Глава 5
8 июня 2026 г., 04:09
Большую часть вечеров пятый стул за обеденным столом оставался пустым. Но даже в своей пустоте он был занят отсутствием, которое казалось на своём месте. Пол хотел, чтобы оно заговорило — мягко-твёрдым высоким немецким акцентом, почти не похожим на говор прабабушки. Ему всё ещё хотелось поджать правый локоть, уступая место для широкого жеста, который никогда не произойдёт, скривиться над каламбуром, закатить глаза при длительном объяснении просьбы, с которой он уже согласился. Ему хотелось, чтобы тишина давила настолько, чтобы Одри вспомнила, как с ней спорить: бросить вилку и крикнуть «Ты невозможен», в то время как их мать — всегда более решительная и строгая — резко указывала бы на дверь в подвал. Пол хотел чувствовать покой рядом, ждать, ждать и ещё раз ждать. Он хотел ненавидеть это отсутствие за то, что оно не давало ничего.
Но теперь дважды в неделю пустота отступала, уступая место энергичному и разговорчивому Джулиану, чьи черты были единственным узнаваемым в нём. Семья Пола поспешно освобождала для него место, как это всегда делают люди.
В доме было столько пустых ниш — некоторые семья год пыталась игнорировать, другие стояли здесь так долго, что кроме Пола их, казалось, никто не замечал. Джулиан находил каждую из них по очереди, а семья Пола почти не оставляла ему возможности сдерживаться.
Присутствие Джулиана прогоняло ту мрачную тишину, что висела над обеденным столом.
Теперь неловкость чувствовал только Пол. Даже Одри — которая не питала особой симпатии к Джулиану — иногда хмыкала, прикрыв рот рукой, в ответ на его шутку. А Лори и мать были покорены им настолько, что Полу едва удавалось вспомнить, насколько обычно они настороженно относятся к чужим. Джулиан не был встревоженной тётей или назойливой, осуждающей соседкой; он был чистым листом, с которым легко общаться, без конца интересовался тем, что они говорили, но никогда не пытался докопаться до лишнего. Он терпеливо слушал вопросы Лори о Франции и её дружеские, слегка циничные сплетни. Однажды он порадовал её парой пластинок Далида и Франсуазы Арди, и Пол сразу понял, что Джулиан как-нибудь «забудет» попросить вернуть их.
Сначала мать Пола почти не говорила, как когда семья оставалась одна, но она внимательно наблюдала за Джулианом и время от времени даже улыбалась. Когда он задал несколько вопросов о биографии Бобби Кеннеди, которую она читала, на следующий день она снова взяла книгу в руки, впервые за несколько месяцев, будто хотела подготовиться к следующей встрече с ним.
Для матери Пола Джулиан, должно быть, казался не столько человеком, сколько чудесным явлением. Вот наконец появился друг для её единственного сына, который мог бы сравниться с его умом, но не проявлял никакой неловкости или хрупкости, присущих Полу. Он был вежливым и обаятельным, утончённым, но сознательно без снисходительности; когда сирена пронеслась мимо ближайшего перекрёстка, он не вздрогнул и не закрыл уши, как ребёнок. Она принимала Джулиана с робкой, но решительной теплотой, и Пол чувствовал почти что кражу чего-то своего.
Даже до смерти отца Полу было бы неловко, если бы Джулиан увидел его мать — её тревожно сжимающиеся руки, пёстрые домашние блузки, порой сожранный кусок бутерброда с арахисовым маслом и сладким огурцом за щекой, когда она разговаривала. Но теперь она была лишь жалким серым пятном, настолько далёким от энергии и ослепительных цветов Джулиана, что трудно было поверить, что он вообще способен её пожалеть. Каждый раз, когда Джулиан обращался к ней, Пол ощущал такое болезненное чувство унижения, что едва мог смотреть на них обоих. И всё же Джулиан, казалось, сознательно искал с ней контакта, заводил разговор, даже когда никакой необходимости в этом не было. Когда Пол пытался пробраться мимо после приветствия у двери, Джулиан всегда наклонялся через его плечо и громко говорил в прихожую: «Привет, миссис Флейшер!» Чаще всего это срабатывало, и они втроём погружались в десятиминутный круговорот той же самой светской болтовни, что и в прошлый раз. Пол мог только молча ждать, держась рукой за дверную ручку, куртка застёгнута до подбородка.
«Прости, что она всё ещё в ночной рубашке», — однажды сказал он Джулиану, когда они, наконец, направлялись на еженедельный сеанс в артхаусный кинотеатр. «Она такая ленивица, иногда, я ненавижу это, хочу, чтобы она…»
«Она добра ко мне, Пабло», — спокойно ответил Джулиан. Защитная нотка в его голосе как-то напомнила Полу, что Джулиан на самом деле не старше его.
Пол пытался привыкнуть к этим визитам. Он пытался получать удовольствие от этой другой версии Джулиана, если хоть иногда прорывались вспышки юмора и лёгкой изящной грации сквозь фальшивую серьёзность. Он пытался считать разговоры за обеденным столом временной передышкой от отсутствия отца, а не насмешкой над ним. И всё же он ловил себя на том, что раздражался на этого полупривычного мальчика рядом с собой, который заставлял смеяться младшую сестру и улыбаться мать, разговаривал сквозь молчание так, будто ему было всё равно, что оно вообще существует. Пол понимал, что он не создан для этого места, которое объявил своим, сколько бы ни пытался убедить себя в обратном.
Бабушка и дедушка Полa старались увести его и сестер из дома по воскресеньям. Эта традиция возникла вскоре после шивы, тогда вроде бы с целью дать матери Пола несколько спокойных часов, чтобы она могла полностью посвятить себя вдовству. Сейчас, когда дочь ясно давала понять, что ничто другое уже не сможет удержать её внимание, бабушка и дедушка, казалось, совершали этот жест скорее ради самих детей Флейшеров — возможность, хоть и краткая, притвориться, что ничего не изменилось.
Это была настолько любимая передышка, что даже Одри в ней участвовала.
У бабушки и дедушки вся ненатуральная серьёзность исчезала. Полу нравилась такая Одри гораздо больше: она смеялась, как хотела, и рассказывала невероятные истории о своих друзьях-музыкантах. Она не вернулась в нормальное состояние — никто из них не вернулся — но улучшение было настолько ощутимым, что они всегда с ужасом думали о предстоящем возвращении домой.
Развлечения по воскресеньям никогда не были сложными. Обед обычно состоял из остатков субботнего ужина и случайных замороженных продуктов; насколько Пол мог судить, музыкальная коллекция бабушки и дедушки состояла из тех же тридцати джазовых стандартов, записанных в слегка разных последовательностях и стилях. Но именно эта монотонность была успокаивающей так, как мало что ещё в его мире.
Дома у бабушки и дедушки ничего не менялось. Они почти не старели и оставались крепкими даже в шестидесятых годах. Бабушка была как беспокойная колибри — даже ниже матери Пола, с облаком стально-седых волос и быстрым бруклинским говором. Дедушка был её полной противоположностью: высокий, с серьёзным лицом, двигался с тяжёлой размеренной поступью рабочего человека. Они любили рассказывать историю своей первой встречи на заднем сиденье полицейской машины в двадцатые годы — пара неугомонных идеалистов, отдававших жизнь трудовому активизму. Но в старости они делили идиллическое равновесие. Они так тщательно дополняли друг друга, что казалось невозможным, чтобы существовали раздельно; за обедом они всегда сидели локоть к локтю, говорили одновременно и свободно делились едой друг с другом.
Пол верил в собственную смерть гораздо убедительнее, чем в их. Он понимал, что им должно было приходить в голову, что когда-нибудь равновесие закончится — что одному придётся уйти раньше другого, что обои будут содраны, а дом продан, Элла Фицджеральд и Бенни Гудман поделены между подвалами дочерей. Но они не давали ни малейшего признака того, что верят в концы, ни для себя, ни для чего-либо вне их, и этого было почти достаточно, чтобы забыть о том, что он сам верил. Пол помнил, как родители привозили их сюда во время Карибского кризиса. Тогда дом действовал точно так же — он умел превращать катастрофу в фоновый шум.
«…не то чтобы я думала, что ему это не по заслугам». Пол слушал историю Одри лишь половинчатым вниманием. «Но я всё же говорю: нельзя выбить стул из-под какого-то пьяного идиота и при этом объявлять это „революционным действием против буржуазии“».
«Такую я ещё не слышала», — сказала бабушка, поднося чашку чая к губам. Она обменялась насмешливым взглядом с дедом, тот только приподнял брови и промолчал. «Я думала, ваше поколение хотело освобождать пролетариат через мир и любовь?»
«С теми, с кем я общаюсь — точно нет», — сухо ответила Одри. «Мне не хватает терпения на этот самодовольный „цветочный мир“… простите, бабушка».
«Какие у тебя слова, Одри», — невозмутимо сказала бабушка. «Уши твоего деда сгорят».
Пол снова позволил своему вниманию рассеяться. Семья давала ему молчать, и это было редкой милостью, особенно сейчас. Пока остальные перебирали крошки с тарелок, Пол работал в своём альбоме без цели. Он пытался набросать картину — в голове уже сложился образ человеческой фигуры, поглощённой растениями, с торсом, взрывающимся папоротниками и дикими цветами. Но каждый раз, когда он начинал прорисовывать детали, ему не нравилась композиция. Он рисовал и стирал, пока бумага не стала мятый, но не мог заставить себя сдаться и перевернуть страницу.
В конце концов бабушка привлекла Лори и Одри, чтобы помочь навести порядок на кухне. «Давайте не будем мешать», — сказал дед, обращаясь к Полу; он говорил так спокойно, что Пол не заметил никакой причины для тревоги, пока было уже слишком поздно.
Он собрал свои вещи и последовал за дедом в гостиную, поглядывая на шахматную доску у камина. Подумал, чтобы переставить фигуры, но не мог точно вспомнить расположение из партии Казлаускас против Каплана.
Даже если бы мог, жертва ферзя казалась слишком личной — словно её красота принадлежала только ему и Джулиану.
Дед включил телевизор на тихий звук и переключил канал, пока не наткнулся на хоккейный матч, замешанный со статикой.
— Твоя мать говорит, что почти не видит тебя дома, — сказал он, тяжело усаживаясь на диван и жестом приглашая Пола присесть рядом. — Говорит, что ты всё время с друзьями.
— Она преувеличивает. — Пол сел на край дивана и попытался сосредоточиться на рисунке. — Друг… в единственном числе.
— Со временем их станет больше, — дед выглядел так, будто придумал шутку, но не хотел её рассказывать. — Какой он, этот Джулиан?
— Эм… не знаю. Классный.
— Что нынче молодежь говорит — грувовый?
— Ох, дедушка, не надо. — Пол скривился, вместо того чтобы улыбнуться.
— Не грувовый, просто классный .
— А вы с ним попадаете в какие-то неприятности?
— Конечно, нет, — Пол ответил слишком быстро, но сразу понял, что это не совсем правда. — То есть… не совсем.
— Немного неприятностей — полезно для молодого человека, — сказал дед.
— Все старые консерваторы боятся, что молодежь будет создавать проблемы и взбудораживать обстановку. Можно дать им повод для беспокойства.
Он подумал, что на этом всё и закончится. Тишину нарушал лишь тихий гул телевизора и время от времени перескакивающие разговоры с кухни. Когда дед заговорил снова, казалось, что он рассказывает себе какой-то личный анекдот.
— Имей в виду, — сказал он, — с девчонками нужно быть осторожным.
— Девчонки нет. Пол понимал, что это снова неверный ответ, но был слишком отчаян, чтобы развивать разговор дальше.
— Девочка всегда найдётся, — сказал дед. — Особенно когда собирается пара подростков и у них есть публика, которую нужно впечатлить. Я не вчера родился, Пол, я знаю, что вытворяют мальчишки.
Дед казался считал его отвращение всего лишь застенчивостью. Пол уставился на телевизор и скрутился в клубок, как умирающий паук.
— Немного проблем с девочками — это нормально. Как я сказал — всё в меру. И особенно полезно для тебя, потому что научит не стесняться, когда придёт время искать ту девчонку, на которой захочешь жениться. Только не позволяй втянуть себя в какие-то глупости с девочками, о которых потом пожалеешь. Понимаешь, о чём я?
Далёкие джазовые мотивы из радиоприёмника на кухне приобрели приторную сладость. Пол внезапно захотел вырваться из уютного, мягкого предела этого дома, дать себе почувствовать всё, что его стены так старательно сдерживали.
— Но это хорошо, — сказал дед. — Мы все рады, что у тебя начинают появляться друзья, Пол. Разве я не говорил, что станет легче, когда ты закончишь колледж? И дальше будет только лучше — когда станешь доктором и женишься на хорошей девушке, ты оглянешься на самые трудные годы и подумаешь: „Не могу поверить, как легко всё сложилось, когда действительно стало важно“. Я верю в это. Надеюсь, ты тоже сможешь.
Семья Пола говорила ему это годами. Это была единственная история, которую они знали, и они рассказывали её неустанно, полагая, что делают ему добро. Всё, что мог делать Пол, — это выдавить улыбку и надеяться, что все уже уйдут, прежде чем он успеет их разочаровать.
— Ничего страшного, если тебе не понравится. Просто дай шанс.
В кармане у Джулиана жгла купюра от родителей — якобы на расходы сверх того, что они тратили на его комнату и содержание. После небольших необходимых трат обычно оставалось предостаточно, и Джулиан, похоже, даже не думал откладывать. Деньги уходили на постоянные маленькие подарки, на кино и обеды, за которые он настаивал, что платит сам. Сегодня основная часть шла на пластинки. Пол насчитал уже семь штук, ни одну из которых он сам бы не выбрал. Джулиан же был особенно восторжен той, что сейчас держал в руках. Это, по его словам, замена записи, которую отец забрал и сжёг. Рассказ был настолько невероятно жестоким, что Пол с трудом верил в него. Он бы прямо назвал это ложью, если бы не сухая, абсолютно обыденная манера, с которой Джулиан пересказывал событие — словно в нём не было ничего удивительного.
Хотя история была ужасной, Пол почти понимал, почему это случилось.
На фотографии певец выглядел как женщина — худой, властный, с неким непреклонным изяществом. Пол не мог смотреть на обложку, не ощущая прилив смущения, поэтому старался её не замечать, как будто избегал зрительного контакта с ним, которого не хотел признавать.
Кабинки для прослушивания находились за джазовым отделом, вдали от прилавка, где Одри с подругой делали вид, что заняты. Кабинка была настолько узкой, что между ним и Джулианом оставались считанные дюймы, как бы Пол ни пытался себя уменьшить. Джулиан, однако, не казался обеспокоенным. Он позволил Полу держать стопку пластинок, пока сам освобождался от бушлата; Пол пытался не замечать, как полосатая ткань футболки натягивается и скользит по телу Джулиана, когда тот двигается.
— Девяносто секунд. Не вся песня, — сказал Джулиан, приблизившись, чтобы передать наушники. — К концу первого куплета ты либо влюбишься, либо никогда не поймёшь.
Стены кабинки глушили звуки магазина, но наушники заглушали даже шёпот; Пол слышал только собственное сердцебиение и тихий шипящий фон.
Близость тел была ошеломляющей — тени в впадине горла Джулиана, чистый зимний запах его кожи. Когда Джулиан прошёл мимо, чтобы поставить пластинку, его рука задела грудь Пола. Случайное соприкосновение, но оно всё равно пронзило его током. Пол снял наушники и попытался отстраниться, но Джулиан остановил его взглядом.
Пол почти ожидал удара. Вместо этого Джулиан снова поднял наушники и уверенно надел их на его уши.
— Слушай.
Джулиан наблюдал за его лицом, терпеливо, словно побуждая, как будто ему всё ещё было важно мнение Пола о песне, которую он сам едва хотел слышать. Его улыбка была непроницаемой, абсолютно нейтральной.
Пол раньше слышал кусочки этой песни — из подвала Одри или по радио в машине. Он считал её приятной, хоть и немного легкомысленной, но теперь его смущение мешало продолжать слушать.
— Не понравилось?
— Я странно отношусь к музыке, — сказал Пол, уставившись на свои туфли. — Прости… Это не значит, что я считаю её плохой, просто…
Джулиан остановил пластинку и аккуратно вернул её в конверт.
— Всё нормально. Не обязательно быть близнецами в этом.
Он сказал это легко, почти небрежно, но это только усилило чувство укола в груди.
Они вышли из будки и попали под низкий гул «The Dark Side of the Moon» из колонок магазина. Одри и её подруга Джоан подняли головы, но Джоан быстро решила, что это её не касается, и вернулась к разбору синглов. Она была высокая, эффектная, с кисточками на макраме-жилете и безупречным афро. Как и большинство подруг Одри, Пол понимал: в старшей школе она была «крутой» в том смысле, который он просто не мог понять, не говоря уже о том, чтобы подражать.
— Ты точно не хочешь забрать целую полку? — сказала Одри. Её тон был резче, чем она пыталась показать, но Джулиан сделал вид, что не заметил.
— Я хочу и его. — Джулиан поймал Пола за локоть, когда тот попытался отступить.
— Не будь глупым, у тебя всё равно день рождения в следующем месяце. Он ещё не простил Дилана за то, что тот перешел на электрогитару, да, Одри?
— Ему нравится, что ему нравится, — ответила Одри холодно, хотя уже почти десять лет дразнила Пола из-за его музыкального вкуса. — Здорово, что у него есть свои принципы, вместо того чтобы превращать коллекцию пластинок в показ того, каким человеком он хочет быть.
— Ну, я нахожу это очень милым, — сказал Джулиан, тщательно дружелюбно, но без намёка на спор. — Надеюсь, это ясно.
Пол нехотя позволил Джулиану забрать из рук единственную свою пластинку. Он ощущал, что сестра следит за ним, но не смел встретиться с её взглядом.
— Ты знаешь, что мама готовит на ужин? — спросила Одри через плечо Джулиана.
— Она не собирается готовить. — Не желая смотреть ни на кого из них, Пол уставился на браслеты на её запястье. — Всё нормально, есть готовые ужины.
— Тьфу, к черту это, я лучше сварю нам спагетти. — Она нарочито раздражалась, чтобы скрыть тревогу. — Может, на этой неделе мы все-таки зажжем свечи? Я немного задержусь, но кто захочет есть, когда солнце садится в два часа дня?
— Мы, похоже, не будем дома, — сказал Пол, и только после слов заметил резкое, непривычное включение себя в «мы»; губы Одри дрогнули, будто она боролась с желанием повторить это в недоумении. — Прости… На следующей неделе точно. Я помогу готовить.
— Не парься. — Одри сдвинула сдачу Джулиану через прилавок, но Пол видел, что она всё ещё наблюдает.
— Ладно, наслаждайся, не замерзай… Увидимся дома, Пабло.
Лучше было бы сделать вид, что это почти не задело его. Вместо этого он замер и прижал локти к бокам, чтобы не закрыть лицо руками.
Одри могла услышать это имя только подслушав их личный разговор, и её внимание казалось ещё более навязчивым, потому что она воспринимала его как шутку.
Джулиан остановился, положив локоть на дверь. Он оглянулся на Пола, подняв брови, как бы выражая вежливое нетерпение.
— Не надо, — тихо сказал Пол.
— Что? Разве это теперь не твое имя? — с лёгкой насмешкой спросила Одри, но улыбка исчезла, когда он не засмеялся.
— Не для тебя, — сказал Пол и поспешил присоединиться к Джулиану у двери, прежде чем она успела возразить.
На ледяном тротуаре Джулиан прижал шарф Пола к спине и одной в перчатке рукой коснулся затылка. Прикосновение проняло Поля жаром, но глаза Джулиана оставались спокойными, почти холодными. Он задержал взгляд на Поле на мгновение, затем улыбнулся, выпрямил спину и подтолкнул его идти дальше.
— Они хорошие люди, — сказал Джулиан легко, и Полу потребовалось мгновение, чтобы понять: он меняет тему. — Твоя семья… Они любят тебя. Но они не понимают тебя, верно?
Впервые Пол увидел, что Джулиан ошибается. Это была странная ошибка — пытаться поколебать то, чего нет. Было неприятно осознавать, что Одри считает его нуждающимся в защите; сколько бы слабостей Пол ни позволил Джулиану заметить, он не мог позволить им создать ложное впечатление.
— Не знаю, хочу ли, чтобы они понимали меня, — ответил Пол, и почувствовал себя чуть менее беспомощным, увидев, как улыбка Джулиана слегка дрогнула.
