что другие думают о том, чем ты должен заниматься. Это так кроваво и прямо, так морально строго. В точности как ты. Пол был уверен, что Джулиан не смеётся над ним — он уже точно знал, как это выглядит, потому что выучил движения его бровей и пренебрежительный уголок рта. Он знал, что Джулиан воспринимает его серьёзно, даже когда Пол сам чувствовал себя глупо и чрезмерно амбициозно. Но это не означало, что он мог понять — комплимент это или критика. — Так должен поступать человек, — сказал Пол уверенно, и чем дольше говорил, тем сильнее росло его чувство уверенности. — Ничего не навязывается извне. Ты сам понимаешь, что хорошо, а что нет, и может быть, эта идея окажется жесткой, но это лучше, чем не иметь ничего вовсе. Мне всё равно, если кто-то не одобрит, даже если это ты. Если бы Джулиан спросил, откуда эта мысль, Полу пришлось бы немного соврать, чтобы приписать её себе. Она была похожа на то, что когда-то сказал ему отец — что есть разница между законом и справедливостью, и быть хорошим человеком значит выстраивать рамки, чтобы решать, что к чему. Для Пола справедливость могла охватывать бесконечное пространство, далеко за пределами вопросов преступления и наказания. Но в самые жёсткие моменты он задавался вопросом, не ограничивалась ли эта идея только внутренним миром его отца. — Ты кантовец до мозга костей, — сказал Джулиан, сцепив пальцы и растягивая тело, словно кошка; на долю мгновения Пол почувствовал лёгкое касание ноги Джулиана. — Кстати, мне нравятся твои картины, — добавил он беспечно. — Не понимаю, почему ты просто не выбираешь искусство как специальность, у тебя отлично получается. Комплимент горел в его лице, потом отдавался на кончиках ушей. Он не осмеливался отвечать на него прямо. — Как ты и сказал, — наконец ответил он. — Я не хочу, чтобы другие говорили мне, что делать. Джулиану это понравилось настолько, что он дал Полу понять это. — Так что же ты себе приказываешь делать? — спросил Джулиан. Это было то, что Пол держал при себе особенно долго — одновременно менее личное и куда более интимное, чем физические пространства его жизни. Он ещё не имел имени для того, кем пытался стать, ничего, чем хотел бы называться — ни «известный натуралист», ни «знаменитый художник». Ранние ростки его амбиций были ещё так глубоко под землёй, что он не мог точно сказать, что это. — Всё, что я делаю, должно иметь смысл, — сказал он, обхватив колени и уставившись на них; ему потребовалось всё мужество, чтобы поднять голос выше шёпота. — Мне нужно создать что-то красивое, что-то, что останется. Я не знаю что именно, но должен, если хочу, чтобы моя жизнь имела хоть какое-то значение. Когда он наконец встретился взглядом с Джулианом, то не увидел ни тени сомнения или насмешки. Джулиан поверил ему, и его уважение было столь значимо, что казалось, будто это первый шаг Пола к собственной значимости. Он не был уверен, что когда-либо привыкнет к этому — к резкому трепету от того, что тебя видят, знают и понимают. — Наверняка это может иметь значение, даже если не сохранится, — сказал Джулиан, не возражая, просто подталкивая, как он всегда делал в их мысленных экспериментах. — Если ты нарисуешь шедевр, а потом сожжёшь его, он всё равно будет иметь значение. Если ты знаешь, что создал что-то красивое, какая разница, как долго оно продержится? Après toi, le déluge. («После меня — потоп») — Мне больше нравится по-другому, — ответил Пол. — Чтобы это означало, что за тобой остаётся потоп. Джулиан улыбнулся; улыбка была личной, ускользающей, почти как будто он находил это забавным. — Именно так ты и поступишь, да? — сказал он лишь это. Скоро после этого они ушли, по настоянию Пола. Время подходило к тому моменту, когда его мать обычно возвращалась с еженедельного приёма у доктора Гринбаума. Её присутствие он хотел отсрочить как можно дольше. — Они не могут быть настолько ужасны, — сказал Джулиан, пока Пол спешил увести их к дальнему концу квартала. — Даже если бы были, я бы никогда не держал на это зла. — Дело не в этом, — сказал Пол. Он не мог сформулировать настоящую причину, которая казалась куда сложнее. Ему нравилось, как чётко отделено то, что его семья знает о нём, от того, что принадлежит только ему. Он всю жизнь провёл в доме, где двери имели замочные скважины, но ключей к ним не было. Это было новое ощущение — иметь секрет, и он ещё не был готов от него отказаться. Они направились в ближайший деликатесный магазин. Сначала Пол волновался насчёт места — оно было обеденным уголком его бабушки и дедушки десятилетиями — но на тот момент магазин был вне часов пик и почти пуст, и Пол не узнавал никого, кроме скучающей девушки за прилавком, с которой он занимался на уроках граждановедения. Пол долго выбирал, что ему хочется, в то время как Джулиан быстро накладывал себе суп, печенье и кусочки пирога и пошёл занимать стол. К тому времени, как Пол наконец сделал свой выбор (бутерброд с индейкой, картофель фри, имбирный эль и одно фаршированное яйцо), Джулиан почти допил первую чашку кофе. Салфетки были аккуратно разложены, и Джулиан расставлял фигуры — не в исходную конфигурацию, а в элегантный хаос середины партии. Расстановка выглядела знакомо. Пол видел что-то подобное на переносной шахматной доске в комнате Джулиана. — Маленький тест, — сказал Джулиан, когда Пол подошёл. — Скажем, ты играешь чёрными. Какой твой следующий ход? Полу потребовалось дольше, чем ему хотелось, чтобы обдумать этот вопрос; его отвлекло запоздалое осознание, что съесть яйцо достойно невозможно. Но Джулиан, казалось, был доволен тишиной. Он налил ему кофе и спокойно опускал крекеры в суп по одному. Наконец Пол передвинул коня, угрожая белому слону. Когда Джулиан не отреагировал, он начал сомневаться в своих инстинктах. — Это правильно? — спросил он слишком быстро. — Я не буду притворяться, что я, ну, мастер в этом… — Солидный ход, — сказал Джулиан. — Может быть, немного консервативный, но солидный. Он потянулся, чтобы вернуть коня на прежнее место. — Но смотри это. Он поднял чёрного ферзя и сдвинул его по доске, объявляя шах королю. Пол сразу же отмёл этот вариант как самоубийственный: ферзь ставилась так, что белые были вынуждены её съесть. Только увидев последствия, он понял красоту хода — жертва расчищала путь, так что каким бы ни был ответ белых, через два хода они оказывались в мате. Джулиан наблюдал за ним, улыбаясь. Пол с недоверием посмотрел то на него, то на доску — Ты… ? Джулиан внезапно рассмеялся пренебрежительно. — Боже, нет, — сказал он так тоскливо, что почти звучало как оправдание. — Я к этому не имею никакого отношения, поверь. Джулиан порылся в своей сумке и достал дешёвую мягкую книжку, потрёпанную и с загнутыми уголками страниц, со спицей на корешке. Он открыл её посередине и протянул ему. U.S. Open 1970 — Казлаускас против Каплана — Финал чемпионата. Знания Пола в шахматной нотации заржавели с тех пор, как он ходил в шахматный клуб в средней школе, но жертва ферзя была легко различима — белые сразу сдались. Записавший ход проставил двойной восклицательный знак. — Вся партия была такой, — сказал Джулиан. — Я был там. Никогда не забуду этот момент — как вся комната одновременно вздохнула, когда поняла, что происходит. — А что ты делал на U.S. Open? Пол никогда раньше не видел Джулиана смущённым. — Ух… мне там было не место. Я едва попадал в секцию «Юниоры», пушечное мясо для пушечного мяса. Всё, что я получил за свои труды, — это несколько дней вне интерната. Он поднял чёрного ферзя и оставил фигуру на боку рядом с солонкой. Пол ждал, когда Джулиан снова заговорит; это казалось мудрее и честнее, чем предлагать необоснованное утешение. — Это была красивая партия, — сказал Джулиан. — Даже среди гроссмейстеров такого не всегда увидишь, на высших уровнях хватает и уродливых партий. Но эта, чёрт возьми, партия — всё время было видно, как игроки пытаются разобрать друг друга на части, выжать максимум возможностей. И это великолепно — когда шахматы играются на пике, двумя по-настоящему великими игроками, это произведение искусства, сотканное из чистого разума.  … Смотреть, как они строят эту партию вместе — а я тем временем весь турнир доказывал свою абсолютную посредственность — но, тем не менее, как это было красиво, и как далеко от всего, что я когда-либо смогу сделать, это чуть не разбило мне сердце. — Он скорчил лицо. — Боже, прости, звучит так слащаво. — Нет, не звучит, — возразил Пол, и слова вышли решительнее, чем он сам ожидал. — Красивые вещи должны причинять боль. Именно это я и говорил раньше — даже если ты не знаешь, как создашь что-то значимое, ты всё равно можешь хотеть это так сильно, что почти не можешь думать ни о чём другом… — Пол на мгновение подумал, что Джулиан тянется через стол, чтобы взять его за руку. Потом Джулиан снова поднял чёрную ферзь, и Пол мгновенно понял, насколько глупо он себя ведёт, насколько бессмысленным был бы этот жест. Они уже не дети. Возможно, это придётся записать как ещё один проект для дневника — наблюдать, как взрослые мужчины разговаривают и ведут себя друг с другом, чтобы научиться подражать. — Тебе постоянно говорят, что ты «застенчивый», не так ли? — сказал Джулиан, слегка нахмурившись, словно прислушиваясь к знакомой мелодии в непривычной тональности. — А потом, когда ты всё же высказываешься, они делают вид, будто ты сумасшедший, чтобы подчеркнуть, что быть застенчивым безопаснее? Пол не ответил, по крайней мере вслух, но Джулиан и так знал ответ. Он расчистил доску и улыбнулся. — Не слушай их. Остальной мир, возможно, ещё не готов к тебе, но я не понимаю, как жил без тебя раньше. Ты играешь белыми, — добавил он. — Хочу увидеть, как ты думаешь, когда ходишь первым. Пол почувствовал, как заливается краской, и Джулиан без слов дал понять, что заметил это и примет как есть. Такое теперь часто происходило между ними — молчаливое признание и принятие. Пол думал, что Джулиан, должно быть, видит в нём огромный потенциал — ранний отблеск того, кем он может стать. Только так можно было объяснить готовность Джулиана прощать его.