Глава 10
17 июня 2026 г., 18:58
Он ожидал конфронтации дома, но она не произошла сразу. Семья обходилась с ним словно с хрустальной вазой, как всегда.
— Они милые люди, — говорил Джулиан, будто это была забавная особенность, а не доказательство трусости.
Дедушка с бабушкой по-прежнему приглашали его на обед по воскресеньям, и даже если вопросы о девушках стали задавать чаще, они делали это так небрежно, что Пол не мог определить, насколько серьёзны эти вопросы. Джулиан всё ещё был желанным гостем за столом у его матери. Он по-прежнему наблюдал с театральной сосредоточенностью, как она показывала, как жарить грибы или пришивать пуговицу; мать Пола всё ещё смеялась, тихо, но искренне, над историями о причудах в подготовительных школах, слишком солнечными, чтобы быть всей правдой. Когда она проходила мимо Джулиана, она часто мягко сжимала ему руку, будто он был одним из её собственных детей.
Эта странность иногда сбивала Пола с толку. То, что существовало между ними, не должно было делить реальность с внешним миром; оно должно было быть собственной истиной, замкнутой и определённой на своих условиях, так же как сон является правдой сам по себе.
Но в странные моменты эти две реальности сходились: он наблюдал за телом Джулиана, движущимся по миру, и вспоминал, как недавно и так интимно они соприкасались. Он замечал угол запястья Джулиана, когда тот поворачивал дверную ручку, и вспоминал, как скручивал это запястье за спиной, позволяя зубам оставить тонкий чёрный синяк на плече Джулиана всего несколько часов назад, рану столь свежую, что Джулиан, должно быть, всё ещё чувствовал жжение. Иногда в смехе Джулиана проскальзывала нота, созвучная тому, как правильное прикосновение могло заставить его голос прерываться. Эта близость проводила странную яркую линию между двумя моментами, которые никогда не должны были пересекаться. «Посмотри на себя, Пол», — думал он внутренним голосом, который ненавидел, потому что он навязывался извне. «Посмотри, что ты делаешь. Что с тобой не так?»
Но когда они оставались наедине, он мог обещать себе, что он и Джулиан — право рождения друг друга, и что единственное неестественное — это то, что их кровь разделена между двумя телами. Он мог верить, что даже называть это «сексом» неправильно, потому что это не о чём-то столь поверхностном, как физическое желание. Они хотели друг друга так, как плоть стремится срастись над раной.
Когда зима постепенно сменилась унылой весной, Джулиан становился всё более напряжённым с каждым днём. Его предварительные летние планы, чтобы присмотреть за домом одного профессора, рухнули: родители настаивали, чтобы он хотя бы поехал с ними навестить дедушку во Франции, а профессор решил, что орхидеи требуют присмотра человека, который сможет обеспечить непрерывный уход. Чем ближе подходил конец учебного года, тем меньше оставалось возможностей. Джулиан делал вид, что тема его просто раздражает, но тревога выдавалась в количестве упоминаний о ней.
В конце концов Джулиан больше не мог говорить уклончиво. Он весь день был раздражительным, хрупким и не пытался это скрывать. Дом был только их, но, как обычно, они заперлись в комнате Пола. Тёплый, грязный дождь стекал по окну; Джулиан сидел рядом, наблюдая за ним.
— Это лето меня убьёт.
Пол почувствовал лёгкое раздражение из-за того, что он заговорил. Ему хотелось продолжать притворяться, что пространство и время ограничены только стенами его комнаты. Когда Пол накрыл голову одеялом, он мог притворяться в слабом свете, что их кожа одного цвета, без веснушек, вен или шрамов, разрушающих иллюзию. Он мог убедить себя не замечать, что собственные конечности принадлежат ему, а Джулиана — нет. Их руки были одной худощавой формы, неразличимой в темноте.
— Я ненавижу быть там, — сказал Джулиан. Пол слушал, как его голос проходил сквозь грудь, странно звуча пустым с одной стороны и не с другой. — Я ненавижу их жуткий городок из «Степфорд». Я ненавижу их ужины для друзей, нажившихся на войне. Я ненавижу, что когда мы идём в гольф-клуб, мой отец всегда носит одни и те же чертовы солнцезащитные очки, думая, что они отвлекают людей от переносицы. Три месяца с ними, без единого настоящего человека вокруг — если я не возьму молоток и не пройду по каждому, это будет чудо.
Пол внезапно почувствовал холодный, болезненный озноб: Джулиан ничего не сказал о том, что скучает по нему.
— Ты мог бы приехать ко мне, если устанешь от них, — сказал он, пытаясь убедить себя так же, как и Джулиана. — Или я мог бы приехать к тебе на пару дней, просто, если нужен был бы подкрепление…
Джулиан рассмеялся настолько презрительно, что Пол не решился продолжать.
— Всё, что ты можешь сделать, — это писать мне, — сказал Джулиан. Это звучало скорее как уступка детской прихоти Пола, чем как настоящая нужда. — И следить за любыми возможностями — любыми, что могли бы вернуть меня сюда до августа. Всё остальное — моя проблема, не твоя.
Осторожно, наполовину уверенный, что это ошибка, Пол опустил одеяло и опёрся на руку, чтобы встретиться взглядом с Джулианом.
— Слушай, — сказал он. — Что они с тобой делают?
Джулиан выглядел так, будто никогда не слышал такого жалкого вопроса.
— Что они со мной делают? — повторил он насмешливо, нараспев. В его гласных послышалось что-то чужое, и Пол с горечью понял, что это пародия на его собственный акцент. — Господи, Пабло. Это не какой-нибудь грёбаный Пейтон-Плейс, им вовсе не нужно что-то делать.
— Тогда почему ты так себя жалеешь? — вырвалось у Пола гораздо резче, чем он собирался. Но он, вопреки здравому смыслу, продолжил, будто настойчивость могла хоть чего-то добиться, кроме как всё испортить. — Или ты мне врёшь, и на самом деле там всё куда хуже, чем ты говоришь, или то, куда ты едешь, ничуть не страшнее того, что ждёт меня тут летом, так что я не…
Взгляд Джулиана стал ледяным.
— Ты не имеешь ни малейшего представления, о чём говоришь, — сказал он. — Замолчи, пока окончательно не выставил себя идиотом.
Между ними воцарилось тяжёлое молчание. Пол отвернулся, перебрался ближе к краю узкой кровати, сложив руки на груди, и отодвинул ноги от Джулиана. Тот, не спеша, снова натянул расстёгнутую рубашку и сел, обхватив колени. Его пальцы то и дело касались губ — нервно, будто руки жгло желание закурить.
— Я просто подумал… ну… что если бы я был рядом, чтобы присмотреть за тобой, всё было бы не так ужасно.
Пол ясно представил, как Джулиан опять передразнивает его, и потому не решился показать, что каждое слово было сказано им всерьёз. Даже вполголоса это звучало нелепо, и он не мог бы винить Джулиана за насмешку. Но тот промолчал; его милость оказывалась такой же капризной, как и жестокость.
— Я ведь тоже буду скучать по тебе, — сказал Джулиан наконец. — Знаешь. Но чем скорее мы перестанем сопротивляться этому, тем больше шансов пережить всё без потерь. Что есть, то есть.
Пол понял: это и было самое большое приближение к извинению, на которое он мог рассчитывать.
К концу недели экзаменов комната Джулиана опустела до скрипа. Сигнальные флажки оказались в том же мусорном пакете, что и годовые стопки рабочих листов и вырванные страницы календаря. Книжную полку разобрали и вместе с коробками книг отвезли в складской бокс в Стрип-дистрикте. Когда Пол пришёл утром в день их последнего экзамена, дверцы шкафа висели распахнутыми, а голые стены отдавали звонким эхом их голоса. Лишённая всего, что придавало ей иллюзию постоянства, комната наполнила Пола приглушённой, жутковатой тоской, которую он привык связывать с мотелями в Кейп-Мей и домом престарелых в пригороде, где жила его прабабушка. Она была создана, чтобы её забыли, и чтобы она была забита.
Джулиан должен был провести у Пола ещё две ночи — его семья разрешила это без возражений. В воскресенье утром, очень рано, дед отвезёт Джулиана в аэропорт — сам вызвался, с такой поспешной благожелательностью, что она больше напоминала нетерпение. Пол понимал: его семья возлагала надежды на эту разлуку. Они собирались занять его работой в ежегодном волонтёрском проекте в саду бабочек и подработкой в дедовской мастерской. План был прост: он и Джулиан должны были постепенно потерять друг к другу интерес.
Джулиан утешал его урывками — слишком поглощённый собственной тревогой, чтобы тратить на это много сил. Он подарил Полу набор авиапочтовых марок и адрес дедушкиного летнего дома на юге Франции, но категорически отказался дать телефон родителей; постоянно вытягивал из Пола обещания писать два раза в неделю, но сам отвечал тем же лишь изредка. В последний день экзаменов Пол уже не ждал никакой поддержки.
Джулиан был полон нервной энергии, его голос звенел фальшивым весельем. Сидя по разным концам голого матраса, он жестикулировал широко и говорил без остановки.
— Я ещё не отказался от идеи вернуться раньше, — сказал он, прикуривая новую сигарету от окурка старой и наклоняясь над пустой корзиной для мусора, чтобы стряхнуть пепел. — Когда вернёмся из Франции, я смогу взяться за присмотр домов — не может быть, чтобы во всём городе было только одно предложение.
Пол никогда в жизни не встречал людей, нанимающих кого-то сторожить дом, но не решился сказать это вслух. У самого края его зрения стояла дорожная сумка Джулиана; её присутствие тревожило, даже когда он отводил глаза.
Их последний экзамен был у Штрауса. Джулиан закончил раньше, как всегда, пока почерк Пола становился всё мельче, а мысли разрастались за пределы страницы с машинописным текстом. Он заметил, как Джулиан задержался у стола, негромко переговариваясь со Штраусом; оба рассмеялись какой-то реплике Джулиана, но, обернувшись, тот встретил взгляд Пола и закатил глаза.
Пол почти последним сдал работу; когда он принёс экзамен и курсовую вперёд, ничто уже не отвлекало Штрауса от его появления, и Пол знал, что ему не удастся отделаться так легко, как Джулиану. Он пытался придумать что-то банальное, что-то пустяковое, что требовало бы такого ответа, на который он сам смог бы закатить глаза. Но ничего не приходило в голову, да и Штраус всё равно не позволил бы отделаться. Оставалось лишь стоять молча, сдвигая на плечо рюкзак и закусывая щёку изнутри, пока Штраус поднимал титульный лист эссе кончиком своей ручки.
— “Мораль как социальный контроль и этика послушания” — ну, с самого начала ясно, что это работа Пола Флейшера», — сказал он добродушно, даже с оттенком симпатии. Но Пол вспыхнул и яростно избегал его взгляда. — Я всегда с интересом готов напрягать глаза, разбирая эти твои огромные, несущиеся немецкие предложения — с тобой уж точно не соскучишься… Кажется, ты слишком близко к сердцу воспринял пример Милгрэма, да?
Пол ковырял свободную нитку на ремне рюкзака и смотрел в угол стола.
— Там не было ничего такого, чего я и так не знал, — сказал он глухим, ровным тоном. — Другие могли бы тоже это понять, если бы не были такими… ленивыми и атавистичными, если бы не перестали думать своей головой, если бы были достаточно умны, чтобы обратить внимание. Но тогда, конечно, и результаты были бы другими…
Штраус снова опустил титульный лист. Его улыбка была серьёзной и до раздражения терпеливой — словно он пытался успокоить капризного ребёнка.
— Я понимаю, — сказал он, — что твой пессимизм тщательно исследован. И в какой-то степени даже оправдан. Проблема в том же, что делает его таким притягательным, особенно в твоём возрасте, — в этой головокружительной изоляции, когда веришь, будто ты один несёшь на себе тяжесть истины. Вот что меня тревожит в твоём подходе, мистер Флейшер. Если не быть осторожным, это может скатиться в нигилизм.
Дверь позади тянула, словно силой притяжения. Оглянувшись, Пол ожидал увидеть Джулиана, но тот уже ушёл.
Штраус смотрел на него в ожидании. Пол попытался — очень слабо — улыбнуться, но отступил на шаг ещё до того, как заговорил:
— Хорошего вам лета, профессор, — сказал он.
В коридор хлынул солнечный свет. Джулиан стоял у окна возле лестницы, с сигаретой в руке. Завидев Пола, он, казалось, не знал, что ему делать с лицом; спустя миг он изобразил улыбку, но она вышла нервной и безрадостной, неубедительной.
— Мама готовит тебе то самое блюдо с грибами на ужин, — сказал Пол, внимательно наблюдая за Джулианом, пока они спускались по лестнице. Обычно они шли рядом в одном ритме, но сегодня Джулиан двигался чуть быстрее обычного. — Она настояла, так что надеюсь, ты не соврал, когда сказал ей, что оно тебе нравится.
Он хотел, чтобы это прозвучало как безобидное отвлечение, но Джулиан уставился на него так, словно эта новость лишила его дара речи.
— Зачем она это делает? — спросил он.
На его лице появилось странное, напряжённое выражение, словно он пытался скрыть тревогу.
Пол не понял, в чём дело, поэтому пожал плечами и сделал вид, что не заметил.
— Наверное, просто хотела сделать тебе приятно.
Настроение Джулиана резко изменилось после этого, хотя Пол и не осмелился спросить почему.
Он стал очень тихим и неподвижным, разговаривал с семьёй Пола только тогда, когда к нему обращались. Нервное напряжение никуда не исчезло, но он держал его под строгим контролем. Он был вежлив, но гораздо менее восторжен в отношении ужина, чем, вероятно, рассчитывала мать Пола.
После ужина он помог Лори с её домашним заданием по французскому в гостиной, но не подшучивал над ней, как обычно, и не зачитывал театрально отрывки из учебника — он вообще не проявлял ни малейшего энтузиазма. Лори, казалось, решила, что это личное оскорбление. Когда они закончили, она пробормотала слова благодарности, потом подняла с колен Джулиана кота и унесла его к себе в комнату.
— Ну а мне ужин показался прекрасным, — услышал Пол, как Одри сказала их матери. Они были на кухне, убирали после еды перед своим детективным сериалом. — Подростки-мальчишки, боже, нет на свете ничего более грубого. Извини, мам.
Даже из коридора он услышал тяжесть маминой паузы.
— Он просто был грустный, милая, — сказала она мрачно, словно заносила это в протокол.
