«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

— Ну что, милый, когда мы познакомимся с твоим новым другом? Пол тут же пожалел, что так долго сидел за завтраком. По реакции Одри он понял, что это не первая информация на эту тему, которую она услышала. Она вздохнула, будто пытаясь скрыть раздражение, и решительно сделала глоток апельсинового сока. — Каким другом? — пробормотал он. Это не звучало убедительно, и ни мать, ни сестры не удостоили его любезности притвориться, что поверили. Мать улыбнулась ему, словно из вежливости, и совсем проигнорировала вопрос. — Миссис Кёниг, — сказала она, — упомянула, что у тебя есть друг, который иногда заходит. Она говорит, что не думает, будто он из нашего района. — Миссис Кёниг надеется, что это наркоторговец, — пробормотала Одри в свой стакан. — Самодовольная подружка. — Она сказала, что он выглядит очень прилично, опрятно. — Мать бросила на Одри быстрый предупреждающий взгляд. — Ты не собирался ничего говорить? Почему скрывал? Он должен был это предвидеть — знал, что рано или поздно граница будет нарушена, потому что так всегда бывает. Но всё равно гнев вздымался в нём, грудь сжималась так, что на мгновение он не мог произнести ни слова. — Это не секрет. — Он выпрямился и уставился на полусырые, резиновые яичницы, которые он нарезал на крошки за последние полчаса. — Это… нет ничего предосудительного в том, чтобы вести свою личную жизнь, не отчитываясь перед вами о каждом шаге. — Для колледжа это значит «не лезь в чужие дела», — сказала Одри. — Но это не просто мелочь, — возразила мать, — это новый человек. Я просто не понимаю, почему ты даже не упомянул его имени. — Ты же не ведёшь учёт всех друзей Одри и Лори, так что я не понимаю, почему… — Мать сжала руки и улыбнулась ещё раз, на этот раз натянуто. — Всё, что я говорю, — это что для тебя большой шаг. Я думала, ты скажешь что-то. Надеюсь, — добавила она, — что это не потому, что тебе стыдно знакомить нас с друзьями из колледжа. Полу оставалось только сдаться. Он тайно надеялся, что Джулиан откажется, и это казалось ему почти оскорблением, когда он не отказался. В тот уик-энд Джулиан неизбежно пришёл в дом на обед с коробкой фисташек и пучком тепличных подсолнухов. Он опоздал — «модно», как он бы сказал — и был слегка чрезмерно наряден в уже знакомом стиле, который делал его похожим на героя английского романа. Сняв пальто, Джулиан продемонстрировал алый всполох гвоздики на лацкане. Пол стыдился только потому, что мать, казалось, ожидала от него этого. Дом теперь казался меньше и грязнее — выцветшие от солнца шторы, запах дешёвого моющего средства, годовая плёнка сажи и жира на наружных стёклах. Словно чужими ушами он слышал речи матери и то, что её рабочий акцент, гораздо более густой, чем его собственный, делал каждый гласный резким и плоским, как щепка. Когда они все сидели в гостиной, пили Фолджерс из хороших чашек с персиковым цветом, Полу было трудно не обращать внимания на фотографию отца на каминной полке. Джейк Флейшер так и не научился улыбаться как американец — слишком зубасто, или же зубы были не те, декоративные, а чисто функциональные. Фото было сделано на двадцатилетнем юбилее на работе: в парадной форме. Фотографии вернулись из печати три месяца спустя, когда семья всё ещё питались сочувственными запеканками и китайской едой на вынос. В пустом доме, когда он и Джулиан обсуждали огромные абстрактные идеи, было возможно не замечать пустоту, оставленную отцом. Но среди семьи Пол больше не мог притворяться, что это случайность. С момента смерти отца его отсутствие разлилось за пределы всех очерченных линий, которые он занимал при жизни. Оно заполнило каждый доступный угол, и не было шанса, что Джулиан не заметил этого. Пол даже не представлял, как ему удаётся думать о чём-то ещё, наблюдая за ним. — Нет, всё прекрасно, миссис Флейшер, — говорил Джулиан. Он так же восторженно отзывался о свекольном супе и сэндвичах из белого хлеба, которые его мать собрала на обед. Пол понимал, что Джулиан просто старается заставить её перестать устраивать спектакль из собственной самоотвращения, но что-то в этой вежливости раздражало его. Добросердечность Джулиана по отношению к матери казалась настолько заслуженно покровительственной, что Полу становилось стыдно за неё — и даже немного за самого Джулиана, за то, что он снисходительно дарует то, чего она явно жаждала. — Отец Пола всегда занимался большей частью готовки, — сказала мать, всё ещё извиняясь и тревожась. Она подтолкнула банку с печеньем через кофейный столик. — Он родом из семьи ресторанного бизнеса, у него был настоящий талант к этому. Это была одна старая родительская сказка. Странно, что она воскресила её сейчас, ради чужого человека, который никогда не догадался бы, что она должна скрыть. История была приятной, пока Пол не начал делать расчёты. Он уже много лет знал, что война началась, когда отец был ещё молод, и богемное кафе в Берлине исчезло задолго до того, как отец вырос настолько, чтобы достать до прилавка. В его рассказах семейный ресторан существовал сам по себе, как часы, без помощи человеческих рук. Там были только посетители с их громкими разговорами и запахом табака. На плите кипел зимний тыквенный суп, пар покрывал окна кухни. Пеклись горький мягкий ржаной хлеб и сладкие пряные пироги с корицей. Женщина, которая доставала их из печи, была такой сознательной второстепенностью, что Пол так и не узнал её имени. Возможно, мать Пола считала, что может сохранить отца живым, рассказывая его любимые сказки за него. Пол знал лучше, но теперь история была уже не для него. — Ну, я бы никогда не догадался, — сказал Джулиан. Пол увидел в его школьной вежливости что-то опасное — неподдельный, живой интерес к деталям жизни Пола, которую тот всё ещё держал при себе. — Просто это тяжело, — продолжала мать, как всегда не желая замолкнуть, начав говорить об отце. Она сидела, опершись локтями на колени, держа пустую чашку, словно павшую птицу. — Привыкаешь к тому, что всё устроено определённым образом, а потом, когда это меняется… — — Мама, — вмешался Пол, — всё в порядке. Она посмотрела на него так, будто он ударил её. Тишина, которая воцарилась, была неприятной. Рука Джулиана коснулась плеча Пола; прикосновение было коротким, и Пол не успел понять, было ли оно утешительным. С другой стороны, Лори была напряжена, как рогатка. Она без радости играла с котом, дразня его страусовым пером, которое отделилось от пыльника. — Мне действительно стоит научиться готовить лучше, — сказал Джулиан бодро и живо, словно не захватывая контроль над разговором. — В столовых развивают привычку к беспомощности, я едва могу сварить яйцо… Воздух снова стал легче. Лори в конце концов отпустила перо, и кот убежал, а сама она устроилась поудобнее, теперь уже не раздражённая, а просто скучающая. Мать Пола, похоже, не замечала ни одной фальшивой ноты в искренности Джулиана. Вскоре Джулиан добился того, что она пообещала научить его основам готовки и заверила, что он может заходить, когда захочет горячей еды. Он обращался с ней мастерски — льстил, не показывая намерения, мягко направлял разговор в безопасное русло, когда мать снова склонялась к теме Пола и отца. Пол наблюдал за этим с отстранённым восхищением, словно за учебной анатомией плода в старшей школе. Это и есть быть вежливым, думал он. Вот каким она хотела бы видеть тебя. Наблюдая за Джулианом, Пол вдруг понял, что всё это время ошибался, представляя себе, будто его семья хочет, чтобы он превратился во что-то мягкое, доброе и покорное. Всё было гораздо проще: на самом деле они хотели лишь одного — чтобы он лгал. Одри была дома, она то появлялась, то исчезала из гостиной, и почти не проявляла интереса, даже когда находилась рядом. По просьбе матери она стирала партию полотенец; когда работа была завершена, ей предстояло привести себя в соответствующий вид перед сменой в магазине пластинок. Лишь к концу визита она устроилась на стуле у окна в пальто и ботинках. Полу казалось, что он чувствует, как она слушает, и мог даже представить выражение её лица, но каждый раз, когда он смотрел на неё, она была погружена в свой журнал. — Надеюсь, ты понял, что я имела в виду, когда говорила, что тебе всегда рады за ужином, — сказала мать Джулиану, когда они с Полом надевали пальто. — Чем собираетесь заниматься сегодня вечером? Джулиан ответил раньше, чем Пол успел что-либо сказать: — Не знаю… может, выпьем газировки, сходим в боулинг. Или посмотрим, кто ещё играет «Крестного отца» — это же преступление, что Пол его ещё не видел. Он сказал это так непринуждённо, что сначала Пол даже усомнился в собственной памяти. Как будто проще было поверить, что он забыл целый разговор, чем признать, что это была ложь. Он не мог понять, зачем Джулиан соврал, но сама бессмысленность поступка убеждала его в том, что это было сознательно. Когда они выходили, Пол услышал мать и Одри в прихожей, словно они не думали, что он слышит: — Кажется, милый мальчик. — Да, — сказала Одри, и в её голосе слышалась улыбка, но насмешливая. — «Кажется». Этот парень — проблема. Пол не задерживался. Он последовал за Джулианом в заснеженные улицы, спеша догнать его. Джулиан не останавливался, зажигая сигарету. На мгновение он оставил спичку горящей и быстро провёл по пламени кончиками пальцев, не обжёгшись, затем потушил спичку и бросил её в канаву. Руки Джулиана были голые, несмотря на холод, но на шее он носил новый шарф — подарок от матери, верблюжьей расцветки, из какой-то необыкновенно мягкой шерсти, мягче всего, что Пол когда-либо трогал. — Они мне вполне нравятся, — сказал Джулиан, коснувшись взглядом Пола и слегка улыбнувшись своим хитрым, наклонённым образом. — Не понимаю, чего ты так волновался. Джулиан делал короткие затяжки, держа дым во рту, а не вдыхая его полностью. Пол подумал, что, наверное, это нововведение, которое Джулиан ещё не до конца освоил, но при этом он уже владел эстетикой жеста, держа сигарету между пальцами с ленивой, отточенной грацией настоящей кинозвезды. — Слушай… почему ты солгал? Джулиан слегка приподнял брови, будто удивляясь. — Когда? — Когда сказал, что мы идём в боулинг или что-то в этом духе, а не в музей. — А, — Джулиан даже не смутился. Он пожал плечами и сделал ещё одну затяжку. — Показалось более правдоподобным, наверное… больше то, чего она ждала. Сказанное про музей звучало как выдумка, или даже странно. Я подумал, что тебе будет удобнее, если я совру. Долгое время Пол не мог выдавить ни слова. Джулиан докурил сигарету на автобусной остановке, прислонившись к столбу в мерцающем серо-голубом свете. — Так что, будешь дуться целый день? — внезапно спросил он, когда подъезжал автобус. — Чёрт возьми, это так скучно — предаваться саможалости. Жестокость прозвучала неожиданно, но Пол был готов к ней. Он всегда это ощущал — всё в Джулиане было окрашено этой угрозой. Даже его привязанность могла в любой момент превратиться в насмешку. — Я не для того здесь, чтобы тебя развлекать, — сказал Пол. Когда Джулиан улыбнулся, Пол ощутил, будто прошёл испытание, о котором и не подозревал. — Так я и понял, — сказал Джулиан, улыбаясь, но с едва заметной остротой в голосе. — Но… постарайся. Нам обоим будет проще, если я смогу найти тебя таким же увлекательным, каким ты должен быть. Пол почти с облегчением ощутил лёгкую боль слов. Она значила, что Джулиан видел все его слабости и всё равно считал его достойным того, чтобы потратить усилие на то, чтобы его ранить.