Глава 8
17 июня 2026 г., 18:54
Он никогда не привыкнет к шраму. Он выглядел как мёртвое дерево, молочно-белое, с голыми ветвями, цепляющимися за всё. Вся правая сторона торса Джулиана была ему отдана. Он утверждал, что больше не болит, хотя носил его так долго, что Пол не был уверен, как Джулиан может помнить, что чувствовало его тело до этого. Лёгкое внутри было настолько тяжело от мёртвой ткани, что перестало помнить, как быть лёгким. Когда Пол прикладывал ухо к спине Джулиана, он слышал асимметрию, то, как левое лёгкое вынуждено втягивать почти больше, чем может вместить, чтобы его «близнец» не захлебнулся.
Пол представлял тело Джулиана, выкованное из мрамора, безупречное и недосягаемое даже под его незаслуженным прикосновением. «Ты сказал, что не остановишь меня», — говорил Пол, и Джулиан позволял ему взять то, что он хотел, потому что обещал это. Но даже в самых постыдных фантазиях Пол не позволял себе ждать большего. Он никогда не позволял себе представить, что Джулиан желает его. В его мыслях Джулиан был лишь объектом. Он был гибким и восприимчивым; он сдавался ему, как гладкая неповреждённая кожа, как бёдра и ключицы, как покорный рот. Но если воображаемый Джулиан когда-либо удостаивал поцелуем в ответ, это было лишь для того, чтобы вызвать ещё одно безответное «Я люблю тебя». Пол никогда не мог пройти за пределы поверхности Джулиана, что бы ни делал с ним.
Когда на следующий день он пришёл к Джулиану без приглашения, его привёл не безупречный бессмертный идол. Он пришёл к мальчику, который тщетно пытался утешить его, чей поцелуй в лоб казался неопределённой имитацией чего-то, что он видел только в кино. Он пришёл потому, что этот поцелуй был уязвим в своей собственной манере, как и собственное несчастье Пола.
Пол даже не заметил шрама сразу. Достаточно было просто уловить те, что Джулиан носил внутри, даже если они были слишком неуловимы, чтобы Пол мог их назвать.
Джулиан не ожидал его. Он был одет тепло: шерстяные носки и случайные слои одежды, более небрежно и эстетически индифферентно, чем обычно позволял Полу видеть. Он открыл дверь с книгой у бедра, отмечая страницу первыми двумя пальцами.
Он начал говорить, но затем замолчал.
Был долгий тихий момент взаимопонимания — паника накатила так сильно, что могла смести всё вокруг. Потом Джулиан схватил его за руку и быстро потянул внутрь.
После долгих отчаянных недель, когда Пол представлял его таким, было пугающе, насколько он был осязаем теперь. В нём не было ничего божественного. Когда Пол прижал его к двери, часть его всё ещё ожидала, что Джулиан замкнётся в себе, покорный и пассивный, как кукла. Но сквозь одежду Пол чувствовал напряжённое ожидание в теле Джулиана. Пол колебался всего мгновение. Они были без дыхания, почти касаясь ресницами друг друга. Свет, приглушённый снегом, делал глаза Джулиана ещё глубже, как море под дождём.
— Давай, — сказал Джулиан слишком тихо, чтобы услышать, и когда Пол поцеловал его, это было так же неизбежно и естественно, как дыхание.
Они не раздеваются полностью; всё было спешно и неловко. Пол терял счёт своему телу, а когда находил себя снова, его было слишком много — одежда прилипала к коже, вес колена заставлял матрас стонать. Всё, что удерживало его, — это стремительное, без колебаний прикосновение Джулиана, неожиданно мягкие утешения, шепчущиеся у его рта. Когда Пол больше не мог встречаться глазами с Джулианом, он прижал лицо к плечу его свитера и крепко закрыл глаза; Джулиан обвил одну руку вокруг затылка, мягко, но уверенно.
Они долго лежали вместе, не разговаривая, замкнутый круг всё ещё отзывался между ними. Джулиан поднял подбородок Пола и разглядывал его лицо; Пол понимал, что это сознательная милость — не спрашивать, всё ли в порядке.
В конце концов Джулиан тихо выскользнул из-под него. Он рыскал по шкафу, затем по комоду, собирая чистую рубашку и свитер, подобранные аккуратнее, чем те, что они заменяли. Он снял каждый слой сразу, включая нижнее бельё. Смотреть на него было нелепо вторгающимся, и Пол почти отвернулся, но когда увидел шрам, застыл.
Когда Джулиан снова посмотрел на него, Пол не успел отвернуться, чтобы скрыть лицо. Что бы Джулиан там ни видел, это, казалось, не смущало и уж точно не причиняло боли.
Казалось невозможным, что Джулиан всё ещё жив. Шрам почти разрезал его пополам — от грудины до бёдер и до середины спины. Он показывал правду тела Джулиана с поразительной жестокостью.
— Автомобильная авария, очевидно. Мне было десять. Самый американский способ умереть, и мне почти удалось. Дверь открылась, как консервная банка для сардин, большой кусок прошёл прямо сквозь меня. — Джулиан говорил спокойно, мечтательно, словно не помнил боли — или как будто помнил, но выбирал не сопротивляться ей, потому что знал: это часть него.
Он сложил одежду на одну руку и сел на кровать, и на долгое мгновение смотрел на лицо Пола. Он был невозмутим, или почти; Пол чувствовал, что внутри Джулиана есть какое-то чувство, которое тот не позволял ему увидеть, даже сейчас.
— Можешь прикоснуться, если хочешь, — сказал Джулиан. Казалось, он положил руку на грудь Пола и почувствовал форму импульса внутри. — Я думаю, тебе это понравится.
Прикоснуться к нему должно было показаться странным, но не было, как не было странным прикасаться к собственному телу. Когда Пол впервые поцеловал Джулиана, всё, о чём он мог думать, было: «Конечно», и он никогда не забудет дрожь, пробежавшую по груди Джулиана, когда тот тоже отдался этому. Конечно. Чувство было бы умиротворяющим, если бы не его коварный способ проникать внутрь и укореняться там.
В шраме была извращённая красота — он держал тело Джулиана вместе вопреки всем силам, которые пытались его разорвать. Каждый раз, когда Пол замечал его, он ощущал эхо этой текстуры в своих руках: гладкое, плотное и чуть прохладнее, чем окружающая кожа.
***
Низкое зимнее небо становилось всё тяжелее, чем дольше город нёс его вес, и никакой дождь или снег не могли смыть грязь из воздуха. Пол передвигался каждый день, словно призрак, уединяясь за самыми дальними лабораторными столами и в тенях под перегоревшими лампами на задних рядах лекционных залов. Каждый раз после пробежки на коже оставался невидимый слой загрязнения, и как бы он ни тёр, как бы ни накалял воду в душе, жирное ощущение так и не исчезало полностью. Синагога прислала им открытку на память, словно они в этом нуждались. Была рукописная подпись раввина с просьбой: «пожалуйста, обращайтесь без колебаний, если вам что-либо понадобится»; мать Пола повесила открытку на холодильник и закрыла заметку магнитом. Тревога проникала во все щели дома. Его мать погрузилась в тихое, но отчаянное страдание, какой она была всего несколько недель назад. Сёстры покидали дом так же часто, как и он, хватаясь за любой предлог, чтобы уйти. Он неумолимо усугублял своё горе, словно давил языком на больной зуб. Он перечитывал «Безмолвную весну», затем заставлял себя пройти через «Хиросиму» и «Эйхмана в Иерусалиме». На занятиях он сидел неподвижно, вновь и вновь разрушая себя — огнём, токсинами, тупой силой, пока не окаменел так, что это почти ощущалось как равнодушие. Когда он представлял момент смерти, он никогда не позволял себе вздрогнуть. Он должен был смотреть прямо в пустоту, пока она не казалась реальной. Только так он мог быть уверен, что не хочет её. Пол едва мог выносить разлуку с Джулианом. Было мало причин оставаться в раздельных местах дольше пары часов, поэтому они редко были врозь — Пол возвращался домой только чтобы поспать или на редкие семейные ужины, которых нельзя было избежать. Когда Джулиан был на занятиях, Пол заходил к нему в общежитие и ждал его возвращения. Если Пол не был настроен выходить в люди, Джулиан приносил их еду из столовой на бумажных тарелках в форме ракушек. В дни, когда ему было слишком плохо, чтобы есть, говорить или даже сидеть, Джулиан сворачивался рядом и позволял положить голову ему на бедро, читая вслух из книг О’Хары или Маяковского. Но даже Джулиан не мог полностью унять тревогу. Это не прошло бы само собой. Что-то должно было сломаться. В прошлом году это было лицо Дэнни Костелло. Когда настал Йорцайт, он был горьким и мрачным, небо настолько тёмным от угрозы снега, что солнце казалось не поднимающимся. Никто не обсуждал, что с этим делать, потому что это потребовало бы признания заранее. Завтрак почти перерос в ссору, когда Одри, неловко, предложила сходить в кинотеатр. — Мы можем обсудить фильм по дороге домой, — сказала она, делая жест с кофейной чашкой. — Указать на все сюжетные дыры и исправить каждую мелочь, которую он портил. Думаю, это бы почтило часть наследия отца, которым он был довольно горд. Пол чуть не рассмеялся, а Лори начала улыбаться, но их мать выглядела настолько оскорблённой и яростной, что они оба отвели взгляд и опустились на свои места. — Это было мило, — возразила Одри. — Настоящая «папина» вещь. Я думала, будет приятно вспомнить что-то смешное и раздражающее, что нам в нём нравилось, а не только то, что было — — Твой отец заслуживает уважения. — Голос матери был коротким и сухим. — Он всегда его заслуживал, Одри. Меньшее, что ты могла бы сделать, — это начать проявлять его сейчас. Пол видел, с каким усилием Одри прикусила язык. Он желал, чтобы она этого не делала, чтобы спор превратился в настоящую ссору, которой и он хотел быть. Вместо этого он гнил всё утро, и никто не осмеливался его упомянуть. После завтрака они понесли свечу на кладбище в маленькой латунной коробочке. Одри пришлось поставить её у подножия надгробия, потому что только она могла это вынести. Они ждали молча под паутиной чёрных ветвей, наблюдая, как пламя свечи мерцает на холоде. — Не стоит ли что-то сказать? — спросила Лори. — Зачем? — парировал Пол. — Кому это будет интересно? Но мать уже глубоко вдохнула, чтобы выдержать каддиш, не рухнув. Он присоединился к ней вместе с остальными, потому что каким-то образом следовать установленному порядку, всё ещё давало утешение. Не возникло спора о том, кто они друг для друга и что значит их отсутствие. Пол не мог забыть величину пустоты за облаками или ощущение, что любое существо, способное её вместить, было бы слишком ужасным и непостижимым, чтобы заметить их вообще. Единственное, к чему можно было молиться, — это согласие между ними четверыми и между ними и веками крови и костей, что были до них. А когда они ушли, они снова были раздражены друг на друга. Им нужно было отойти; им нужно было протянуть себя в ещё один год притворства, что они забыли. — Думаю, я хочу пойти на службу сегодня вечером, — сказала Лори осторожно в машине. — Кто-нибудь ещё хочет пойти? Одри молчала, сжимая руки перед вентиляционной решёткой, пока «Бьюик» стоял на холостых оборотах. В пассажирском сиденье мать Пола сидела неподвижно, и он понял, что она представляет то же, что и он — лица соседей, обращённые к ним, когда раввин произнесёт имя отца. Почти все соседи были сострадательны, что на деле означало — удостоили жалости. После этого жёны приносили подносы с едой, а мужья предлагали помочь с ремонтом дома и чисткой желобов осенью. Но сострадание не означало, что на их лицах не отразилась серьёзность последнего греха отца — их удивление от того, что приходится слышать его имя вслух среди своих заслуживающих любви людей, как будто у него было право, чтобы его оплакивали так же, как и всех остальных. — Я уверена, что твои бабушка с дедушкой пойдут с тобой, — сказала мать после долгой паузы. — Прости, милый. Сегодня я слишком устала. Когда они вернулись домой, разбрелись. Лори сбежала к бабушке с дедушкой, Одри — чтобы подменить подругу в музыкальном магазине. Когда Пол уходил, он увидел, как загорелся свет над лестницей. Он представил себе мать, склонённую над раковиной в ванной, собирающую волосы в косу, с Секоналом на языке. Куда бы он ни возвращался — через час или через восемь — он знал, что она уже будет спать. Когда он сел в автобус до кампуса, он почти не осознавал, куда едет — его мысли были заняты фантазиями о крушении, о каждом безымянном теле вокруг, изорванном и побитом. Сначала он представлял себе смерть вместе с ними, как агония расщеплялась через него, полное понимание и затем полное забвение. Он спрашивал себя, хочет ли он этого, и продолжал спрашивать, пока не поверил собственному ответу. Пол всё ещё был смелее своего отца. Он пытался выжить как Джулиан — дерзко, сдерживая тело только силой воли к жизни. Пол был в зимней одежде, шапка натянута низко на рыжие волосы, а один из старых шарфов Джулиана закрывал лицо, но другие мальчики в общежитии всё равно его узнали. Они никогда не привыкнут к приходу и уходу Пола. Часто они бормотали что-то друг другу, когда он проходил; иногда он слышал звонкий смех насмешек. Он не мог расслабиться, пока между ним и внешним миром не оказалась дверь Джулиана. Дело было не совсем в том, что он боялся других. Но он помнил Дэнни Костелло, сгорбившегося на линолеуме, с руками, покрытыми кровью, прикрывающими голову. Он помнил, как внезапно ушёл страх, как все остальные ощущения погребены под острым ощущением облегчения. Пол не доверял себе слушать слишком внимательно, что говорили мальчики за дверью. Если он услышал бы что-то не то, он знал, что его самообладание треснет. Джулиана не было в комнате, но он оставил свой дневник открытым на столе (групповое собрание, 12–14 — взять Гоффмана — не оглушать К. этим). Пол снял обувь, шапку и пальто, но держал шарф близко к себе. Он пах ментоловыми каплями, апельсиновой коркой и пылью дыма — глубоко знакомо и совсем не как дома. Он отложил очки и лёг на неубранную кровать в «похоронной» одежде, наблюдая, как сигнальные флаги ловят вихри тепла от радиатора. За окном, на краю поля зрения, наконец начинал падать снег. Когда Джулиан вернулся, Пол пробудился от тревожного сна, сознание распускалось лепесток за лепестком под звук голоса Джулиана. На его теле лежал свежий прохладный груз — одеяло, как он понял через несколько секунд, было натянуто, чтобы накрыть его. — Я не уверен, это от холода, от смога или от того и другого, — Джулиан говорил без особого смысла, убирая свои вещи. Пол наблюдал за ним краем глаза, пока тот снимал обувь. — Но я всю неделя хриплю, это просто унизительно. Слушай, я звучал как аккордеон… Он снова закрыл глаза, пока Джулиан не устроился под одеялом рядом с ним. Они устроились друг к другу довольно неловко, больше ради близости, чем ради комфорта. Пол прижимал губы к вискам Джулиана, к его запястьям и боковой части шеи, чтобы почувствовать пульс зубами. На волосах Джулиана ещё держались несколько растаявших снежинок, но они тут же таяли между пальцами Пола, как только он прикасался к ним. — Слушай, — сказал Джулиан и сделал сознательный вдох. В его дыхании звучало глухое звонкое эхо, воздух с трудом находил путь вокруг рубцовой ткани. Пол внезапно испугался, что внутри сломанного лёгкого появится трещина. Он представил кровь, поднимающуюся и выливающуюся из носа и рта Джулиана. Он быстро отвёл взгляд, но Джулиан всё равно заметил какую-то неприятную правду на его лице. Пол почувствовал, как кончики пальцев Джулиана прижались к боковой части груди, словно он измерял промежутки между рёбрами. — О, — сказал Джулиан. — Это было сегодня, да? Сначала Пол подумал, что вопрос смущает Джулиана, потому что он рассказал ему и потом забыл об этом. Потом он вспомнил, что не забыл — никогда бы не забыл, даже если бы решил забыть позже. — Я не… — начал он говорить. — Это было странно с моей стороны. — Джулиан не звучал раскаивающимся. — Я видел открытку на холодильнике у твоей мамы. Мне пришлось узнать, что она значит. — Он добавил: — Это одна из тех вещей, что моя семья не делает. В голосе Джулиана была резкая мягкость, необычно осторожная, но она не полностью заглушала живой интерес любопытства. Пол избегал его взгляда, пока не убедился, что Джулиан не станет настаивать на деталях. Он знал, или думал, что знает, что Джулиану важно, болит ему или нет — но была и часть Джулиана, которая была очарована тем, как работает боль, так же как он увлекался, когда Пол показывал слабость или причуду во время шахматной партии. Возможно, он изучал это на случай, если когда-нибудь потребуется использовать. Альтернативой было бы любопытство ради любопытства, что почти опасно. — В психоанализе есть одна идея, которая мне всегда нравилась, — сказал Джулиан, притягивая себя ближе и положив голову на сгиб руки Пола. — Это то, что мы называем «любовью», на самом деле — это позволение своей идентичности обвивать форму другого человека — ты любишь кого-то, определяя себя через него. Говорят, потеря причиняет боль, потому что больше нет ничего, что держало бы ту часть тебя на месте. Но твой контур всё ещё держится, и он продолжает держаться. То, во что ты сформировался, любя его, ты никогда не перестаёшь быть этим. Следы остаются навсегда, так что и образ человека, которого ты любил, тоже постоянен. — Только настолько постоянен, насколько я сам, — хотел было сказать Пол, но циничная реакция на доброту Джулиана казалась дешёвой. — Но я всегда формировался вокруг тебя. — Пол перестал пытаться говорить без заикания; каждый раз, когда ему было стыдно, Джулиан целовал его в лоб и обещал быть очарован этим. — Это иначе, ты другое, это… — он всегда думал о пассаж из «Пира», про людей, которые начинали как две половины целого, но что-то их разрезало, и они всю жизнь ищут свою вторую половину, чтобы снова соединиться. Так это и ощущается, это больно, словно я потерял тебя ещё до рождения. — Я не думаю, что ты когда-либо чувствовал что-то, что не причиняло тебе боли, — сказал Джулиан. — Мы нашли друг друга, среди всех остальных в мире. Это тоже причиняет боль? Пол внезапно отпустил волосы Джулиана и просунул руку под слои свитера и рубашки. Он почувствовал рельефную рваную линию шрама и представил, как глубоко она проходит между мышцами и промежутками. Джулиан поддавался, словно Пол следовал его приказу. — Что будет, если я снова потеряю тебя? — Пол не собирался спрашивать вслух, но не мог остановиться. — Не потеряешь. — Откуда мне знать? Острая, непостижимая улыбка. — Не потеряешь. Пол никогда не мог забыть до конца, что близость между ними была иллюзией. У него не было шрама, чтобы отразить шрам Джулиана, потому что рана, разделившая их тела, была гораздо старше и глубже, невидима. Когда он целовал Джулиана, всегда наступал момент, когда ему казалось, что они могут залечить разрыв. Но не имело значения, как страстно или почтительно они касались друг друга, насколько неразлучными они прикидывались. Он не мог доверять тому, что их снова не разлучат, пока это разделение всё ещё существовало.
