Глава 7
17 июня 2026 г., 18:39
Однокурсникам эти киноленты никогда не казались тревожными. Разве что неприятными — как вид препарированного образца или резкий запах химикатов. Когда Пол не мог заставить себя смотреть, он наблюдал за другими: их лица были подсвечены экраном, бледные, словно в лунном свете. Несколько недель назад он следил за из класса физики, пока весь класс просматривал кадры, где японские дети медленно угасали от рака в беспощадной чёрно-белой съёмке. Это было венцом достижений её дисциплины — отражённым в линзах её очков так, что Пол не мог толком разглядеть её глаза. Он ожидал увидеть стыд на её лице, но его там не было. Лишь далёкое отвращение.
Сегодня лица однокурсников были такими же — вежливо отстранёнными, без малейшего намёка на что-то столь «ненаучное», как эмоции. Сегодняшний ролик был не таким эффектным, как некоторые предыдущие. Ни крови, ни увечий, ни экспериментов на животных ради некоей «высшей цели». Но стоило Полу посмотреть слишком пристально, как глаза начинали невольно закрываться.
Эксперимент был печально известным; Пол о нём раньше не слышал, а вот Джулиан знал. Это была мрачная шутка, разыгранная десятилетия назад над ничего не подозревающими йельскими студентами, которые всё ещё ходили на лекции в костюмах. Формально они не были подопытными, утверждали исследователи, — они всего лишь помогали: должны были помочь фиктивному «испытуемому» на другом конце интеркома справиться с тестом, наказывая его за каждую ошибку небольшим разрядом тока. Лёгкий укол, едва ощутимый, пока их не просили крутить ручку всё выше и выше — и «жертва» не начинала умолять остановиться.
Разумеется, боль была ненастоящей, но участники верили в обратное. Они ёрзали, нервно посмеивались, иногда даже спрашивали исследователей, действительно ли это допустимо. Но они не останавливали испытание. Даже когда шкала показывала, что напряжение перешло из области «болезненно» в область «опасно». Даже когда мольбы «жертвы» постепенно стихали и совсем прекращались. Они не задавали вопросов, потому что перед ними стояли люди в белых халатах, говорившие с уверенностью, — а значит, те должны были знать, что делают.
«Это не были жестокие люди, — утверждало закадровое объяснение. — Они просто не знали».
Ещё до начала фильма Джулиан сказал Штрауссу, что именно из-за него он и решил заняться социальной психологией. Теперь Пол ощутил нежелательную волну ярости к нему — за то, что тот способен испытывать интерес, за то, что Джулиан мог смотреть в лицо истине, даже ощущать её — и при этом не давать ей себя сокрушить.
После фильма яркий свет оказался ослепительным. Штраус с грохотом поднял экран проектора; за ним на доске крупно было выведено: ЭКСПЕРИМЕНТ МИЛГРЭМА.
Штраус упёр руки в бока, прежде чем заговорить. От мела на его одежде остались серебристые тени.
— Мистер Фромм, — сказал он, — возможно, вы начнёте. Что такого спорного было в этом эксперименте?
Пол поначалу даже не уловил смысла вопроса — настолько немыслимым казалось, что Штраус хочет, чтобы они обсуждали механику самого эксперимента. Это настолько решительно уводило от сути, что выглядело преднамеренным.
— Что в нём было спорного? Честно говоря, то, что никому не понравились результаты, — ответил Джулиан. — То есть, всё это прячут за ворохом разговоров про информированное согласие, чрезмерное психологическое давление на участников и так далее. Но я думаю, если бы выводы заставили нас хорошо думать о себе, то никому и в голову бы не пришло беспокоиться о методологии.
— Да ладно, полкласса у нас посвящено тому, что наука обязана обращаться с «человеческим фактором» с предельной осторожностью, — заметила девушка из класса физики. — Но как только речь заходит о вашей дисциплине, всё это вдруг становится «преувеличенными страхами».
— Разница в том, что на этот раз человеческий фактор сам выбрал свой исход. Эксперимент был о том, какие решения примут испытуемые. Да, их ввели в заблуждение, но решения они принимали по собственной воле. Если им стало неприятно, потому что они узнали, что внутри них сидит потенциальный Эйхман, ожидающий своего Гитлера, — это их проблема.
— Другими словами, морочить людям голову можно, потому что они это заслужили, — вставил Брейди. — Это подлая ловушка. И я даже не думаю, что из этого можно делать широкие выводы — ситуация уж слишком искусственная. Переносить её напрямую в реальность…
— А если действительно нет никакого способа собрать такие данные, не причинив испытуемым подобных страданий, — продолжила девушка, — то, даже будь эти данные полезными, я не вижу смысла вообще пытаться.
Штраус был занят записями на доске. Аудитория окончательно настроилась против Джулиана. Несколько студентов кивали, другие всё ещё сохраняли выражение лёгкой брезгливости, словно этот эксперимент был лишь ещё одной жутковатой кинолентой, не затронувшей их.
Под гнётом накопившегося равнодушия внутри Пола что-то рухнуло.
— Это стоит того.
Голос Пола дрожал, но за ним всё же наступила тишина.
— Ты не можешь жаловаться, что тест был «ловушкой», если именно твои собственные решения заставили тебя провалить его, — сказал он. Заикание подступало к его речи, но ему было всё равно. — Этот… этот эксперимент доказывает, что люди реагируют только на авторитет, у них самих нет чувства морали. Мы должны это знать, наука должна это знать. Мне плевать, насколько их потрясло то, что они узнали о самих себе.
— Господин Флейшер, конечно, не единственный, — поспешил вставить Штраус, словно стараясь сгладить ситуацию, пока она не вышла из-под контроля, — кто находит этические последствия самих результатов тревожными…
— Постойте, — возразил Брейди. Он выглядел задетым, но говорил спокойно, подняв ладони, словно защищаясь. — В конце концов, это были обычные люди. Доверять авторитету естественно, большинство так и делает. А эксперимент строился на злоупотреблении этим доверием. Делать самые мрачные выводы о людях, основываясь лишь на экстремальной, искусственно созданной ситуации, которая подвергала их колоссальному стрессу…
— Лить крокодильи слёзы о зверствах, которые ты совершил, — это не оправдание, — перебил Пол. По краям зрения у него выступил красный туман. Он чувствовал пульс даже в зубах. — Скажи мне, чем они отличаются от любого нациста, который «просто выполнял приказы» и потом только сожалел об этом. Не смей требовать, чтобы я, блядь, пожалел их.
Волна адреналина подняла его и отхлынула, оставив в мелкой воде.
В тишине, звенящей в ушах, все смотрели на него. Кто-то раздражённо, кто-то на грани нервного смеха, но ни один не проявил признака понимания. Всё, что они видели, — это нарушенное правило, одну из бесчисленных негласных границ вежливости, созданных для их защиты.
Лишь Штраус смотрел мрачно, с состраданием, словно понимал слишком хорошо — и от этого самому ему было не по себе. Его руки резко напомнили Полу руки отца — тонкие тёмные волосы, суставы, утолщённые ранней стадией артрита. В конце концов именно присутствие Штрауса стало тем, чего Пол больше не мог вынести.
Он молчал; он не был уверен, что сможет говорить. Он отступил по ступеням аудитории так быстро, как только мог, не прибегая к бегу. Слишком поздно он понял, что оставил свои вещи на парте, но возвращаться отказался. Коридор был пуст. Пол свернул в туалет — пустой, холодный, освещённый люминесцентными лампами, так что каждая деталь кричала. Он набрал ладони ледяной воды и приложил их к лицу и горлу, затем поднял очки, чтобы плеснуть еще немного воды на глаза. Медленно он закрутил кран. В комнате раздался странный звук, быстрый и ритмичный, который Пол сначала принял за неисправную трубу.
Долго ему требовалось, чтобы осознать: это было его собственное дыхание. Его отражение выглядело нечеловеческим и почти незнакомым.
Он не заметил, как Джулиан последовал за ним в туалет; тот возник словно призрак. Он прислонился к раковине, уже готовый уходить, с рюкзаком и пальто Пола, перекинутыми через одну руку. Резкий свет высветил жилки сосудов на белках глаз Джулиана.
— Думаю, на сегодня я уже насытился всей этой буржуазной апологетикой, — сказал Джулиан. — Пойдём, когда будешь готов.
— Куда мы идём? — спросил Пол, но Джулиан лишь пожал плечами. Пол попытался изучить своё отражение, но с трудом выдерживал взгляд в собственные глаза. — Я выгляжу нормально? Не могу понять, нормально ли я выгляжу.
— Ты никогда не выглядишь нормально, — сказал Джулиан с легким пренебрежением. — Слава богу.
— Ты понимаешь, о чём я, правда? Я выгляжу… ну, знаешь… — Джулиан передал ему пальто, одновременно мягко и нетерпеливо.
— Всё нормально. И не то чтобы тебе следовало заботиться об этом. Подумай на секунду о том, что значит «нормально».
***
Они направлялись к реке; это было всё, что им обоим было нужно знать. Пол ждал на снегу, пока Джулиан выкручивался перед продавцом в магазине спиртного, чтобы выманить бутылку бурбона. Это не должно было сработать, но даже через стекло витрины оно выглядело убедительной пантомимой — Джулиан рыскал по кошельку в поисках несуществующего водительского удостоверения, извиняясь и посылая робкие улыбки, пока не услышал: «Ладно, в этот раз только раз». «Ты можешь провернуть что угодно, — сказал Джулиан заранее, — если ведёшь себя как человек, знающий истину». Пола легка тошнило от того, что Джулиан подтверждал это на практике. — И что произошло после того, как я ушёл? Бутылка переходила из рук в руки по мере того, как они шли, словно никто не мог их заметить, словно они сами определяли, видны они или нет. В теле Пола гудела тревога, но он не думал, что это из-за алкоголя. Он не помнил, чтобы его пульс когда-либо замедлялся с того момента, как они ушли. — Не обращай на них внимания, — сказал Джулиан с горечью. — Я серьёзно. Ты используешь чужие бесполезные, чертовы мнения как оправдание ненавидеть себя… — Мне всё равно, что они думают. Мне просто нужно знать, придётся ли бросать этот курс. Джулиан обдумывал это, делая глоток алкоголя. Потом он с трудом проглотил и пожал плечами. Жест казался поверхностно небрежным, но Пол понял: это первый порыв урагана — лицо Джулиана, сияющее спокойствием, всегда предвещало самые жестокие прихоти. — Случай очень сложный, — сказал он, но это уже говорил не он сам. Его язык тела менялся; движения становились менее раскованными, жестикуляция — выразительная, но сдержанная, руки держались неловко, словно он когда-то был неуклюжим ребёнком и до сих пор не забыл это. — Как вы можете себе представить, присутствует немало исторического резонанса, часть — совсем недавнего… — Прекрати. — …предназначенного, конечно, вызвать обсуждение, и вполне естественно, что эмоции накаляются. — Джулиан поднял свободную руку к лицу, словно поправлял оправу очков. От него почти ничего не осталось; он даже позаимствовал голос Штрауса, переходя от тенора к баритону, словно форма его горла изменилась. — Мы не можем упрекать коллег за реакцию на реальные последствия… — Прекрати, — умолял Пол. — Я серьёзно. Это ужасно… — Если ты не можешь быть объективным, хотя бы признай собственное искажение, — продолжал Джулиан, словно надевал на себя манеры и жесты Брейди, как пальто. — Сделай усилие, чтобы дистанцироваться, или выйди из обсуждения, прежде чем подорвёшь аргумент… — Я выбью тебе зубы, если ты не остановишься. — Пол не знал, обращался ли он к Джулиану или к его «образу» Брейди, и ему было всё равно. — Я серьёзно, клянусь богом… Это закончилось так же внезапно, как и началось. Джулиан расслабился и снова оказался самим собой, щедро улыбнувшись Полу своей широкой, эффектной улыбкой. — Неплохо, да? — сказал он. — Это мой трюк для публики — пять минут наблюдения, и я могу перевоплотиться в кого угодно. Отлично получается и с моим отцом. Его подчинённые в восторге, а ему это невыносимо. Пол взял бутылку и сделал глоток; казалось, это единственное, что можно было сделать перед тем, как совершить то, что он уже знал, будет ошибкой. Алкоголь жёг горло. — Значит, ты смог бы изобразить и меня, — сказал он. — Не так ли? Пауза. — Могу, полагаю, — сказал Джулиан. — Но ты не захочешь, чтобы я это сделал. — Не говори мне, чего я хочу. Джулиан остановился. В этот момент он выглядел очень молодо, обветренный и раскрасневшийся от алкоголя, и Пол видел, как ему трудно удерживать взгляд. Его улыбка стала непрозрачной и осторожной. — Давай. — Пол встал перед ним, наблюдая, не будучи уверенным, чего именно ожидает или хочет ожидать. В одной руке он держал бутылку за горлышко; коричневая этикетка была в пятнах растаявшего снега. — Я хочу, чтобы ты сделал это. Я не рассержусь. Он видел неверие Джулиана, затем импульсивную решимость, когда тот решил совершить ошибку вместе с ним. Не спросив разрешения, Джулиан протянул руку и снял с него очки. — Если настаиваешь, — сказал он. Когда Джулиан надел очки, он исчез за ними. В этом не было ничего жестокого, кроме точности. Пол раньше не замечал всех деталей, которые Джулиан подмечал в нём, но инстинктивно понимал: это правда, так же как он узнал бы своё лицо даже после многих лет без зеркала. Он наблюдал, как плечи Джулиана опустились, когда тот сжался, словно слишком высокий сорняк, растущий в тени. Он узнал торжественный наклон головы и тревожную резкую линию челюсти, и правду в движениях рук, их осторожные, деликатные жесты, как лепестки цветов, склоняющиеся на ветру. Пол мог бы принять это, если бы не хрупкость, неуверенность и всепоглощающий страх. Он не видел в себе ничего, что было бы невосприимчиво к правильной лжи — к тому, чтобы прикусить язык и сказать: «Да, хорошо, только в этот раз». Превращение было извращённым и непростительным. Это была эволюция в обратную сторону. Джулиан удерживал иллюзию всего несколько секунд. Он глубоко выдохнул, когда позволил ей рассеяться. — Как тебе удаётся оставаться в здравом уме, Пабло? — искренность в голосе Джулиана удивила обоих. — Это изматывает. Всё такое яркое и резкое, словно тебя ничто не защищает… Пол не заметил, что Джулиан тянется к нему, пока тот уже не выхватил очки и не отвернулся. Он пошёл быстро, почти не ощущая холода. Джулиану потребовались усилия, чтобы догнать его. В его дыхании слышалось лёгкое эхо, словно музыка из пыльного динамика. — Ты же сказал, что не будешь злиться, — сказал он. Он крепко схватил его за руку, словно пытаясь замедлить его шаг, но когда Пол замедлился, Джулиан не отпускал. — Я не злюсь. Не на тебя. — Даже не пытайся, — почти мягко сказал Джулиан. — Ты знаешь, что ты один из худших лжецов, которых я когда-либо встречал. Вниз к реке. Бутылка уже почти опустела, и жидкость внутри плескалась, как полный желудок. Они пересекли железнодорожные пути по пешеходному мосту, покрытому граффити; вдоль набережной тротуар постепенно разрушался с краёв, пока асфальт наконец не уступил место почерневшей от дегтя гальке и длинной серой траве. Они наткнулись на заброшенное здание. Когда-то, судя по выцветшим буквам, выкрашенным белой краской на кирпиче, это была бойня. Мох стекал по окнам и взбирался по стенам; гофрированные металлические двери покрывались ржавчиной. Единственным признаком жизни был грибовидное облако, нарисованный краской на одной из дверей, с подписью весёлыми буквами: WALK IT OFF SUNSHINE Джулиан перелез через цепную ограду, держа сигарету между зубами. Пол передал ему бутылку и уронил рюкзак на гальку, затем осторожно последовал за ним. Ржавые проволоки дрожали и скрипели под его весом, и ему потребовалась секунда, чтобы убедить себя забраться полностью. — Сколько оно здесь стоит, ты знаешь? — спросил Джулиан. Пол отрицательно мотнул головой. Джулиан докурил сигарету и стряхнул пепел о каблук ботинка. С воротником пальто, поднятым вверх, прислонившись к ограде безразлично, он выглядел как кадр из фильма с Джеймсом Дином. Пол никогда не мог решить, позаимствовал ли Джулиан манеры из кино или, наоборот, фильмы пытались синтезировать образ, который у Джулиана получался естественно. Пол отвернулся и спрятал очки в карман рубашки. Потом он поднял камень, перебросил его из правой руки в левую и метнул прямо в оконное стекло. Он подумал, что слышал Джулиана, но густая, словно шерсть, тишина окутала всё вокруг, и ни один звук не мог её прорвать. Он шёл вдоль ряда окон, громя их колонна за колонной, каждое грязное зеркальное стекло к небу обрушивалось обратно в чёрную пустоту. Пустые рамы зияли, окружённые осколками стекла, словно сломанные зубы. Он не мог представить ничего за пределами этого момента; не было ни причины, ни цели. Он был здесь всю свою жизнь. Наконец упало последнее стекло, и он снова почувствовал тело — ноющие мышцы, бурлящую кровь и яростное смертное сердце, кожа натянутая на холод и сырой снег. Воздух раскалывал грудь, а то, что осталось от отца, лежало в коробке в мерзлой земле с тоннелем проходящим сквозь череп, и как бы он ни рвался против этого, ничего не изменилось. Пол опустился на спутанную траву и стряхнул с рук землю. Он был слишком истощён, чтобы плакать или ненавидеть себя за то, что ему хотелось. Он не был уверен, что, сев, сможет снова подняться. Джулиан стоял перед ним, держа бутылку за горлышко. Его губы были потрескавшимися, нос и кончики пальцев розовели от холода. Впервые с тех пор, как Пол его знал, он выглядел неуверенно. Он протянул бутылку, но Пол покачал головой. Он не мог назвать то, что ощущал, но понимал, что было бы нечестно не испытывать это. Он боролся с тем, что алкоголь уже делал с ним; он хотел, чтобы мир оставался ясным, резким и невыносимым. Джулиан вылил содержимое бутылки на снег. Он осторожно опустился на колени рядом с Полом, словно подходил к раненой собаке. Когда он коснулся лица Пола, этот жест казался не меньше экспериментальным, чем проявлением ласки. — Я не хочу об этом говорить. — И не нужно. — Джулиан откинул волосы Пола с лица и быстро наклонился, чтобы поцеловать его в лоб. Этот жест, похоже, испугал его гораздо сильнее, чем Пола. — Но должно быть что-то, что я могу сделать. Я не выношу этого. Что мне делать? Он не помнил, как говорить. Он не смог бы дать ответ, даже если бы он у него был.
