«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

В их последний день вместе Джулиан неожиданно попросил пойти с Полом в поход. Пол, едва веря своей удаче, предложил более приятные альтернативы на случай, если это был блеф, но Джулиан настоял. «Я хочу понять, что тебе в этом так нравится», — сказал он с такой лёгкой насмешкой, что Пол смог поверить ему. Но теперь, когда их последние часы действительно наступили, Пол подозревал, что Джулиану на самом деле нужна была новизна. То, чего его семья никогда не делала, настолько непривычное, что могло бы отвлечь его от завтрашнего перелёта. Настроение Джулиана было напряжённым и непредсказуемым: малейшее трение могло вызвать взрыв. Пол почти не спал ночью, прокручивая в голове ошибки, которые могли бы спровоцировать его вспышку. Он знал: если они расстанутся на плохой ноте, на этом всё закончится. Его семья получит то, чего хотела. Джулиан спал куда крепче, и Пол заподозрил, что он стащил одно из материнских успокоительных. Когда радиобудильник зазвенел в половине пятого, Джулиан едва шелохнулся; Пол поцеловал его в затылок, но он, кажется, этого не почувствовал. Они заснули вперемешку, простыни сбились к ногам кровати, спальный мешок так и остался нетронутым на полу. Когда Пол поднялся, чтобы закрыть окно, он заметил, что дверь слегка приоткрыта, будто не до конца захлопнулась; кот, разумеется, воспользовался шансом и устроился под кроватью. Он старался одеваться и умываться как можно тише, но, выйдя на кухню, обнаружил там мать. Она сидела одна за столом, обхватив ладонями кружку с чаем. Единственным светом была тусклая лампочка над плитой, вычерчивавшая края её лица жёлтым сиянием. Пол впервые заметил, что у них одинаковая полная верхняя губа, одинаковый кошачий изгиб уголков глаз. На миг, пока она не пошевелилась, её лицо не было целиком лицом его отца; но когда она повернулась к нему, сходство исчезло, словно его никогда и не было. — Ты так рано встал. — Сегодня я ищу образцы, — напомнил он ей. Он подозревал, что она снова забудет, едва он замолчит. — Я возьму одну из машин Зайде. Она устало улыбнулась, убирая выбившуюся прядь в косу. Никакой таблетки на ночь — он понял это по странному контуру её рук, будто они дрожали слишком незаметно, чтобы глаз мог уловить движение. Она собиралась встать, но Пол быстро махнул рукой, велев ей остаться на месте. На ней был старый лавандовый кардиган поверх ночной рубашки, и плоские перламутровые пуговицы цокали о край кухонного стола, когда она снова опустилась на стул. Сначала она делала вид, что не обращает на него внимания, пока он наполнял термос «Кэмпбелловским» супом и укладывал стопку сэндвичей, но время от времени он чувствовал её взгляд у себя на спине. Через какое-то время она поднялась и положила два куска белого хлеба в тостер. Долго стояла, опершись о кухонную стойку, потягивая из второй чашки чая. Её молчание постепенно становилось тревожным. — Твой друг ведь идёт с тобой, да? Пол мгновенно понял: это будет ссора — её обычного рода, завёрнутая в такие слои искренней заботы, что она сама могла притвориться, будто никакой ссоры нет. — Может быть, если я вообще смогу вытащить его с постели в такую рань. — Он уставился на свои руки и сделал вид, будто сосредоточенно завёртывает сэндвичи в вощёную бумагу. Снова тишина, долгая. Пол сложил сэндвичи в пакет; румянец медленно отступил, оставшись лишь на краях ушей. Мать стояла, прижавшись спиной к стойке, и маленькими кусочками ела тост. Она не намазала на него ничего, даже масла; Пол задумался, не тошнит ли её. — Пол, — сказала она, и её осторожный тон заставил его желудок сжаться. — Ты же знаешь, я всегда буду тебя любить. Мы все будем. Он застыл. Вся его сила ушла на то, чтобы убедить себя: земля под ногами не качнулась на самом деле. — Просто это трудно объяснить соседям, — сказала она, отодвигая тарелку. — Почему вы с Джулианом проводите так много времени вместе. Потому что это… ну, странно, Пол. Если бы это была компания мальчишек — одно дело, а только вы двое… И мы все немного переживаем за тебя, потому что у тебя ведь только один друг. И я горжусь тобой, правда горжусь, что ты начал заводить друзей, но… — Но что? Скажи прямо, мам. Чего ты на самом деле хочешь спросить? Сначала она сделала неопределённый жест и отвела взгляд, но он видел, как она борется со своей трусостью. Она выпрямилась, встретила его взгляд. — Когда вы с ним куда-то ходите, — её голос дрожал, — вы стараетесь познакомиться с девочками? Или вы всё время только вдвоём, в своём маленьком мире? — Не думаю, что это твоё дело. — Его язык споткнулся о «д» в слове «дело», вечного врага из детства. Он знал, что надеяться бессмысленно — она заметила. — Просто скажи мне. — Она была на грани слёз, и это показалось ему чудовищно несправедливым. — Просто скажи, что есть какая-то девочка — я не буду сердиться, если вы бегаете за шикасами, ты будешь не первым. Просто скажи, чтобы я знала: ты хотя бы нормальный мальчик… — Я больше не собираюсь это обсуждать, — сказал он, или хотел сказать, но не услышал собственного голоса и не был уверен, что слова вообще сорвались с губ. — Просто скажи, что я смогу смотреть соседям в глаза, не испытывая стыда. Пожалуйста, Пол. Этот год и так был для нас тяжёлым, умоляю тебя, не усугубляй. Издалека донёсся громкий хлопок, будто где-то в двух кварталах взорвался глушитель. Лишь спустя миг он понял, что сам с такой силой хлопнул дверцей шкафа, что оставил в косяке вмятину. — Значит, ты стыдишься из-за отца? — он был так вне себя, что даже не заикался. — Всё это время я думал, ты просто по нему скучаешь, а выходит, я приписывал тебе слишком много. Весь этот спектакль, который ты разыгрываешь, только для того, чтобы соседи знали, как тебе, чёрт возьми, стыдно. У матери отвисла челюсть от шока. Но так как она не ответила, он ударил дальше, безжалостно, не позволяя разговору оборваться. — Единственный человек, которому действительно стоило бы испытывать стыд, отлично позаботился о том, чтобы ему никогда не пришлось ни за что отвечать. Так что что теперь, нам надо извиняться перед соседями, потому что его нет рядом и он не может сделать это сам? Или мы «стыдимся» потому, что якобы должны были довести его до этого? — Нет. — Это было не слово, а выдох боли, словно он ударил её в живот. — Нет, милый, никогда… это никогда не было твоей виной, никто не считает, что это твоя вина, никто и помыслить бы не мог… — Может, это они довели его. — Пол услышал смех, но не мог поверить, что он принадлежал ему самому; он был слишком резким, словно, выходя из лёгких, разрывал их изнутри. — Ты когда-нибудь думала об этом? Большинство людей заботит только одно — делать вид, что все вокруг такие же, как они. А он не был, он не мог быть, он слишком хорошо знал, каким на самом деле является мир. Им плевать на всё, кроме того, чтобы укреплять свою долбаную «нормальность», заставляя тебя отражать её обратно. Мать тяжело выдохнула. — Пол. — Она не сорвалась на крик, но он видел, каких усилий ей это стоило. — Милый, с твоим отцом происходило очень многое, и я не… Ты можешь не верить, но я злюсь, правда, я ужасно злюсь на то, что люди не могут понять. Но есть пределы, — сказала она с отчаянием, — пределы того, что можно ждать от людей, если они сами этого не переживали. И это не то, что они делают тебе назло. Ты не можешь воевать со всеми подряд, ведь тебе всё равно придётся жить рядом с ними… — Чёрт его знает. — Голос почти срывался, но он не смел замолчать, чтобы слабость не выдала себя на лице. — Я закончил с попытками. Папа пытался, всю жизнь пытался, а я отказываюсь оказаться таким же, каким он стал. Сначала он почувствовал жалкое, но острое возбуждение адреналина. Он не позволил ей превратить своё страдание в проблему, которую ему придётся решать. Возможно, он наконец доказал ей, что он не тот податливый и испуганный ребёнок, каким она его считала. Но затем ярость рассеялась, и он понял, что на самом деле она не была тем неумолимым давлением нужды, которое он всегда ощущал от неё; она была просто женщиной, с грустными глазами и в своей выцветшей кардигане. Как будто впервые он осознал, что она была не только его матерью, но и вдовой. Что когда-то она была лишь на пару лет старше, чем Пол сейчас, и влюбилась в мальчика, даже не подозревая, что этот мальчик будет жить с ней двадцать лет, прежде чем возьмёт свой служебный пистолет и уйдёт в садовый сарай. На дверях сарая висела записка; Пол знал это, потому что слышал, как его бабушка и дедушка обсуждали её, думая, что он не слышит. Там не было ничего вычурного, просто просьба вызвать полицию, а не заглядывать внутрь. Тогда он считал это глупым и жалким неповиновением с её стороны, как будто она просто не поверила предупреждению. Только теперь он понял, что она прекрасно осознавала ужас. Она встретила его лицом к лицу, без колебаний, потому что даже малейшая надежда перевешивала всю жизнь кошмаров. Это был такой глубокий акт любви, что ему было невыносимо даже представить его. — Прости, — сказал он, и извинение оказалось таким же недостаточным, как запоздалая, ужасающая эмпатия, которая его сопровождала. — Ма, прости. Он видел, как она прилагает усилия, чтобы втянуть боль внутрь себя и вернуть своё спокойствие. Она научилась этому у отца или они учили друг друга? — Я причинила тебе боль, — сказала она. На самом деле это значило: я причинила тебе столько же боли, сколько и ты мне. — Забудь, что я что-то сказала, милый. Пожалуйста. Это никогда не должно было причинить тебе боль. Он не ответил и даже не посмотрел на неё. Когда он собрал свои вещи и поспешил наверх по лестнице, она не попыталась его остановить.