«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

— Я всегда думал, что именно здесь он впервые увидел лазейку, — сказал Джулиан. Пол взглянул на пассажирское сиденье. В тусклом утреннем свете Джулиан выглядел болезненно, тени под глазами углублялись, повторяя впадины костей под ними. Он взял с собой шахматную книгу, и Пол знал, даже не глядя, что Джулиан снова вернулся к партии Казлаускас против Каплана. Другие партии иногда привлекали его внимание, но только эта удерживала его полностью. — По записям не скажешь, — продолжал Джулиан, — но Каплан долго думал над ходом белого слона. Это был великолепный ход, но не настолько агрессивный, чтобы он считал себя в серьёзной опасности. Я всегда задавался вопросом, почему он так затянул, а потом решил сделать такой стандартный ответ — но чёрт возьми, как это может быть именно так? Ход сильный, чёрные тратят следующие ходы, пытаясь выкрутиться, Казлаускас же не ошибся. Пол особо не понимал, но знал, что и не должен — Джулиан проговаривал партию вслух всякий раз, когда ему нужна была отвлекающая мысль, и Пол не мог винить его в этом сейчас. Он позволил голосу Джулиана проникать в себя, приятному и знакомому, даже без понимания, так же, как это было с французским языком. — Казлаускас делает всё правильно. Всё, я не вижу ни одного изъяна. Играть чёрными против него должно быть как карабкаться по отвесной скале. Так почему же он обречён? Где он ошибается? Когда Пол поворачивал руль арендованной машины, за холмами показалась ржавеющая масса сталелитейного завода. Он с дрожью понял, что ему дали больше власти, чем он хотел, и на мгновение не был уверен, сможет ли остановить себя. Он мог бы нажать на газ и срезать дорогу в овраг возле завода — врезаться в дерево и убить их обоих. Джулиан ничего не мог бы сделать, чтобы остановить его. — Может, он и не делает ничего неправильного, — сказал Пол, сжимая руль. — Может, Каплан просто настолько хорош, что белые обречены, независимо от того, как идеально играет Казлаускас. — Так это не работает. — Джулиан держал книгу на коленях, снимая вощёную бумагу с томатного сэндвича. — Нет. Пока неизвестно, выиграет ли он или сыграет вничью — это большой спор в шахматной теории, — но при идеальной игре белые не проигрывают. Это значит, что где-то там, независимо от того, как хорош каждый ход, Казлаускас допустил ошибку. Что-то несовершенно, и я хочу понять, что именно. Или это просто менее идеально, чем игра чёрных, а не действительно несовершенно. — Существует степень совершенства, — беззаботно сказал Джулиан, — так же, как есть степени мёртвости. Воцарилось дружелюбное молчание. Джулиан доел сэндвич и положил голову на окно, сонно наблюдая, как пейзаж становится всё более диким. Сталелитейный завод исчез вдалеке, вместе с остатками индустриального смога. Пол порой забывал, каким синим может быть небо за пределами города, особенно на рассвете, когда оно ещё слишком прозрачное, чтобы скрыть звёзды. Чуть за границей штата они проехали мимо придорожного прилавка, где несколько сонных хиппи продавали безжизненные абрикосы и пучки мятых листьев рукколы. К этому времени Джулиан уже спал, руки свободно сложены на талии. Спокойствие и уязвимость были для него настолько чужды, что сон на нём выглядел неестественно. Будучи бодрствующим, он был остроконечным, от аристократичной линии носа до резкого контраста чёрных ресниц и светло-зелёного радужного слоя глаза. Только во сне Пол мог понять, сколько в этом остроконечном образе было лишь показной игры. Когда они остановились на железнодорожном переезде и рев угольного поезда не смог его разбудить, Пол наконец поддался импульсу и коснулся Джулиана. Он убрал волосы с его лица; Джулиан слегка приоткрыл глаза, но внимательность не вернулась. — Мы почти на месте, — сказал Пол, но глаза Джулиана снова закрылись. Он увидел, как солнце на мгновение взошло над горизонтом, жгучее и беспощадное, прежде чем машина въехала в парк, и свет поглотили деревья. Он полностью пришел в себя. Опустил окно и вдохнул влажный свежий запах росы и новых листьев. Несколько мгновений после парковки он сидел неподвижно и настороженно. Потом он взял сумку и вышел на гравий. Джулиан медлил с пробуждением, поэтому Пол откинулся на машину и слегка толкнул его по руке, прежде чем забрать сетку и термос с заднего сиденья. — Пойдём или нет? — Я тебя скину с утёса, ты чёртов скаут. — Ну, тогда давай уже. Предвкушение почти не отличалось от паники. Частота пульса, напряжение сухожилий — анатомически всё это совпадало с анатомией страха. Разница была в цели, которая превращала нервное напряжение в электрическое возбуждение. Так Пол представлял себе Джулиана — свободного от страха, с хищным любопытством к миру. Стоянка была пуста, кроме арендованной машины и одинокого пикапа Службы парков. Джулиан наконец присоединился к нему у начала тропы, слегка скованный. Он оглянулся на машину, прежде чем повернуться к лесу. Спускаясь по тропе, лес сжимался вокруг них, тяжелая органичная тишина прерывалась лишь редкими отдалёнными трелями птиц. Джулиан был слегка не в   подходящей одежде — холщовые кеды, пуловер с шалевым воротником и маленькой вышитой якорем на груди, та одежда, которую Пол представлял для прогулки на паруснике. Он пару раз скользнул на покрывале из гниющих листьев, поэтому на развилке тропы Пол выбрал более лёгкий путь ради него. Парк наказывал за это. До полудня они видели лишь несколько отблесков пустой надежды — белых и буковых бабочек и обычных маленьких серых, которые не стоило даже пытаться ловить. К середине утра Джулиан указал на потенциальную цель и был так доволен собой, что Пол не стал объяснять, что бабочек рода spicebush он часто ловил в детстве во дворе. Даже это было разочарованием — бабочка будто чувствовала опасность ещё до того, как Джулиан поднял сетку, и улетела слишком высоко. Они шли по тропе к руслу ручья снизу. Джулиан крался вдоль воды, края обуви чернели от грязи. Пол наблюдал, как он остановился, чтобы разглядывать скопление головастиков, с деликатным интересом, будто видел их впервые не в мультфильме. Острые стены известняка и сланца следовали вдоль ручья через лес. Солнце поднялось выше, свет пробивался сквозь полог в пятнистых зеленых лучах. — Они всегда видят, когда я пытаюсь кого-то впечатлить. — Пол опёрся о стену оврага и полез в рюкзак за сэндвичем. — Все интересные прячутся, поэтому я выгляжу сумасшедшим, что получаю от этого удовольствие. Кстати, делаем паузу, так что можешь закурить, если есть. — Нет, не здесь. — Джулиан осторожно шел по руслу ручья, улыбаясь, и выхватил вторую половину сэндвича из руки Пола. — Ты сумасшедший, но в обаятельном духе Каспара Давида Фридриха. Я и сам не могу понять, какие бабочки интересные, так что просто наслаждаюсь. Лёгкое дыхание Джулиана ещё слегка дрожало после подъёма, поэтому они не спешили возвращаться на тропу после того, как доели сэндвичи. Они сели у подножия низкого утёса, наблюдая за мельтешением птиц над головой. Вместо курения Джулиан взялся за беспокойную, сизифовскую задачу — пытался сдвинуть камень, впаянный в землю. Как и многие его движения, это выглядело настолько небрежно и игриво разрушительно, что Полу понадобилось время, чтобы понять — это проявление нервозности. Его тревожило, видеть его вне привычной стихии, с коротким дыханием в неподходящей обуви. Он собирался спросить, уверен ли Джулиан, что ему не мучительно — не захочет ли он вернуться в город и заняться чем-то другим в последние часы, даже если просто полежать на траве в парке Шенли и ничего не делать. Но на краю зрения, маленькое и почти незаметное, Пол заметил движение. Оно было размером с половинный доллар; он никогда не должен был его увидеть. Но на фоне мрака русла бабочка казалась яркой, как случайный мазок кистью. Изумрудно-стеклянный, мягкий и прохладный. Она перелетала с камня на камень, низко над мелкой водой. Направлялась к одинокому лучу солнца; когда осела, купалась в нём, открывая и закрывая крошечные крылышки, словно впитывая тепло. Пол поднял сеть и медленно встал, осторожно, но уверенно. Джулиан сидел неподвижно, наблюдая; он не пытался следовать. Большинство насекомых обладало лишь примитивной способностью чувствовать — когда-то отец спрашивал, и Пол проверил это. Страх слишком сложная эмоция для них, значит и удовольствие тоже, слишком тонкое для такой простой нервной структуры, едва ли называемой мозгом. Но наблюдая, как бабочка остаётся в солнечном пятне, втягивая свет в своё маленькое холодное тело, невозможно было не почувствовать отклик света в собственной коже и представить, вопреки всему, чему его учили, что бабочка испытывает нечто похожее на радость. Человеческое сознание более животное, чем его высокомерие хотело бы признать; возможно, верно и обратное. Возможно, в микроскопических извилинах её ганглиев есть чувство, похожее на радость. Он был готов, когда бабочка взмахнула крыльями и поднялась в полёт. Верхние стороны крыльев были тускло-коричневые, того же грязного цвета, что и ручей, и на мгновение Пол почти потерял её из виду — но движения его были столь плавны и отработаны, что становились почти инстинктом, и он никогда не боялся, что она уйдёт. Пришлось действовать быстро, пока бабочка не повредила крылья в сети. Он взял её тело между большим и указательным пальцем сквозь ткань и сжал достаточно, чтобы выдавить воздух из грудной клетки. Когда она перестала шевелиться, он рассмотрел нижние стороны крыльев через сетку. Это был настоящий шедевр, почти каждая чешуйка нетронута; мерцающий светло-зелёный цвет был окаймлён ореховым, который блестел золотом на солнце. Джулиан наконец подошёл, немного робко, с рюкзаком, наброшенным на плечо. — Есть баночка? — спросил он, глаза бегали от рук Пола к его лицу. — Должен я… — — Я для этого не использую баночки. Она мертва. Глаза Джулиана снова устремились на руку Пола, на крошечное тельце в сетчатой оболочке. В его взгляде было что-то странное, слишком неуловимое, чтобы Пол мог дать этому название. — Можешь открыть карман на молнии? — сказал Пол. Он достал из него треугольник сложенной глянцевой бумаги и опустился на пятки. — Спасибо. Банки, впрочем, хорошо подходят для жуков, но насекомые в них начинают бешено дергаться, прежде чем яд подействует. Жуки довольно крепкие, а бабочки хрупкие, они портят крылья, пытаясь выбраться. Лучше сделать всё быстро, чтобы у них не было времени паниковать. Лёгкое сжатие грудной клетки убивает их мгновенно. Джулиан наблюдал, как Пол переносит бабочку в бумажную упаковку и укладывает её в коробку с ваты и камфары, чтобы она оставалась в безопасности, пока её можно будет обработать. Пол закрыл крышку, но Джулиан снова поднял её, чтобы заглянуть внутрь. — Кто это был? Или это была «она»? — Juniper hairstreak. Самец. — Назвать бабочку означало, что она как будто принадлежит ему; у неё было место среди других Theclinae в третьем по величине ящике с образцами и безкислотная пустая этикетка для латинской подписи. — Они не такие уж редкие, но поймать их бывает сложно. Я уже давно не мог поймать самца. Джулиан опустил крышку с резким выдохом, который перешёл почти в смех. Пол осторожно вернул коробку в рюкзак. — Неудачник, — сказал Джулиан. — Благородная жертва науки или всё-таки для науки? Есть ли вообще научная цель, чтобы оправдать средства? — Наука просто помогает мне это делать, — сказал Пол, собираясь с духом, чтобы признаться в том, о чём никогда не говорил вслух. — Я убиваю их, потому что они красивы, и это единственный способ сохранить их. Джулиан не рассмеялся. Пол наконец понял странный взгляд, который тот бросил ему раньше. Тревога была настолько чужда Джулиану, что Пол едва её узнал. — Не знаю, как я могу быть первым, кто заметил, насколько ты извращённый. Джулиан холодно улыбнулся: — Ты единственный, кто никогда не хотел, чтобы я не был таким. Они вернулись на тропу, обратно, по пути, которым пришли, а овраг остался позади. Джулиан шёл впереди почти молча. Это могло бы показаться задумчивостью, если бы не заряд, который исходил от каждого его движения. Когда они дошли до развилки, Джулиан не пошёл к машине. Он свернул на более крутой путь, но через несколько шагов отошёл в сторону и исчез за древним дубом. Пол колебался, прежде чем последовать за ним. Он поставил рюкзак рядом с указателем тропы и двигался медленно, чтобы не сдвинуть чешуйку с крыльев бабочки. Сердцебиение было сильным и быстрым, теперь это ощущалось почти как страх. Джулиан стоял спиной к стволу дерева. Его глаза были холодными и непроницаемыми; и Пол в который раз с жгучей силой хотел прикоснуться к ним. — Сними очки, — тихо сказал Джулиан. Когда Пол подчинился, Джулиан снова заговорил, яростно спокойный, каждая человеческая часть его была недосягаема. — Заставь меня умолять тебя остановиться. По рукам Пола пронёсся поток принуждения. Он опустил их и позволил свисать по бокам — не потому что сомневался, а потому что его пугало, что он не сомневался. — Я не… Джулиан посмотрел на него вдоль тонких плоскостей его скул, с холодным, дерзким выражением, которое Пол обычно редко видел. — Да, хочешь. Он не улыбнулся. — Ты всегда этого хотел. Пол хотел поверить, что Джулиан не знает, о чём он на самом деле просит. Он хотел верить, что какая-то часть его всё ещё недоступна для Джулиана. Ведь дело было не в том, что они никогда не причиняли друг другу боли — между ними это была своего рода нежность, оставляя следы друг на друге с каждой отметкой, которую они оставляли. Это было обещание: я здесь, я всегда здесь. Боль была лишь необходимым последствием, и больше ничем. Пол знал все уязвимые места на теле Джулиана, и когда прикасался к ним раньше, это было с осторожной нежностью, рожденной страхом. Он мог решиться быть нежным сейчас. Он мог обнажить шею Джулиана и поцеловать тонкую кожу между ключицами; мог следовать губами за рваными рубцами и притворяться, как всегда, что не ощущает желания зубами. Только страх когда-либо удерживал его. Он хотел прорваться сквозь кожу Джулиана и запомнить форму печени и лёгких, ощупать кончики пальцев каждый сосуд. Он хотел открыть тело Джулиана и двигаться внутри него вместе с ним, переплетя грудные клетки вокруг одного сердца. Внутри Пола было пусто, оно брало и не переставало забирать. Он никогда не должен был верить, что Джулиан не видит это. Пол заставил тело действовать. Он осторожно шагнул ближе и поднял подбородок Джулиана, как будто собирался поцеловать, наблюдая, как зелёный свет листвы скользит по его лицу. Пол хотел, чтобы Джулиан колебался, но тот не колебался — в его глазах не было ни тени сомнения. — Прости, — тихо сказал Пол и ударил его изо всех сил. Это было отвратительно, наблюдать, как Джулиан мгновенно сожалеет о том, что случилось. Пол забыл, как удар отзывается во всём теле — этот внезапный неестественный резкий толчок, страх расходился волной, словно радиация. Джулиан медленно повернулся к нему. После долгой паузы он вытер рот боком большого пальца; кровь осталась яркой, сладкой полосой. Все, о чём мог думать Пол, это прижать Джулиана к дереву за горло и кусать губу, пока кровь не станет единственным вкусом, который они смогут ощущать. Когда Джулиан снова встретил его взгляд, он улыбнулся, словно в знак вызова, но вся его дерзость исчезла. — Продолжай, — сказал Джулиан. Пол не мог двинуться. Внутри его груди пронесся спазм, почти как желание заплакать, и он ненавидел Джулиана за то, что тот заставил его это почувствовать. Он ещё сильнее ненавидел себя за то, что не хотел, чтобы это кончалось. — Чего ты ждёшь? Сделай это. — Я не могу. Даже прежде чем произнести эти слова, он понимал, что это ложь. — Я не прошу, — Джулиан, казалось, не осознавал, что его голос дрожит. — Сделай это, черт возьми, не будь такой девочкой. Мир вспыхнул белым. Пол едва осознавал, что снова ударил его, пока не понял, что не останавливается. Джулиан больше не мог притворяться, что это игра. Уже не имело значения, хочет ли он этого, или когда-либо хотел. Пол не позволял себе слишком внимательно слушать голос Джулиана — то, как тот тянулся за властью, которая не была убедительной, затем скользил в настойчивое «Пол, я серьёзно, остановись», паника в котором была реальной, и Пол мог почувствовать это по тому, как яростно Джулиан пытался её скрыть. От Джулиана не осталось ничего, кроме частей, которые Пол не мог разбирать — острые бёдра, белые струны нервов, мышцы и мягкая ткань. Пол не мог разорвать его голыми руками; он был недостаточно силён. Он не мог раскрыть шрам Джулиана и снять кожу пальцами. Он не мог укусить достаточно сильно, чтобы пройти сквозь плоть к кости. Он всё равно пытался. Протесты Джулиана угасли. Он перестал пытаться вырваться. Когда Пол прижал его к дереву, он упал, неподвижный, как труп, с пустым лицом, руки свисали безжизненно. Наконец это было пассивное согласие, которое так долго было всем, чего Пол позволял себе желать. Со всеми своими жалкими, неустойчивыми амбициями, со всей своей нетерпеливой жаждой стать лучше, он всё равно этого заслуживал. Пол не ощущал своих рук. Всё, что он чувствовал, — это тонкую хрупкую линию вдоль края рёбер Джулиана, обещание, что если нажать достаточно сильно, кости сломаются. Желание пронеслось по его телу дрожью. Ему было трудно дышать. Он никогда не чувствовал себя более отвратительно. Когда Джулиан встретил его взгляд, он был мутным и расфокусированным. Он осторожно провёл рукой по внутренней стороне бедра Пола, вверх между ног. Лишь при этом прикосновении Пол наконец отпустил себя. — Не надо, — сказал Пол. Он умолял себя отшатнуться, но потребность была слишком свирепой, чтобы её преодолеть. — Не надо, пожалуйста, прости. Джулиан поднял на него глаза, словно всё, что он теперь мог ощущать, было лишь отстранённым любопытством. Он обхватил талию Пола и мягко подтолкнул его встать. Когда сел прямо и расстегнул ремень Пола, он не отводил глаз. — Так ты хочешь меня, — голос Джулиана был безэмоционален и тих. — Просто возьми, что хочешь. Пол наклонил голову Джулиана назад за волосы и сильно придавил поцелуем. Он крепко зажал глаза, но всё равно ощущал тёплую, артериальную плёнку крови на губе Джулиана. Словно он вышел из себя и переместился всего на три дюйма вправо, едва достаточно, чтобы помнить о своём существовании. Каждая реакция его тела была чисто механической; любое удовольствие, которое он испытывал, было отстранённым, едва ощущаемым, словно бессознательное облегчение от дыхания. Я не буду тебе мешать, всё, что хочешь, я позволю — Пол не видел в этом угрозы. Это быстро закончилось. Он смог открыть глаза только когда повернул лицо к кронам деревьев. Новые листья шептали на ветру, небо было безоблачным, палящим голубым. Он ощущал слёзы на лице. Страх, стыд и раскаяние казались более унизительными, чем все остальные кошмарные части его самого, обнажённые до предела. Он отстранился и сел рядом с Джулианом среди сухих листьев. Джулиан не смотрел на него сразу. Обычно он торопился утешить Пола, если тот плакал, независимо от того, насколько мелкой или глупой была причина. Только теперь, когда он воздержался от утешения, Пол понял всю силу, которую Джулиан имел над ним. Он не мог вынести взгляда на Джулиана, поэтому посмотрел на себя. Единственный другой след, который Пол оставил на его лице, был ранний блеск синяка на виске. Но от ключиц вниз под кожей текла тёмная кровь. Пол мог приложить руки к этим отметинам и найти точно очерченные формы под кожей. Шрам выглядел теперь иначе. Он больше никогда не будет значить то, что хотел Пол. Он перестал быть неразрывным швом, который удерживал тело Джулиана вместе. Теперь он выглядел как разлом, словно малейшее давление могло бы сломать его. Долгое время Джулиан совсем не встречал взгляд Пола. Он впитывал поток мольбы и извинений, будто едва слышал их. С императорским спокойствием он застегнул рубашку поверх синяков и порезов от зубов и ногтей Пола, бесстрастно разглядывая свои травмированные запястья, затем стряхнул листья со свитера и надел его обратно. — Пожалуйста, — он умолял себя замолчать, но не мог. — Прости, прости, я просто делал то, чего ты хотел. По неглубоким движениям грудной клетки Джулиана Пол почти чувствовал, насколько болезнен каждый вдох. — То, что я велел тебе сделать, — сказал Джулиан, выправляя воротник, всё ещё глядя в сторону деревьев, словно ему было всё равно, что Пол рядом. — Не то, чего хотел я. Пол едва мог вдохнуть, не зарыдав. Горло горело от тошноты, но он не мог заставить себя вырвать, даже когда с силой прижимал предплечья к животу. Он был хрупким, слабым, жалким, всем уродливым, что так неустанно пытался скрыть от Джулиана. Когда Джулиан наконец посмотрел на него, в его глазах не было злобы или обиды; не было и жалости. Медленно, осторожно он обвёл его плечи рукой и притянул его к себе. Пол понял, насколько спокойствие было лишь внешней мишурой, только почувствовав, как сильно всё ещё бешено колотится сердце Джулиана. — Я не хотел, чтобы мне это нравилось, — несчастно сказал Пол. Его охватил всплеск ненависти к Джулиану за то, что тот поцеловал его в лоб, словно он всё ещё был человеком. — Я люблю тебя, о боже, пожалуйста, обещай, что простишь меня, я боюсь, что ты никогда не простишь. На мгновение Джулиан, казалось, задумался над тем, чтобы дать это безоговорочное прощение. Вместо этого он улыбнулся, серьёзно и непостижимо, и сказал Полу правду. — Конечно, я прощу, Пабло. Когда они вернулись к машине, они какое-то время сидели с включённым радио, молча. Пол изучал своё отражение в зеркале заднего вида, тщательно стирая манжетой с лица всякую грязь, пока кожа не стала чистой и гладкой. Джулиан курил одной рукой, а другой крепко держал ладонь на затылке Пола. Его нижняя губа ещё немного кровоточила, оставляя на конце сигареты ржаво-красный отпечаток. — Спасибо, что доверился мне, — тихо сказал Джулиан. Всё это время именно Пол должен был умолять о пощаде. Но настоящая жестокость заключалась не в этом — она была в мягкости Джулиана, в том, как его слова почти дарили прощение, останавливаясь на волосок от того, чтобы на самом деле его дать.