«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

Семья Пола была глубоко патриотичной, так же как его отец был любящим родителем: их тепло и гордость сочетались с высокими требованиями, и они давали понять, когда эти стандарты не соблюдались. Как американцы они испытывали отвращение к Уотергейту — к тошнотворному зрелищу, когда Сенат расследовал президента и его администрацию на национальном телевидении. Но как левые профсоюзные активисты, которые двадцать лет ненавидели Ричарда Никсона, они получали от этого гораздо больше удовольствия, чем старались показывать. Они следили за слушаниями с восторженным отвращением. Дед Пола слушал радио на работе и спешил домой на обед, чтобы смотреть их по телевизору. Вся большая семья приучилась смотреть вечерние обсуждения у Дика Каветта, а утром звонили друг другу, чтобы обсудить события. Уотергейт затмил для них и погоду, и шансы «Пиратов» на выход в плей-офф — это стало любимой темой разговоров. Годами новости представляли собой кошмар из убийств, резни и ярких военных преступлений в цвете — наконец Америка подарила им бескровный скандал, и они были так облегчены, что превратили его в развлечение. Большую часть рабочего времени Пол проводил один в офисе автосервисного гаража, а скандал сводился лишь к шипению радиоприёмника снаружи. Политика не могла удерживать его внимание, да и мало что могло теперь. Само дело — уж точно нет. Предыдущий управляющий оставил после себя клубок бухгалтерских книг и пожелтевших квитанций поставщиков на копировальной бумаге, и за пять лет самостоятельного ведения дела дед Пола так и не нашёл времени, чтобы распутать этот хаос. Пол быстро понял: работа требует повторяющейся точности, но почти не задействует мозг. К обеду раздражающее потрескивание перерастало в бесцельный, жгучий гнев. Временами он тянулся к выдвижному ящику и хлопал им себе по руке, пока боль не заставляла его видеть звёзды. По пути к дому бабушки и дедушки Пола дед обычно останавливался у газетного киоска, чтобы купить свежий выпуск Washington Post. Это был один из немногих «побочных эффектов» их одержимости, который не раздражал Пола, хотя он и не смел выдать настоящую причину. Он давал им думать, что его интерес к газете такой же, как у них. Они видели лишь сами новости, а после ухода Пола никто никогда не замечал, что последние страницы газеты отсутствовали. — Он так сильно потел, как казалось по слухам? — спросил дед, приветствуя Пола, когда они пробирались через черный вход на кухню. — Знаешь, его было жалко — ответила бабушка из гостиной, с радостной безжалостностью. Вопреки всем своим заявленным принципам, бабушка и дедушка в последнее время начали обедать перед телевизором. Бабушка уже закончила есть, но в холодильнике оставила для них по два обеда — бутылки имбирного эля, по два вкрутую сваренных яйца и сэндвичи с ливерной колбасой под розовой пластиковой плёнкой. Дед взял свою тарелку в гостиную, чтобы присоединиться к бабушке, оставив газету на кухонном столе. Пол мельком пробежал глазами по заголовкам — на всякий случай, если его потом спросят. Затем, убедившись, что они оба устроились поудобнее, он открыл газету на разделах объявлений. Он не отвечал на последнее письмо Джулиана. Фроммы вернулись из Франции в Мэриленд, а это должно было означать, что письма Джулиана будут приходить чаще — но они не приходили. Полу везло получить по одному письму на каждое своё — и они были намного короче его собственных, написаны странным лёгким тоном, который никак не стыковался с тем страхом, который Джулиан проявлял, прежде чем уехать. В этом письме упоминался его отец, но только в контексте взгляда Джулиана на Уотергейт (Папа всё ещё ждёт звонка с повесткой, как девица перед выпускным балом — думаю, его это ужасно задело, что его не пригласили в заговор). Даже это маленькое упоминание одного из его родителей было для Джулиана исключением: обычно он лишь вскользь упоминал их. Основные его претензии к семье касались братьев, и даже те подавались с юмором. Родители мелькали на фоне, словно мотыльки — слишком быстрые и неуловимые, чтобы их разглядеть, и такая пропущенность повторялась так регулярно, что Пол начинал нервничать. Большая часть письма, как и предыдущие, имела безликий вид, почти как открытка. Пол представлял себе, как Джулиан просто копирует целые абзацы и рассылает их всем своим богатым друзьям детства — Гринвудам, Дежарденам и Локхарт-Шмидтам, чьи посылки когда-то заполняли его студенческий почтовый ящик. Признаки того, что письмо адресовано именно Полу, были настолько тонкими, что их легко могли бы пропустить. В постскриптуме была шахматная запись — следующий ход для их переписки-игры; обращение было к «Пабло», а заключение гласило, что Джулиан ужасно по нему скучает. И рядом с последним абзацем — единственным, который отвечал прямо на письмо Пола — Джулиан нарисовал маленькую карикатуру на него: Компульсивный рабочий герой, каким ты и являешься, неудивительно, что не сидишь без дела. Рисунок был неплох, и если бы он изображал кого-то другого, Пол счёл бы это милым портретом. Фигура была кудрявой, с сутулыми плечами, неуклюжая, как цапля, с трудом тащила карикатурную пятисотфунтовую наковальню. Надеюсь, ты когда-нибудь расслабишься, хоть ради личной просьбы. Пол действительно не давал себе передышки — заставлял себя заниматься, боясь, что, если остановится, застынет, словно порванная мышца. Каждое утро он бегал, каждую ночь плавал в местном бассейне, безжалостно заполнял время работой, волонтёрством и полезными чтениями. Первые несколько недель лета Пол подробно писал Джулиану о том, чем занимался и чего надеялся добиться, как доказательство своей приверженности превращению себя во что-то стоящее. Иногда он переписывал целые страницы с самого начала, пытаясь сделать почерк более уверенным и амбициозным. Но если Джулиан и замечал эти усилия, он воспринимал их как забаву или, хуже того, как шутку. Оглядываясь назад, Пол понимал, что на самом деле это было невольное признание в преступлении посредственности — жалкая, смертельно обвиняющая мольба о признании, которого он не заслуживал. Пол не смел обводить объявления в газете, пока не окажется один в комнате, поэтому запоминал их расположение, чтобы вернуться позже. Секретарь, мытьё посуды, с перспективой продвижения. — Есть ли у тебя что-то весёлое на сегодня, Пол? Он быстро вернулся к страницам новостей, но дед на него не смотрел — он тянулся к банке с огурцами в холодильнике, большие руки, чернеющие от стойких пятен моторного масла. — Не знаю, — сказал Пол, глядя сквозь газету, чтобы избежать зрительного контакта. — Есть несколько книг, которые мне нужно дочитать, прежде чем наступит срок. — Ага. Крайним зрением Пол заметил, как дед закрывает холодильник; он чувствовал наблюдение, но делал вид, что не замечает. — Летом в лес особо не ходишь, да? Пол на мгновение замолчал. Уже несколько недель он боялся заниматься любимым делом; избегал походов и рисования, потому что страшился обнаружить, что больше не получает от них удовольствия. Он попробовал однажды — та же арендованная машина, тот же заповедник в Западной Вирджинии. Лес утопал в летней зелени, серебристо-голубые насекомые мелькали в траве вдоль дороги. Пол некоторое время сидел на гравийной стоянке, ожидая, когда сможет встать и пройтись по тропе, прежде чем наконец сдался и уехал. Руки он так и не убрал с руля. — В моём списке местных видов почти ничего не осталось, — пожал плечами он. — Сейчас придётся путешествовать, если хочу что-то новое. — Снова замыкаешься, — сказал дед, кладя руку на плечо Пола. Ему пришлось собраться с силами, чтобы не оттолкнуть её. — Хорошо иметь трудовую этику, ты здорово помог привести гараж в порядок — но иногда нужно делать что-то для удовольствия. Пол собрал все силы, чтобы поднять глаза на деда и улыбнуться. Нельзя было позволять своей грусти быть настолько явной. Если бы его семья увидела это, они тоже смогли бы разобраться. — Зациклился на школьной программе, наверное, — попытался Пол звучать весело, но на его слух голос звучал детски приторно. — Ну, перестань, — дед слегка потряс его за плечо, прежде чем отпустить. — Сходи в кино, пообщайся с девчонками, может, на поезде какие-нибудь неприличные слова нарисуешь. Будь ребёнком, пока можешь. За последние недели аппетит Пола почти исчез. Когда дед удалился, Пол отодвинул тарелку и снова принялся за раздел с объявлениями. Были районы, где зарплаты на минималке хватало, если не заботиться о накоплениях. И он был бы далеко от семьи и от закопчённого города, так далеко, что кривизна земли скрыла бы тень, оставленную отсутствием отца. Когда Пол включал Джулиана в эти фантазии, он делал это робко и с чувством стыда, словно Джулиан был лишь после мысли, а не центром, вокруг которого рождалось всё стремление. Он почти ничего не знал о Вашингтоне; кроме памятников, он мог лишь воображать город как размытую массу, по неясным улицам которой Джулиан стоял один — единственное настоящее и ощутимое. Пол забирал страницы с объявлениями домой, подсовывая их в обложку одной из «классических» книг западного канона, которые он заставлял себя читать. Под кроватью собиралась стопка с выделенными объявлениями — коллекция возможных будущих жизней, отмеченных красным. Помощник в Музее естественной истории, в меблированную мансарду таунхауса; ночной клерк в библиотеке юридического факультета Джорджтауна, с плотными шторами в студии, чтобы спать днём. Несексуальная работа в знаменитых местах — и Джулиан, всегда Джулиан, обещание которого было настолько ярким, что Пол не смел смотреть на него прямо. Он не давал себе времени передумать. Прокручивал своё рассуждение тщательно, но кое-как, словно отвечал на вопрос эссе, наблюдая за часами. Нужно было попробовать жить где-то, кроме чёртового Питтсбурга; Вашингтон — столица свободного мира, богатый культурой, где история писалась прямо у них на глазах. И, в конце концов, может быть, Джулиану понравилось бы иметь друга рядом, безопасное убежище и сочувствующее плечо, когда его семья становилась слишком скучно-буржуазной. Он знал, что Джулиан не одобрял предыдущие предложения встретиться до конца лета, но это было лучше, проще скрыть от родителей Джулиана. Это была просто идея, и, возможно, он упускал какую-то деталь — но именно поэтому писал своему самому умному и знающему другу, который мог превратить почти готовый порыв Пола в план. Письмо было проштамповано и отправлено, прежде чем паника успела его охватить, но волнению хватало, чтобы он сумел подавить страх. Джулиан отвечал на письма с задержкой в несколько дней; Пол запрещал себе проверять почтовый ящик с навязчивой тщательностью, убеждая себя, что ответ стоит ожидания. Тем временем он возвращался к плану всякий раз, когда ему приходилось вызывать улыбку или находить повод не срываться от раздражения на работе. Мечта причиняла боль, но он предпочитал её всему остальному, что ранило его. Если уж ничего другого, она хотя бы давала шанс зажить синякам на предплечье. Ответ Джулиана застал его врасплох. Он пришёл очень быстро, словно Джулиан написал его в тот же день, когда получил письмо Пола. Пол вернулся с волонтёрской смены в ботаническом саду и обнаружил конверт на своей кровати. Бумага была той самой, за которую Джулиан извинялся в первом письме — подарок матери, серо-голубая, каждая страница украшена по краю мотивом раковин наутилуса. Руки дрожали так сильно, что он едва мог открыть конверт. Само письмо было кратким; он подпер его подушкой и обхватил руками тело, когда наклонился, чтобы прочитать. Пабло — Если бы Вашингтон стал твоим первым окном в мир за пределами Питтсбурга, боюсь, тебя уже ничто не убедило бы переехать куда-либо ещё. Имей в виду: эта чертова столица построена на болоте («воздух, который можно носить», как любит шутить мой сверхостроумный старший брат). И не на хорошем болоте, спешу добавить — я знаю, что у тебя бездонная любовь ко всему грязному и ползучему, оккупированному комарами. Эти отвратительные твари, называемые государственными служащими, шатающиеся по улицам, были бы здесь как дома. Ужасное место, и если бы я позволил тебе самому это испытать, едва ли мог бы считать себя твоим другом. Извини — я знаю, что это не то, чего ты хотел услышать. Но ты, должно быть, заметил: моя самая заветная мечта — уехать отсюда. Когда я пишу это, я развалился в кресле «Адирондак», в этих твоих чертовых теннисных шортах, потягиваю Horse’s Neck, что, боюсь, значит: я, наконец, покинул кокон и стал настоящим WASP. У них здесь крабовый обед — «просто небольшая встреча для нескольких близких друзей», что означает, что множество ослепительно белых и весьма аристократических ног впервые с августа снова на воздухе. Погода отвратительная, стрекозы совершенно не справляются с популяцией комаров, и мне больше всего хотелось бы (но, увы, не позволено) спрятаться внутри с вентилятором, пока кошмар не закончится. Один из гостей привёл собаку, хотя бы. Симпатичный маленький чёрный спаниель; жаль только, что хозяин — криптофашист. (Имя его тебе знакомо, хотя, увы, не из каких-то надвигающихся обвинений.) Это, пожалуй, всё, что я могу написать, пока должен проводить «шарм-атаку», так что пока прощаюсь. Всем передай привет, держи голову выше — теперь у тебя есть повод мечтать о побеге в настоящий город, а не в худший, чертовски унылый «город-компанию» на земле. Спасибо, что так усердно мне пишешь. Я действительно это ценю. Как всегда, твой верный слуга — Дж. Фантазия задержалась на секунду дольше, чем следовало, прежде чем превратить его томление в самобичевание. Он не мог заставить себя уничтожить письмо, как бы ни хотел. Вместо этого он скомкал его в комок и запихнул в дальний угол ящика комода. Но когда той ночью он отправился на плавание, он взял с собой коллекцию объявлений и сжёг их, страницу за страницей, на пешеходном мостике над ручьём в парке Шенли. Он хотел забыть, что когда-либо поддался слабости желать что-либо. Хотел смыть все доказательства того, что он существует вне собственного разума — что он видимый объект, который кто-то ещё может заметить, высмеять или осудить. Он пытался убедить себя, что Джулиан просто рассмеется и забудет, а необычайная оперативность ответа была признаком скуки, а не тревоги. Но он не мог успокоиться, зная, что Джулиан всё ещё держит его письмо и может обратиться к нему в любой момент, чтобы напомнить себе, что Пол не стоит его времени. Если они когда-нибудь увидятся снова, он поклялся украсть то письмо и сжечь его тоже. Тяжесть этого «если» была почти невыносима. 2 июня 1973 Привет, незнакомец. Даже с двухсот миль я слышу, как ты обижен. Я никогда не говорил и не подразумевал, что ты должен перестать писать, так что либо ты там в своем самобичевании, либо умышленно молчишь в наказание за то, что я осмелился сказать тебе «нет». В любом случае это превращает твой кризис самооценки в проблему, которую я якобы должен решить за тебя, и я, кажется, никогда не скрывал, что нахожу это чертовски утомительным. Или, может, ты слишком занят, чтобы писать, тогда обвинять тебя было бы несправедливо. Всё равно надеюсь, что это послужит поводом найти время, если оно у тебя ещё не появилось. Или (кхм) выйти из дурного настроения более достойным человеком. Я на самом деле не смогу отличить результат, но если ответ придёт быстро, я с радостью дам тебе шанс. Здесь всё плохо, так что я не буду об этом писать. Нет ничего конкретного, ничего, что я смог бы объяснить так, чтобы ты понял. И даже если бы мог, не стал бы — это не твоя проблема и не для тебя. Не могу сказать проще, так что если ждёшь извинений — перечитай это снова. Верь тому, что я пытаюсь тебе сказать, а не тому, что, по твоему мнению, тебе должны сказать. Продолжай писать. Неважно о чём. Пожалуйста, продолжай писать. —Дж.