«Эти жестокие наслаждения» Мика Немеревер / These Violent Delights by Micah Nemerever

Он бы поклялся, оглядываясь назад, что в тот июльский день в воздухе что-то надломилось, когда произошёл разрыв. Он никогда не мог объяснить, что именно отличало этот день. Он был похож на все уродливые летние дни до того, смоговые, удушающе тихие, с жарой, запертой под куполом низкого бежево-голубого неба. Последние несколько дней Пол проводил у бассейна после неудачной пробежки, оставившей его с болью в груди. Единственное, что должно было отличать этот день, — это его мучительная монотонность, скука и сумасшедшее раздражение от грязного города в разгар лета. Но часть его знала, или будет помнить, что знала. Это ощущение было в той же складке мягких тканей груди, где он испытывал предчувствие в день, когда его отец покончил с собой — то место внутри, которое когда-то, и иногда всё ещё, верило в Бога. Он работал на утренней смене в саду бабочек без происшествий. Последняя атласная бабочка умирала, но это не удивляло: они были больше других сатурний и теряли силы быстрее, несмотря на то, что неустанно питались, пока у них были рты. Этой бабочке было уже шесть дней, она была вялой и покорной, как голодное существо, не ожидающее еды. Пол видел ранние признаки в том, как она двигала крыльями, словно они висели на ржавых петлях. В конце последней демонстрации он отпустил её с живота, но бабочка не вернулась на обычную перголу у светового люка. Она долго оставалась у него в руке, неподвижная, её мягкий странный вес балансировал на его ладони. Он жалел её так, как никогда не жалел до этого момента. За пределами садов мир был тих, все звуки приглушены. Улицы были необычно пусты, когда он ехал домой на велосипеде. Он наконец потерял чувствительность к тревожной тоске, которая жила в нём неделями. На смену пришла глубокая и неоспоримая печаль. Его нервы были спокойны, края мира сглажены. Когда он пришёл, дом был в хаосе. Машины матери не было, а машина Одри стояла у бордюра с открытыми дверями. Лори сидела на лестнице, обнимая рюкзак, а Одри носилась по комнатам, словно дезориентированная муха. — Боже, где ты был? — Одри предвосхитила ответ на свой вопрос ещё до того, как закончила его задавать. — Тебе нужно собрать сумку на ночь. Мы едем к Хейзел, у бабушки Сони случился инсульт. — Разве…? — он начал было спрашивать, но она уже метнулась вниз. Он повернулся к Лори, которая смотрела на него пустым взглядом, пока не разобралась в вопросе, который он не хотел задавать. — Пока нет, — сухо сказала Лори. — Но ей девяносто два, так что… ну да. Пока нет. Он вспомнил, какой маленькой и печальной выглядела его прабабушка в последний раз, когда он навещал её в доме престарелых — сидела одна в своей маленькой белой комнате, с торжественными слезливыми глазами наблюдала, как они уходят, оставляя её позади. Вдруг его тело показалось ему неловким и не на месте, чужеродным, мешавшим восприятию тяжести новости. Но туман предчувствия и тревожного молчания не рассеялся даже среди хаоса. Без него он представил, что мог бы горевать, или хотя бы испытывать жалость. Вместо этого он ощущал только клаустрофобический ужас — чувство, что он зажат посередине, пока его семья выстраивает круг обороны. Пол ещё не успел закончить сборы, когда зазвонил телефон, и он пытался игнорировать звонок, пока не вспомнил, что они ждут новостей. Его сёстры ждали в машине, и он спустился вниз, прихватив наполовину застёгнутый рюкзак и чёрную рубашку с воротником, скомканные в одной руке. — Алло? — готов был услышать любой голос, только не тот, что ответил. — Привет, Пабло. Пол был переполнен радостью, нетерпением и дикой, почти звериным облегчением — ему казалось, что он вот-вот рухнет. Но потом он понял, что с голосом Джулиана что-то не так. Тот пытался звучать беспечно весёлым, но даже через эхо линии голос звучал металлически и плоско. — Что случилось? — быстро спросил Пол. — В чём дело? Короткая, потрескивающая тишина. — О, ничего не произошло, на самом деле, — сказал Джулиан, каждое слово звучало всё более безжизненно и монотонно. — Я просто подумал, что тебе бы захотелось приехать на пару дней. Переворот был настолько резким, а спешка Джулиана — столь плохо скрытой, что Пол ощутил проблеск подозрительности. Но он сыграл роль, автоматически, потому что не мог представить ни одной причины, из-за которой это предложение не стоило бы принять. — Когда? — спросил он. — Просто… я— — Скоро — завтра, в идеале. — Джулиан резко, почти обрывисто рассмеялся. — Я на самом деле уже звонил в аэропорт, там есть рейс чуть раньше полудня. Как только я буду уверен, что ты едешь, я перезвоню и куплю твой билет — — Завтра? — Пол услышал, как Одри нетерпеливо стучит в автомобильный сигнал, и поспешно запихнул рубашку в рюкзак. — Не знаю, смогу ли так скоро, у нас, вроде, семейная неотложная ситуация — могу я перезвонить позже? — О — нет, разумеется, конечно, можешь. — В голосе Джулиана прозвучало что-то вроде сочувствия, но оно не было до конца убедительным, словно он обмерял ситуацию и пытался скрыть своё положение.  — Но тебе придётся позвонить сегодня ровно в десять, это единственное время, когда я смогу…  — Что вообще происходит? Кто-нибудь знакомый мне? Пол судорожно искал ручку; Одри снова настойчиво постучала в сигнал. — Нет, — сказал он. — Никто, из тех, кого ты знаешь. Через десять минут они уже мчались по шоссе. В спешке Пол записал номер на салфетке; её сложенная масса была толстой и неудобной в кармане его рубашки, невозможно было её игнорировать, несмотря на все отвлечения со стороны семьи. Лори безмолвно осела рядом с ним на тесном заднем сиденье, а Одри, охваченная шоком, напротив, болтала без остановки. Она комментировала привычный путь в Маунт-Лебанон так, словно боялась замолчать. — «Ждать у Хейзел», разве это не отвратительно? — повторяла она не раз, будто жестокость ситуации каждый раз поражала её заново. — Ждать. Так мерзко сидеть и ждать, пока кто-то умрёт. Когда Одри отвлеклась на поворот налево, Пол повернулся к Лори и показал жест, будто душит сестру, чтобы её заставить замолчать. Это вызвало слабую улыбку у Лори, но она быстро исчезла, и вскоре она снова отвела взгляд. То, что происходило в тихом пригородном доме Хейзел, напоминало странное сочетание Шивы и детской ночёвки. Дочь Хейзел, Дебби, вышла за ящиком пива и дешёвой китайской едой, а банки и коробки постепенно разносились по дальним углам дома. Маленькие дети сидели в гостиной и смотрели «Звуки музыки» на цветном телевизоре. Старшие кузены болтали среди напряжения и пили больше, чем обычно позволяли себе. Время от времени у Хейзел звонил телефон, и унылое, расплывчатое обновление доходило до всех. Пол целенаправленно забывал детали сразу после того, как их слышал. Он хотел помнить прабабушку как что-то большее, чем ослабевшее, хрупкое существо во враждебном мире, но она была права — только её собственная память знала её иначе. Когда терпение закончилось, Пол и Лори поднялись наверх, чтобы посмотреть на прогресс ремонта в ванной, которым занимались Хейзел и Харви. Пол подшучивал над новыми оранжево-золотыми цветочными плитками на стенах, что вызвало ещё одну слабую улыбку Лори. Они сидели, скрестив ноги, на противоположных концах ванны, покрытой пылью от штукатурки, поедая тёплую сладко-кислую курицу из коробки. Телевизор внизу был приглушён, но всё ещё слышен; каждая пауза между ними сопровождалась металлическим, далёким пением. — Можно мне немного? Лори не улыбалась, когда потянулась к почти полной банке Пола, но на её лице проглядывала привычная озорная искорка. — Я был бы плохим примером, если бы сказал «да», — сказал Пол, наклоняясь, чтобы протянуть банку. — Хотя предупреждаю, это отвратительно. Лори бережно держала банку и сделала первый глоток. — Отвратительно, — согласилась она, но смело сделала ещё один глоток.  — Мне нужно раздобыть одну из тех, э-э… маленьких бутылочек, которые ставят в клетку для хомячков или что-то вроде того, только человеческого размера и с пивом. Потому что, — сказала она внезапно с напором, — если мне придётся пойти на ещё один чёртов похоронный процесс и не напиться вдрызг, меня вырвет. Пол думал, чтобы сказать ей, что на этот раз всё будет иначе. Он мог бы объяснить, что некоторые трагедии социально приемлемы, и когда соседи выражают соболезнования по поводу естественной смерти в старости, они не спрашивают про себя тайно: «Да, но почему? Что ты сделал, чтобы это произошло?» Но он не мог сформулировать это без того, чтобы не выдать слишком много собственного гнева, так что это вряд ли утешило бы кого-либо. Они молчали. Пол ковырялся палочками в коробке с едой, но не мог заставить себя что-либо съесть; Лори приглаживала юбку на коленях и осторожно, но уверенно потягивала пиво из банки. — Который час? — спросила она. Пол поднял манжет и посмотрел на часы. Уже без пятнадцати десять. Он не забыл о своём обещании Джулиану, но вспомнил об этом так, как можно вспомнить мысль посреди сна. Час мог пройти полностью, прежде чем он заметит. — Почти десять. — Он протянул Лори коробку с курицей, вставая. — Мне нужен свежий воздух. Если кто-то будет спрашивать, скажи, что я скоро вернусь. — Ну, если кто-то будет спрашивать меня, — театрально заявила Лори, — я просто буду сидеть здесь одна, пить пиво и есть холодную китайскую еду в пустой ванне. — Отлично подмечено. — Не совсем понимая почему, Пол наклонился и слегка похлопал её по плечу. — Сделай мне одолжение и никому не рассказывай, что я дал тебе пиво, ладно? Воздух в пригороде был чище, но душным и липким. Пол пошёл по склонившимся тротуарам к местному бейсбольному полю, где вдоль линии правого поля стояла группа телефонов-автоматов. Он играл здесь на выездных матчах своей команды Малой лиги. Оператор едва поставил Пола на удержание, как только Джулиан ответил на звонок. Его голос был хриплым и мягким, словно он старался, чтобы его не услышали. — Пабло? На заднем плане слышался слабый звон и приглушённые голоса из нескольких комнат. Это был больший контекст, чем Пол получал за последние недели; он представил, как Джулиан извиняется на ужине, запирается в задней комнате и ждёт, чтобы поднять трубку прежде, чем она зазвонит. — Я не думаю, что смогу завтра, — сказал Пол, вертя в руках металлическую витую спираль шнура телефона и наблюдая за молью, кружившей вокруг фонаря — маленькая, коричневая, слишком неясная, чтобы определить вид на расстоянии. — Она… моя прабабушка… похороны, вероятно, послезавтра. Я мог бы приехать после этого. Джулиан молчал долгое время. Пол слышал его гнев ещё до того, как он заговорил. — Мне так жаль это слышать. — Он говорил с такой строгой вежливостью, что Пол видел, как дрожат его руки. — Конечно, я надеялся увидеть тебя раньше, но… Вы были близки с ней? Он не задавал вопрос напрямую, но Пол слышал его не-вопрос. Он лишь признал подразумеваемое, а то, что Джулиан спросил вслух, гораздо более безобидное, тоже было слишком сложным, чтобы на него ответить. — Раньше всё вертелось вокруг неё, — холодно сказал Пол. — Она мать моего деда, он обожает её, мама тоже. Это расстроило бы многих, если бы я попытался избежать этого, если ты об этом. — Нет, — сказал Джулиан, слишком оборонительно, чтобы Пол поверил ему. — Я просто спрашивал, всё ли с тобой в порядке… — Всё в порядке, Джулиан, я не злюсь. — Пол рассмеялся, словно хотел доказать, что говорит правду, но смех выдался больше как нервный выдох, и вдруг слова хлынули непрерывным потоком. — Чёрт, разве ты не понимаешь, что я сам хочу избежать этого? Я бы лучше пошёл на удаление зубного нерва, а на последних похоронах, на которых я был… — но они никогда бы мне этого не простили, никогда, независимо от того, что я пытался бы им объяснить. Они уже считают меня странным, всё, что я слышу за спиной, это как я слишком тихий, как пугаю людей, как не знаю, как должны вести себя нормальные люди, и «он всегда был таким», и помнишь, как он даже не пошёл на похороны к бедной Старушке Сони… — Так останься, — вмешался Джулиан. — Останься столько, сколько нужно. Я обойдусь без тебя до того времени. — Конечно, обойдёшься. Тебе хорошо без меня. Ты очень ясно это дал понять. Очевидно, в этот раз будет не иначе — как обычно, ты, наверное, просто надеялся, что я брошу всё, чтобы приехать и развлечь тебя, потому что тебе всегда так скучно, и, очевидно, на это я и годен. — Ты себя ведёшь нелепо. — В голосе Джулиана не осталось раздражения; его заменило что-то, почти звучащее как паника. — Зачем ты думаешь, я говорил тебе продолжать писать? Ты не можешь знать, как одиноко здесь. Ты помогал мне оставаться в здравом уме… — Ненавижу, когда ты врёшь мне. Тишина нарастала, прерываемая лишь статическим треском. Джулиан первым нарушил молчание; он говорил так тихо, что Полу понадобилось мгновение, чтобы разобрать слова. — Скажи мне, чего ты хочешь. На протяжении недель он ощущал себя ненужным, бесполезным, изливающим преданность в пустоту. Наконец у него появился шанс потребовать больше, и он им воспользовался. — Скажи, что тебе нужно, чтобы я приехал. — Думал, это и так очевидно, — сказал Джулиан с ядом, но Пол остановил его, прежде чем он успел сказать больше. — Нет. Это не вопрос «да или нет». — Его собственный голос был настолько холоден и властен, что он едва узнавал себя. — Скажи, что тебе нужен я. Именно эти слова. Я не приеду, если ты этого не скажешь. Джулиан долго не отвечал. Сначала Полу показалось, что его гордость вообще не позволит ему заговорить. — Мне нужен ты. Мне нужен ты. Хорошо? — Пол сомневался бы в искренности, если бы Джулиан не звучал так, словно отвращён к самому себе за то, что уступил. — Как только сможешь добраться сюда. Я могу продержаться ещё день-два, если придётся, но мне нужно знать, когда тебя ждать. Когда, а не если, иначе я никогда тебе этого не прощу. Часть Пола была бы разочарована, даже слегка отвергнута, если бы Джулиан прямо сказал, что любит его. Для Джулиана было естественнее быть любимым, чем любить. Если бы Джулиан любил его, это ощущалось бы как милость, которую он изволил оказать. Быть нужным значило больше. Это, гораздо больше, чем любовь, давало ему достаточно силы, чтобы не быть полностью во власти Джулиана. Ему не нравилось, что Джулиан бывает в достаточной беде, чтобы нуждаться в его помощи — конечно, не нравилось. Но восторг от признания этого Джулианом был настолько сильным, что Пол мог пока забыть о беспокойстве. — Нет, не хорошо, завтра подойдёт, я придумаю оправдание. — Он уже забыл о злости. Ему было безмерно спокойно; если бы Джулиан попросил, он с радостью вырезал бы сердце и лёгкие, отдавая каждую часть себя по кусочкам. — Я буду там, как только смогу, оплачу билет. — Не волнуйся о деньгах, это пустяки. — Джулиан не поблагодарил его, но это было неудивительно. Он уже дал больше, чем Пол осмеливался ожидать. — Могу я сказать тебе кое-что, — сказал Джулиан после паузы, — в что ты, наверное, не поверишь? — Попробуй. Лёгкая пауза. — Я никогда не вру тебе, но иногда желаю, чтобы мог. — Он звучал удивлённо, даже испуганно. — Ты никогда не позволяешь мне притворяться, что всё правда в порядке, когда это не так. — Верно, я не верю тебе. Он пытался пошутить, но Джулиан не засмеялся. — Я знаю, — сказал он. — Ты никогда не веришь. Когда Пол вернулся в дом тёти, разговор сменился на напряженную, искусственную тишину. Он знал, что это значит, ещё до того, как услышал Дебби по телефону в кабинете её отца. Эмоций у Одри больше не было; она сидела за кухонным столом со старшими кузенами, крутя браслеты, перед ней сложенная пустая банка. Телевизор в гостиной погас. — Это всё? — спросил её кузен Майрон, когда Дебби вышла. Это было то грубое замечание, которое Пол никогда бы себе не позволил, но Майрон не считался ни злым, ни холодным, ни странным, так что никто ничего не сказал. Дебби уже несла себя с суровым достоинством, соответствующим её траурному наряду. — Она ушла спокойно, примерно полчаса назад. Дядя Фрэнк заедет за своими детьми и Сьюзи, а наши мамы, думаю, ещё какое-то время будут в больнице. Одри без слов поднялась с Полом на второй этаж, чтобы забрать Лори. Трое из них долго сидели в машине, ожидая, пока вентиляция остудит воздух с запахом фенхеля. Никто не говорил ни слова, хотя Лори однажды открыла рот, словно хотела что-то сказать. Пол думал о девушке с фотографии, которую он пытался представить живой, хотя её образ выглядел как артефакт под стеклом. Два года спустя после того, как она поехала в портретную студию в Вильнюсе, оба её родителя умерли. Он представлял, как она упаковывает всю свою жизнь в костюмный чехол, готовясь пересечь океан и выйти замуж за человека, которого едва помнит, с землёй с могил родителей, ещё влажной на каблуках её туфель. Так быстро уехать после их смерти — холодный поступок, но не менее необходимый. Время стерло все видимые признаки этой суровости, но Пол представлял, что она всё ещё была внутри неё; она бы не продержалась так долго без этого. Когда утром вернулась мать, Пол уже принял душ, оделся и ждал её на кухне. Он начал объяснять ситуацию, пока она готовила завтрак — холодные хлопья с горстью замороженной черники. Он солгал, что приглашение от Джулиана пришло раньше новости о Старушке Сони, что план уже существовал, билет уже был куплен, и он просто отложил разговор с ней. Затем он терпеливо объяснил, что не в силах пойти на похороны.  — Не сейчас, — сказал он, — не так скоро. Он не уточнял, после чего именно; это было ненужно, и он не хотел заставлять её плакать. Но он оставался в городе, если семье будет нужна его помощь — конечно, останется, — и обязательно употребил выражение «отложить свои планы», потому что знал, что она именно этой фразой воспользовалась бы, чтобы настаивать на том, что нет никакой необходимости. Он напрасно тратил силы; мать была уставшей и не в настроении спорить. Он даже не успел закончить свой сценарий, как она махнула рукой, отгоняя разговор. — Ты поедешь в поход на пару дней, — сказала она ровно, — чтобы проветрить голову. Её согласие на мгновение заставило Пола замереть. — Но я же еду? Ты ведь не говоришь «нет»? Она гоняла ягодку черники по молоку и тяжело вздохнула. — Ты всё равно вернёшься до конца Шивы, — сказала она устало. — Делай, что хочешь. Только когда он уже сел в автобус, он понял, что «Делай, что хочешь» вовсе не значит «Да». Последствия неизбежны. Она почти что обещала это. И это было куда серьёзнее, чем просто обидеть шепчущихся тётей и дядей или вызвать сплетни соседей. Он вспомнил все случаи, когда откровенничал с дедушкой, как часто бабушки и дедушки гасили друг друга, когда забота о нём переходила в придирки. Поболтать с кузенами — одно, а оставить дедушку на произвол судьбы — настоящее предательство. Пол опустился в кресло и безжалостно напомнил себе, что первым предал его дедушка. Это само собой не пройдёт. Он заставил себя вспомнить отвращение в голосе дедушки, повторяя его в голове снова и снова, пока оно не превратилось в настоящую ненависть. Он ничем не отличался от остальных.