Справочник для фикрайтеров: Великолепный век и Османская империя

      Джюлюс Мерасими — в эпоху Сулеймана I церемония восхождения на престол была не просто праздником. Это был момент государственной легитимизации, а также заключения сакрального договора между новым правителем, высшей элитой и капризной армией. За внешним блеском золота скрывался строгий юридический расчёт и колоссальные финансовые издержки.       Первое, что поражало очевидцев — это невероятная скорость, с которой Топкапы менял свой облик. Едва завершался заупокойный намаз по почившему султану, как чиновники империи совершали молниеносное «перевоплощение». Мрачные, простые кафтаны и перевёрнутые задом наперёд тюрбаны (першан), в которых паши только что оплакивали покойного, мгновенно сбрасывались. Визири, бейлербеи и улемы облачались в ослепительно белые, расшитые золотом и серебром праздничные одежды. Белый цвет в османском протоколе символизировал чистоту, начало новой жизни и торжество справедливости. Второй двор Топкапы, где ещё мгновение назад царила гробовая тишина, преображался: убирался погребальный камень (мусалла ташы), землю устилали дорогими коврами, а янычары выстраивались в парадное каре.       Главным сакральным действием церемонии было установление султанского трона. Важно отметить: султан никогда не короновался внутри здания. Церемония проходила под открытым небом, прямо перед Бабюссааде (Воротами Блаженства), которые вели в личные покои правителя. Эти ворота считались границей между земным миром политики и личным, священным пространством халифа. Занять место перед этими воротами означало взять под контроль оба мира. Из сокровищницы выносили парадный трон — массивный, инкрустированный чистым золотом, жемчугом, изумрудами и рубинами. Его устанавливали на помост так, чтобы новый султан сидел лицом ко всему двору и выстроившейся армии.       Когда все приготовления завершались, начиналось действо, расписанное придворным протоколом до секунд.       Под оглушительный рёв труб и барабанов из Ворот Блаженства выходил новый султан. В роскошном белом кафтане с соболиной опушкой и огромном парадном тюрбане, увенчанном драгоценным эгретом (соргуч), он величественно занимал золотой трон. С этого момента он становился «тенью Аллаха на земле».       Затем начиналась самая продолжительная и значимая часть — Биат (присяга). Первым к трону подходил Великий визирь. Падая на колени, он целовал полу кафтана султана или его обувь, прикладывая её ко лбу. Следом за ним в строгом иерархическом порядке присягали остальные визири, кадиаскеры, шейх-уль-ислам и главы янычарских корпусов.       Во время Биата султан сидел абсолютно неподвижно, подобно статуе, не выражая никаких эмоций. Единственное исключение делалось для шейх-уль-ислама и высших улемов: в знак глубокого уважения к исламской науке правитель слегка приподнимался со своего трона, когда они приближались для присяги. Завершалась процедура громогласной молитвой (дуа) придворного имама, на которую вся площадь отвечала хором: «Аминь!».       Административную власть султан получал в Топкапы, но для полной сакральной легитимности требовался ещё один ритуал — Кылыч Кушанма (опоясывание мечом), который проходил через несколько дней.       Султан со свитой отправлялся в мечеть Эйюп Султан на берегу Золотого Рога — место, где, по преданию, погиб сподвижник пророка Абу Айюб аль-Ансари. В уединённой обстановке верховный муфтий торжественно опоясывал султана мечом Османа (иногда использовали и меч самого Пророка). Этот обряд означал возложение на падишаха миссии воина ислама, защитника справедливости и верховного предводителя в священной войне (газават). Лишь после этого султан возвращался в Топкапы, являясь горожанам в статусе «Воина-Защитника».       Одной из самых прагматичных и опасных сторон восхождения был Джюлюс Бахшиши — обязательный денежный бонус для армии и госслужащих. Янычары прекрасно осознавали свою силу: без их одобрения султан не мог чувствовать себя в безопасности. Казначейство (дефтерхане) начинало чеканить миллионы новых монет за несколько недель до церемонии.       Когда на престол взошел Сулейман I, его отец Селим I оставил казну забитой до отказа, что позволило щедро одарить воинов. Однако янычары, желая проверить молодого падишаха на прочность, заблокировали ворота дворца, требуя больше золота. Сулейман проявил характер: лично выйдя к бунтовщикам, он подтвердил выплаты, но жёстко наказал зачинщиков, дав понять, что щедрость — это милость, а не слабость перед шантажом.       Церемония Джюлюса завершалась двумя важнейшими актами, которые разносили весть о новом правителе по всему миру: во всех мечетях империи читали Хутбе (пятничную молитву) с именем нового султана, а на монетных дворах начинался выпуск Сикке — денег с новой тугрой, личным знаком Владыки Блистательной Порты.       Валиде Алайы — один из самых величественных и закрытых ритуалов Османской империи. Если выезд султана демонстрировал военную мощь государства, то выезд его матери свидетельствовал об абсолютной, священной неприкосновенности правящей династии.       Когда Сулейман І взошёл на престол в 1520 году, гарем ещё не находился во дворце Топкапы, а располагался в Старом дворце, в районе современного Беязыта. Именно мать Сулеймана, Айше Хафса-султан, стала первой женщиной в истории империи, удостоенной титула «Валиде-султан». До неё матерей правителей именовали иначе — чаще «Хатун» или «Мехд-и Улья», что означает «Великая колыбель». Поэтому самый грандиозный ритуал той эпохи — это процессия 1520 года, когда Айше Хафса прибыла из Манисы в Стамбул, чтобы занять место главы Старого дворца и обрести новый, прежде небывалый статус.       Османские женщины высшего ранга не передвигались верхом на виду у толпы. Главной задачей процессии было продемонстрировать статус валиде, сохранив её инкогнито. Султанша ехала в тахтыреване — крытом паланкине, который несли мулы или лошади, либо в роскошной карете.       Тахтыреван представлял собой деревянную кабину, обтянутую малиновым или алым бархатом — цветом династии, богато расшитым золотыми нитями. Окна скрывали густые деревянные решётки и плотные шёлковые занавески. Валиде могла видеть ликующую толпу и улицы города, но ни один прохожий не мог разглядеть даже силуэта матери падишаха. Колёса экипажей часто обматывали тканью или войлоком, чтобы смягчить тряску на булыжных мостовых.       Процессия выстраивалась с военной строгостью, превращаясь в марш абсолютной власти. Впереди двигались отряды чавушей с длинными посохами. Они били ими о землю и зычно кричали: «Савулун!», расчищая путь от зевак и торговых повозок. За ними следовала кавалькада высокопоставленных визирей и бейлербеев в парадных одеяниях. Непосредственно вокруг тахтыревана валиде шли особые гвардейцы Топкапы. Их отличительной чертой были высокие воротники, закрывавшие обзор по бокам, и искусственные локоны — зюлюф, свисавшие вдоль лица. Эта униформа была создана специально для того, чтобы стражники физически не могли бросить случайный взгляд на женские экипажи.       Рядом с экипажем шествовали высокопоставленные чёрные евнухи, включая кызляр-агу. В их руках были плети и сабли. Они оставались единственными мужчинами, кроме султана, имевшими право приближаться к дверям тахтыревана и передавать приказы валиде наружу. Позади тянулась вереница менее роскошных, но по-прежнему закрытых карет. В них ехали главные казначеи гарема, старшие калфы и преданные служанки, сопровождавшие сундуки с драгоценностями, шелками и казной госпожи.       Чтобы укрепить любовь народа к династии, прибытие валиде сопровождалось ритуалом Сачы — разбрасыванием монет. Пока процессия медленно двигалась по улицам Стамбула, специальные казначеи из свиты валиде горстями бросали в толпу серебряные акче и золотые дукаты. Для простого люда это становилось праздником изобилия. Люди радостно кричали: «Да продлит Аллах жизнь нашему Падишаху и его благословенной матушке!». Эта щедрость не была спонтанной — суммы, выделенные на Сачы, заранее утверждались дефтердаром.       Кульминация наступала в момент прибытия во дворец. В исламе и в османских традициях существует незыблемое правило: «Рай находится под ногами матерей». Каким бы могущественным ни был Сулейман Великолепный, правитель трёх континентов, в этот день он демонстрировал полное сыновнее почтение. Султан лично выходил встречать процессию матери к внутренним воротам. Когда тахтыреван опускали на землю и двери открывались, Сулейман подходил к Айше Хафсе-султан. На глазах у визирей и высших сановников падишах склонялся, целовал руку матери и прикладывал её ко лбу в знак глубокого уважения. Затем он лично провожал её в главные покои. С этого момента Айше Хафса-султан брала в свои руки управление Старым дворцом. Без её ведома ни одна наложница не могла быть отправлена к Сулейману, и ни одно крупное назначение внутри гарема не проходило без её печати. Процессия Валиде Алайы была не просто переездом — это была коронация женщины, стоявшей за спиной Повелителя мира.       1 Мухаррама — исламский Новый год (Хиджри Йылбашы), день, знаменующий начало нового года по лунному календарю. В классической Османской империи эпохи Сулеймана Великолепного 1 Мухаррама кардинально отличался от шумных и грандиозных Рамазан-байрама или Курбан-байрама. Это не был праздник уличных карнавалов, пушечных залпов или народных гуляний. Напротив, день этот проходил в атмосфере интеллектуального, духовного и административного обновления, окутанный тихой торжественностью, строгим дворцовым этикетом и мистическими ожиданиями.       Утро 1 Мухаррама во дворце Топкапы начиналось не с военных маршей, а с науки и астрологии. Центральной фигурой дня становился Мюнеджимбаши — главный придворный астролог и астроном. Он торжественно входил в Зал аудиенций или в личные покои падишаха, чтобы преподнести султану «Таквим-и Амире» — новый императорский календарь на наступивший год. Этот календарь представлял собой длинный свиток из пергамента или высококачественной бумаги, изготовленной в Самарканде или Венеции. Он был богато украшен золотым тиснением и традиционной османской миниатюрой. Свиток преподносили султану в специальном мешочке из расшитого шёлком бархата. Это был не просто перечень дат: Мюнеджимбаши высчитывал «эшреф саат» — наиболее благоприятные часы для важнейших государственных дел на весь год. В календаре отмечались дни, когда султану лучше всего отправляться в поход, закладывать фундамент новой мечети, спускать на воду корабли, проводить обрезание шехзаде и даже кроить новую одежду. Календарь с поразительной точностью предсказывал лунные и солнечные затмения, фазы луны и расположение планет. Приняв его, султан в знак благодарности одаривал главного астролога роскошным хилатом — соболиной шубой — и увесистым кошелём с золотыми монетами. Затем копии календаря рассылались Великому визирю, кадиаскерам и другим высшим чиновникам империи.       Османский двор был центром изящной словесности, поэтому 1 Мухаррама считался одним из главных дней в году для поэтов, писателей и интеллектуалов. В этот праздник зародилась традиция «Мухарремие». Лучшие придворные поэты, такие как Баки или Физули, заранее сочиняли хвалебные оды, посвящённые наступлению нового года. В этих стихах они восхваляли мудрость падишаха, желали долголетия государству и размышляли о быстротечности времени. Поэты, которым выпадала честь зачитать свои произведения перед султаном, никогда не уходили с пустыми руками: в зависимости от таланта султан назначал автору «джаизе» — денежную премию. За блестящую касыду поэт мог получить должность, поместье или столько золота, что его хватало на годы безбедной жизни. Само слово «Мухарремие» со временем стало означать не только стихи, но и специальные новогодние чаевые: в первый день месяца султан, валиде-султан и Великий визирь раздавали своим приближённым, евнухам и калфам мелкие золотые и серебряные монеты новой чеканки «на удачу и изобилие в новом году».       Месяц Мухаррам — один из четырёх запретных, священных месяцев в исламе, когда строго запрещалось вести войны и проливать кровь, за исключением случаев обороны. Поэтому 1 Мухаррама атмосфера во дворце Топкапы становилась подчёркнуто благочестивой и смиренной. Придворный оркестр «Мехтер» в этот день играл не бравурные марши, а медленные, мистические и религиозные мелодии, а в гареме отменялись танцы и выступления шутов. Многие члены династии, включая самого султана, проводили первые дни Мухаррама в добровольном посте. Хотя османы были суннитами, трагедия, произошедшая десятого Мухаррама шестьдесят первого года по хиджре в Кербеле — гибель внука пророка Мухаммеда, Хусейна, — вызывала глубокую скорбь у всех мусульман. С начала месяца во дворце начинали читать специальные молитвы и поэмы-мерсие, оплакивающие мучеников. Яркие цвета в одежде часто сменялись более глубокими и сдержанными тонами: тёмно-синим, зелёным или чёрным.       Для Османского государства 1 Мухаррама был официальным началом финансового и канцелярского года. Главный казначей — дефтердар — открывал новые гроссбухи для записи доходов и расходов империи. Закрытие старых долгов до наступления 1 Мухаррама считалось делом чести для каждого благородного османа. Очень часто именно в первый день нового года султан издавал ферманы о новых назначениях на посты санджак-беев или кадиев: считалось, что должность, полученная в этот священный день, принесёт благо и справедливость.       Встреча нового года в гареме давала старт самой масштабной кулинарной и благотворительной операции — подготовке к Дню Ашура, который приходился на десятое число. Уже 1 Мухаррама главный евнух подавал валиде-султан список продуктов, необходимых для императорской кухни — Хельвахане. Для приготовления священного пудинга «Ашуре», который, по легенде, приготовил пророк Нух после Потопа из остатков припасов, на кухню Топкапы свозили продукты со всей империи: отборную пшеницу, нут и фасоль, инжир из Измира и абрикосы из Малатьи, фисташки из Антепа, грецкие орехи, миндаль, фундук, розовую воду, гвоздику, корицу и гранаты. Валиде-султан лично выделяла из своей казны огромные суммы, и с 1 Мухаррама начиналась сортировка и подготовка ингредиентов сотнями поварят, чтобы к десятому числу сварить Ашуре в гигантских котлах и раздать его янычарам, беднякам и дервишам Стамбула.       Встреча 1 Мухаррама в эпоху Сулеймана Великолепного была днём глубокого достоинства. Вручение звёздных календарей, звон золотых «мухарремие» в руках поэтов, чтение молитв в тишине мечетей и подготовка к великой благотворительности — всё это отражало философию Османского государства: власть должна опираться не только на меч, но и на божественный порядок, знания и милосердие к подданным в наступившем новом году.       Рамадан — в Османской империи XVI века наступление этого праздника не вычисляли математически заранее — его нужно было увидеть. Этот процесс назывался Рюйет-и Хиляль, то есть наблюдение за полумесяцем. Кадии отправляли специальных доверенных людей на самые высокие холмы Стамбула и башни. Как только они замечали тонкий серп новой луны, они немедленно скакали во дворец. Если Великий визирь и шейх-уль-ислам подтверждали свидетельство, с пушек дворца Топкапы раздавался залп. На всех минаретах города вспыхивали масляные лампады, именуемые кандили. Рамадан официально начинался. Жизнь султанского двора и гарема кардинально менялась: отменялись дневные приёмы, музыка и развлечения стихали, а кухня переходила на ночной режим работы.       В исламе обязательными считаются пять ежедневных молитв, но в месяц Рамадан к ним добавлялись ещё две, которые во дворце Сулеймана исполнялись с особым, строгим трепетом. Весь день султана, гарема и служащих строился вокруг этого расписания:       Техеджюд — глубокая ночная молитва, которая читалась после полуночи, незадолго до предрассветной трапезы сахура. Хотя она считается добровольной, в Рамадан султан, члены династии и весь гарем вставали на неё обязательно.       Сабах — утренняя молитва на рассвете. Сразу после неё начинался день поста — нельзя было ни есть, ни пить до самого заката.       Ойле — полуденная молитва, во время которой Сулейман часто уединялся для чтения Корана или выслушивал толкования от дворцовых учёных.       Икинди — послеполуденная молитва, когда чувство голода и жажды достигало пика, а в гареме женщины обычно собирались вместе, чтобы слушать чтение священных текстов.       Акшам — вечерняя молитва на закате; с призывом на Акшам-намаз заканчивался пост и начинался Ифтар, праздничное разговение.       Ятсы — обычная ночная молитва, которая следовала через некоторое время после обильного ужина.       Теравих — особая молитва, которая читается только в месяц Рамадан сразу после ночной Ятсы. В Топкапы её читали невероятно красиво: лучшие певчие дворца произносили суры особым распевом. Султан молился в своих покоях или дворцовой мечети, а валиде-султан и хасеки организовывали коллективный Теравих прямо в просторных залах гарема.       Ифтары в Топкапы были шедевром османской кулинарии и щедрости. Разговение всегда начиналось со скромных продуктов: глотка воды, щепотки соли, финика из Медины или оливки. После этого подавалась тарелка ифтарие — миниатюрные закуски вроде домашних сыров, бастурмы, мёда, орехов и сушёных абрикосов. Затем наступала очередь горячего: обязательно подавали супы, например, чечевичный или из пшеницы с мясом, чтобы успокоить пустой желудок. После супа шли мясные блюда: тушёная баранина с черносливом и курагой, кебабы, плов с шафраном и кедровыми орешками. Гюллач был главным десертом Рамадана XVI века. Это тончайшие листы из крахмала, пропитанные подслащённым розовой водой молоком и посыпанные гранатом и фисташками. Он был лёгким и идеально подходил после целого дня поста.       В Османской империи существовала потрясающая традиция Диш Кирасы, или аренда зубов. Когда Сулейман приглашал на ифтар визирей, или когда Хюррем-султан устраивала званые ужины в гареме для жён пашей, после трапезы гостям дарили подарки. Считалось, что гости изнашивали свои зубы, поедая еду хозяина, и делали ему одолжение, позволяя заработать религиозную заслугу за их угощение. На подносах им выносили бархатные мешочки с золотыми и серебряными монетами или драгоценностями.       В конце месяца происходила кульминация поста. Двадцать седьмая ночь Рамадана называлась Кадир Геджеси — Ночь Предопределения, самая священная ночь в исламе, когда, согласно преданию, пророку Мухаммеду были ниспосланы первые суры Корана. В эту ночь никто во дворце не спал. При Сулеймане Великолепном утвердилась важнейшая традиция — посещение Хырка-и Саадет, священных реликвий. Его отец, Селим I, привёз из Египта мантию Пророка, его меч и другие святыни. В ночь Кадир Геджеси Сулейман лично золотым ключом открывал сундук с мантией Пророка. В гареме в эту ночь женщины молились до самого утра, а Хюррем-султан традиционно раздавала крупные суммы из личной казны служанкам и евнухам.       Последний день Рамадана назывался Арефе. В этот день пост ещё соблюдался, но всё было посвящено подготовке к празднику. Дворцовые кухни работали на пределе, выпекая тысячи лепёшек, пахлаву и халву. Во дворце происходила масштабная уборка. Наложниц гарема водили в хаммам, выдавали им новые роскошные шёлковые одежды, привезённые из Бурсы, и драгоценности. Также в этот день было принято посещать могилы предков, и Сулейман отправлялся в мечеть своего отца Селима Явуза, чтобы прочитать молитвы.       Завершался пост трёхдневным праздником Ийд аль-Фитр. Утро начиналось с праздничной молитвы. После неё во дворе Топкапы устраивалась грандиозная церемония Муайеде — официальное поздравление. Султан восседал на золотом троне перед Вратами Блаженства, и вся государственная элита, от великого визиря до командиров янычар, подходила целовать край его расшитого халата. А внутри гарема разворачивалась церемония внутреннего байрамлашма. Сулейман входил на женскую половину, где валиде-султан или главная хасеки первой целовала руку повелителя. Султан одаривал своих жён, детей и сестёр роскошными дарами: мехами, украшениями, кинжалами для мальчиков. Рабыням гарема раздавали харчлык — праздничные карманные деньги, вложенные в расшитые платочки, а столы ломились от шербетов, лукума и сладких сиропов.       Ораза Байрам — известный в османской традиции как Рамазан Байрамы, а в арабском мире как Ид аль-Фитр, в XVI веке, в эпоху правления султана Сулеймана Великолепного, превращался в грандиозный государственный триумф. Каждый шаг султана, визирей и обитателей гарема строго регулировался сводом правил, зафиксированным в Канун-наме. В этот день Стамбул замирал в священном почтении, а дворец Топкапы преображался, становясь живой декорацией к одной из самых пышных церемоний мусульманского мира.       Празднование начиналось за день до самого Ораза Байрама, в день Арифе. Это было время строгой логистики и тщательной подготовки. Как только астрономы и кадии подтверждали появление новой луны, знаменующей начало месяца Шавваль, с кораблей на Босфоре и с мыса Сарайбурну раздавался залп из двадцати одного орудия, ставший официальным сигналом для столицы о том, что пост завершён. Во втором дворе Топкапы, прямо под куполом Дивана, устанавливали временный трон. Султан Сулейман выходил туда в изысканном кафтане, чтобы принять первые предварительные поздравления от узкого круга придворных чинов и дворцовых слуг. В это же время главный евнух гарема руководил раздачей тканей и готовых нарядов. Каждая наложница, калфа и служанка получали отрезы дорогого шёлка, парчи и бархата из султанских мастерских, а также ящики со сладостями и благовониями, такими как мускус, амбра и розовая вода.       Утро первого дня Ораза Байрама начиналось до рассвета. Султан Сулейман совершал утреннюю молитву в Палате Священной Мантии, окружённый личными покоями и главными реликвиями ислама. После этого правитель облачался в официальный праздничный наряд: кафтан из тяжёлой парчи, расшитый золотыми нитями, и особый головной убор с драгоценным эгретом, украшенным крупными рубинами и бриллиантами. Затем формировалось праздничное шествие Байрам Алайы. Султан верхом на коне, чья сбруя была усыпана изумрудами, направлялся в мечеть, чаще всего в Айя-Софию, а в поздние годы правления — в величественную Сулеймание. Европейский посол Ожье Гислен де Бусбек, наблюдавший за этим процессом в эпоху Сулеймана, отмечал поразительную дисциплину: тысячи янычар и придворных стояли вдоль дорог так неподвижно, словно вросли в землю, не было слышно ни кашля, ни шёпота, и когда султан проезжал мимо, вся эта многотысячная стена людей одновременно склоняла головы в глубоком молчании.       После возвращения из мечети начиналась самая важная политическая часть праздника — церемония Муаяде, официальное поздравление, проходившее во втором дворе перед Вратами Блаженства. Из казны выносили монументальный Золотой Трон, украшенный драгоценными камнями. Султан восседал на него, и начинался строгий парад иерархии. Великий визирь подходил первым, совершал земной поклон и целовал полу кафтана султана. В знак высочайшего уважения Сулейман мог слегка приподняться с трона. За ним шли визири Дивана, военные судьи и шейх-уль-ислам, которому султан всегда оказывал особое почтение, вставая на ноги. Затем следовали янычарский ага и командиры сипахов. Обычные чиновники целовали не саму полу кафтана, а край специального шёлкового шарфа, который держал в руках стоящий рядом с троном вельможа. В это время придворные музыканты играли на традиционных инструментах, а янычарам во дворе раздавали праздничный обед, состоящий из плова с бараниной и шафранового зурде.       Когда государственная часть завершалась, Сулейман Великолепный переступал порог праздничного зала гарема, где протокол становился менее военизированным. Султан первым делом выражал почтение своей матери, целуя ей руку, затем его поздравляла главная жена — хасеки Хюррем-султан, а после неё султанши и шехзаде. Султан раздавал мешочки с золотыми монетами, вложенные в нарядные, расшитые вручную платки. Эти подарки получали калфы, старшие служанки и обычные наложницы. Евнухи гарема также получали щедрые денежные премии и дорогие ткани. В гареме накрывали столы, где выступали исключительно женщины-музыкантши, танцовщицы и комедиантки из числа обученных рабынь.       Не зря этот праздник со временем получил народное название Шекер Байрамы, ведь после месяца воздержания кондитерская служба дворца работала в три смены. На столы подавали десятки видов тончайшей баклавы с фисташками и орехами, залитых густым сиропом, а также ранние виды рахат-лукума, разнообразные халвы и охлаждённые шербеты из лепестков роз, ягод, мускуса, корицы и мяты, которые разливались из серебряных кувшинов.       Праздник длился три дня, и в это время Сулейман Великолепный стремился продемонстрировать подданным своё милосердие. Из тюрем освобождали мелких должников, чьи долги султан выплачивал из собственной казны, а имамы мечетей раздавали беднякам обязательную милостыню. На площадях возводили гигантские деревянные качели и карусели, на улицах выступали дрессировщики медведей, кукольники и фокусники. В ночное время минареты главных мечетей ярко освещались сотнями светильников, превращая столицу в сияющий город. Ораза Байрам в эпоху Сулеймана Великолепного был важнейшим инструментом демонстрации незыблемости османской иерархии, величия ислама, щедрости падишаха и единства всей империи.       Курбан-Байрам — который османы почтительно называли Бююк Байрам, или великий праздник — был самым значимым событием в исламском календаре. Если Рамадан являлся временем внутреннего очищения и поста, то Курбан-Байрам, длившийся четыре дня, становился торжеством изобилия, щедрости и жертвенности во имя Всевышнего. Во времена Сулеймана Великолепного этот праздник приобрёл поистине имперский размах, где строгие религиозные каноны переплетались с дворцовой роскошью.       По исламской традиции в жертву приносили овец, коз, коров или верблюдов, но османский двор отдавал предпочтение отборным баранам. Подготовка к событию начиналась за несколько месяцев. Для султана и членов династии животных отбирали с особой тщательностью. Главный евнух и специальные чиновники привозили стада с лучших пастбищ Румелии и Карамана. К жертвенному животному предъявлялись жёсткие требования: оно должно быть абсолютно здоровым, без единого изъяна, старше одного года, упитанным и красивым.       Султанских баранов готовили как на парад. Их тщательно мыли, шерсть расчёсывали, а затем наступал черёд ритуала Киналы Коч — баранов красили хной, которая символизировала посвящение животного Богу. Рога животных, предназначенных лично для Сулеймана и его семьи, часто покрывали тончайшим сусальным золотом, а на шеи вешали шёлковые ленты с колокольчиками и амулетами.       Утро первого дня начиналось задолго до рассвета. Сулейман Великолепный, облачившись в роскошные одежды из белого шёлка или кашемира, символизирующие чистоту, отправлялся на утреннюю праздничную молитву. Обычно он молился в Айя-Софии, а позже — в мечети Сулеймание. После намаза султан возвращался в Топкапы, где на широком Втором дворе начиналась официальная церемония поздравления. Как и в Рамадан, вся элита выстраивалась, чтобы поцеловать край султанского кафтана. Сразу после этого наступал момент жертвоприношения. Сулейман совершал обряд в Третьем дворе, недалеко от Палаты Священных Реликвий. Согласно сунне, султан часто перерезал горло первому барану лично, произнося слова молитвы. Если правитель не мог сделать это сам, он назначал доверенное лицо — обычно главного муфтия или кадия, который совершал обряд на глазах у повелителя.       Женщины гарема не могли присутствовать на публичных молитвах в городских мечетях и не резали животных своими руками. Их праздник проходил за закрытыми дверями, но был не менее насыщенным. Валиде-султан, Хюррем-султан, другие наложницы и сёстры султана заранее выбирали себе жертвенных животных. Они официально назначали главного чёрного евнуха или имама гарема своими поручителями. Евнух отправлялся на специальную дворцовую бойню и произносил имя султанши перед тем, как принести барана в жертву от её имени. Учитывая богатство Хюррем и валиде, от их имени приносили в жертву сотни животных.       Как и в Рамадан, Сулейман приходил в гарем. Он принимал поздравления от матери, от Хюррем и детей. Комнаты окуривали драгоценным ладаном, амброй и мускусом, а руки гостей окропляли розовой водой. В этот день наложницам шили новые наряды, и никто в гареме не имел права носить старую одежду. Султан раздавал золотые монеты, а валиде и хасеки одаривали своих верных служанок тканями и украшениями.       Главный смысл Курбан-Байрама заключался не в самом факте жертвоприношения, а в социальной справедливости. В исламе мясо жертвенного животного строго делится на три части: одна остаётся в семье, вторая раздаётся родственникам и соседям, а третья обязательно отдаётся беднякам. В масштабах султанского двора это правило превращалось в колоссальную логистическую операцию. В дни праздника дворцовые кухни Топкапы превращались в фабрику по переработке мяса. Тонны баранины отправлялись янычарам в казармы, во все крупные медресе студентам и учёным. Особую роль здесь играли имареты — благотворительные кухни, построенные членами династии. Самым известным женским благотворительным комплексом того времени был Хасеки Кюллиеси, построенный Хюррем-султан. В дни Курбан-Байрама в её имарете котлы не остывали ни на минуту. Мясо баранов, принесённых в жертву от имени Хюррем, варили в огромных чанах с пшеницей или рисом, и эту густую, сытную похлёбку раздавали тысячам стамбульских бедняков, вдовам и сиротам. Ни один человек в Стамбуле, даже самый нищий уличный бродяга, не оставался в Курбан-Байрам без порции свежего мяса. Это был мощнейший инструмент укрепления любви народа к династии.       Невруз (от персидского «Новый день») — праздник весеннего равноденствия, приходящийся на двадцать первое марта. Хотя он имел доисламские, персидские и тюркские корни, османы не только не запретили его, но и превратили в один из самых изысканных светских праздников империи. Это был день, когда суровый протокол немного смягчался, уступая место цветам, поэзии, подаркам и магии исцеления.       Как и в случае с лунным календарём, Невруз начинался с науки. Праздник наступал не просто утром двадцать первого марта, а в строго вычисленную астрономами секунду — момент, когда солнце входило в зодиакальное созвездие овна. Этот миг назывался Невруз-ы Султани.       Главный астролог с помощью астролябии высчитывал это время с точностью до минуты. В вычисленный момент он отправлялся к султану в личные покои. Подойдя к падишаху, он с поклоном произносил традиционное поздравление и сообщал, что весна официально вступила в свои права. За эту весть астролог получал щедрейший подарок — Неврузие бахшиши (часто это был соболиный мех или мешочек с золотом). С этой секунды зима во дворце считалась оконченной.       Самой главной и знаменитой традицией османского Невруза было приготовление особой лечебной пасты — Неврузие Маджуну. Эта традиция напрямую связана с шехзаде и их матерями. По легенде, когда Айше Хафса-султан тяжело заболела в Манисе, местный лекарь и суфий Меркез-эфенди приготовил для неё чудесную пасту из сорока одного вида специй и целебных трав. Валиде-султан исцелилась и приказала каждый год в день Невруза раздавать эту пасту народу с минаретов мечети в Манисе (эта традиция — фестиваль Месир Маджуну — жива в Турции до сих пор).       Во дворце Топкапы этот ритуал был возведён в ранг государственного таинства. За несколько недель до Невруза главный лекарь (хекимбаши) запирался в дворцовой аптеке. В огромных котлах варился мёд, в который добавляли сорок один ингредиент: чёрный тмин, шафран, имбирь, гвоздику, корицу, мускус, амбру, кардамон и множество редких кореньев. Утром в день Невруза Хекимбаши лично приносил эту пасту султану. Маджун подавался в изящных китайских фарфоровых пиалах или в специальных серебряных чашах с крышками. Считалось, что ложка этой пасты, съеденная в день Невруза, защищает от всех болезней, сглаза и ядов на целый год, а также дарует мужскую силу. После султана лечебную сладость отправляли валиде-султан, любимым наложницам и всем шехзаде.       Одна из самых удивительных деталей османского Невруза — традиция, которая очень напоминает христианскую Пасху. В этот весенний праздник во дворце было принято дарить крашеные яйца. Яйцо издревле (ещё со времён персов и ранних тюрков) символизировало начало жизни, рождение нового мира и весну. На дворцовых кухнях (Матбах-ы Амире) варили сотни яиц, добавляя в воду луковую шелуху, чтобы они приобрели насыщенный красный или багровый цвет. Султан дарил эти яйца своим визирям и приближённым. Но яйца никогда не дарились просто так. Они укладывались на бархатные подносы, а рядом с ними, или даже приклеенные к скорлупе, лежали новые золотые монеты. Получить от султана красное яйцо с золотом было знаком высочайшего расположения и пожеланием богатства в новом году.       Невруз был звёздным часом для дворцовых поэтов. Как и в 1 Мухаррама, они писали стихи, но если зимние оды были строгими и философскими, то стихи на Невруз — Неврузие Касиделери — были полны страсти, радости и метафор. Поэты сравнивали султана с Солнцем, которое растопило лёд. Они воспевали распускающиеся тюльпаны, розы, гиацинты и пение соловьёв. Свитки со стихами украшались миниатюрами с изображением цветущих садов. За самое красивое стихотворение султан щедро одаривал поэта.       Для женщин гарема Невруз был, пожалуй, самым любимым днём в году, потому что он означал смену гардероба и выход на свежий воздух. Зимы в Стамбуле были холодными, и каменные покои Топкапы отапливались жаровнями. Женщины всю зиму носили тяжёлые шерстяные платья и кафтаны, подбитые мехом лисы или соболя. В день Невруза тяжёлые меха официально убирали в сундуки. Гарем переодевался в лёгкие шелка (бюрюмджюк), атлас и шифон светлых, ярких весенних оттенков — розового, фисташкового и жёлтого. Двери во внутренние сады дворца (хасбахче), которые всю зиму были закрыты, наконец-то распахивались. Наложницы, калфы и султанши выходили гулять среди распускающихся гиацинтов и первых тюльпанов. В садах расстилали персидские ковры, играла лёгкая музыка (на сазе и уде), женщины пили шербеты из ревеня и розы, ели сладости и наслаждались первым весенним солнцем.       Невруз был праздником, когда османский двор забывал о войнах и политике. Это был день прославления жизни, здоровья и красоты, когда суровый султан мог улыбнуться, принимая из рук хекимбаши фарфоровую чашу с пряной целебной пастой, а шехзаде бежали в сад, чтобы увидеть, как распускаются первые бутоны в их империи.       Хыдыреллез — отмечался в ночь с пятого на шестое мая и был самым народным, мистическим, загадочным и магическим праздником Османской империи. Это было время, когда границы между миром людей и миром сверхъестественного становились прозрачными.       Само название «Хыдыреллез» — это слияние двух имён: Хызыр (Хидр) и Ильяс (Илия). В исламской традиции и тюркской мифологии Хызыр и Ильяс — это два Пророка, которые обрели бессмертие, испив из «Живой воды» (Аб-ы Хаят). Хызыр — покровитель земли, тот, кто приносит изобилие, помогает нуждающимся и является в обличии нищего или странника. Ильяс — покровитель воды и морских путей. Легенда гласит, что ежегодно в ночь с пятого на шестое мая они встречаются на земле, соединяя свои пути. Там, где их стопы касаются почвы, земля мгновенно покрывается цветами, деревья начинают плодоносить, а больные выздоравливают. Османы верили, что именно в эту ночь молитвы достигают небес быстрее всего, а желания исполняются.       Хыдыреллез был праздником «малых дел» и надежды. В отличие от государственных праздников в Топкапы, этот день принадлежал простым людям, хотя влияние его доходило и до стен дворца.       Накануне вечером люди вешали на ветки деревьев (особенно розовых кустов) свои кошельки или клали их на порог дома, открытыми. Считалось, что Хызыр, проходя мимо, обязательно прикоснётся к ним, и в течение всего года они не будут пустыми. Иногда кошелёк обвязывали красной нитью. Люди выходили в сады или поля, рисовали на земле свои желания — дом, детей, богатство, путешествия. Рисовали также маленькие лестницы (символ восхождения к мечте). Было поверье, что нельзя наступать на эти рисунки, чтобы не «раздавить» судьбу. Также были прыжки через костёр. Считалось, что перепрыгивание через огонь очищает человека от грехов, болезней и «сглаза» (назара). Люди верили, что если семь раз прыгнуть через костёр, то год пройдёт без печали.       Хотя это был народный праздник, османский двор не оставался в стороне. Для султана и членов династии Хыдыреллез был днём благотворительности и красоты. В садах дворца устраивались пышные выездные трапезы. На столы подавали весенние блюда: молодые артишоки, спаржу, первую свежую зелень. Султанши надевали свои самые лёгкие весенние наряды. В этот день дворцовые лекари особенно тщательно окуривали покои лечебными травами. Считалось, что целебные свойства растений, собранных в ночь Хыдыреллеза, возрастают в сто раз. Султанская казна выделяла средства на помощь вдовам и сиротам. Османы верили: если в день встречи Хызыра проявить щедрость к беднякам, удача не покинет дом падишаха.       Поскольку Ильяс считался покровителем воды, Хыдыреллез был немыслим без ритуалов, связанных с водоёмами. Считалось, что утренняя роса в день Хыдыреллеза обладает свойствами Живой воды. Женщины вставали до рассвета, собирали росу с травы и умывались ею, чтобы сохранить молодость и красоту кожи. С рассветом лекари и знахарки отправлялись на холмы Стамбула собирать дикие травы, которые в этот день считались «заряжёнными» энергией обновления. Из них варили отвары или сушили их на весь год.       Хыдыреллез был тем редким днём, когда социальные сословия Стамбула перемешивались. В районах Кадыкёй, на берегах Босфора или в парках Эйюпа собирались тысячи людей. Играли на зурнах и давулах (барабанах), устраивали танцы и борьбу. Для янычар и других военных корпусов Хыдыреллез был знаком того, что сезон походов открыт. Военные части часто проводили показательные учения, демонстрируя свою готовность к летним кампаниям.       Роза занимала центральное место в символике праздника. Люди верили, что Хызыр посещает розовые сады, поэтому именно под розовыми кустами оставляли деньги или просьбы. Считалось, что в день Хыдыреллеза грешно убираться в доме или стирать — это «нарушает» покой приходящей весны и обижает Хызыра. В Стамбуле того времени этот праздник был временем повышенной бдительности стражи — огромное количество костров и гуляния по всему городу создавали риск пожаров, поэтому стражники (асас) дежурили в усиленном режиме.       Хыдыреллез в Османской империи был воплощением идеи о том, что природа — это не просто окружающая среда, а живой механизм, который можно «задобрить» щедростью, искренностью и верой в чудо. Это был праздник, в котором даже самый влиятельный паша Стамбула ненадолго превращался в обычного человека, надеющегося, что именно сегодня его «кошелёк» будет замечен благословенным Хызыром.       Рождение наследника в османской династии было не просто радостным событием, а актом величайшей государственной важности, имевшим своё официальное название — Веладет-и Хюмаюн, что означает «Священное или Императорское рождение». В годы правления Сулеймана Великолепного каждый младенец, появившийся на свет, воспринимался как фундамент, на котором зарождалась прочность империи. Это было время, когда границы между личной жизнью султана и государственным протоколом стирались, а каждый этап — от первых схваток в гареме до пышных городских гуляний — был расписан до мельчайших деталей.       Когда у фаворитки султана или одной из наложниц начинались роды, мужская часть дворца замирала в ожидании, а в гареме начиналась мобилизация. Сулейман Великолепный, как и любой мужчина империи, к процессу родов не допускался — это было абсолютно закрытое женское пространство. Родами руководила эбе-хатун — главная акушерка дворца. Это была невероятно престижная должность, во время родов ей ассистировали несколько калф и старших служанок.       В Османской империи женщины рожали не лёжа в постели, а сидя на специальном деревянном родильном кресле, которое по форме напоминало подкову. Сзади стояла крепкая служанка, которая поддерживала роженицу за плечи, а эбе-хатун принимала младенца спереди. Мать султана или старшая жена, если валиде уже не было в живых, находилась в соседней комнате, непрерывно читая Коран вместе с имамом гарема, который сидел за плотной ширмой. Как только раздавался первый крик младенца, эбе-хатун перерезала пуповину. С этого момента запускался государственный механизм.       В Османском дворце существовала абсолютная традиция: тот, кто первым принесёт падишаху хорошую новость, получит баснословную награду. Как только пол ребёнка был установлен, главный чёрный евнух, кызляр-ага, со всех ног бежал в покои Сулеймана или в зал заседаний Дивана, если султан был там. Если рождался шехзаде, гонец падал ниц со словами: «Повелитель, Всевышний даровал вам сына!». Если рождалась султанша, формулировка была столь же почтительной: «Повелитель, Всевышний даровал вам благословенную дочь!». За эту новость Сулейман тут же срывал со своего кафтана драгоценную брошь, доставал горсть золотых монет или приказывал немедленно выдать гонцу соболиную шубу. Главная акушерка, успешно принявшая роды, также немедленно получала в награду от султана кошель с золотом и новые роскошные ткани.       Как только султан узнавал новость, Великий визирь отдавал приказ известить столицу и всю империю. Стамбул узнавал о пополнении в династии по грохоту пушек. И здесь существовала строгая гендерная дифференциация. При рождении шехзаде с мыса Сарайбурну и из Имперского арсенала на Золотом Роге давали семь пушечных залпов. В некоторых случаях, если это был долгожданный первенец, пушки могли палить по пять-семь раз ежедневно в течение трёх или даже семи дней. При рождении султанш в честь девочки пушки также обязательно стреляли, но количество залпов было меньшим — обычно три залпа. В этот же день во все концы империи — в Египет, Буду, Дамаск, Крым — на самых быстрых лошадях летели гонцы с султанскими указами, ферманами. В них наместникам провинций, бейлербеям, приказывалось украсить города и устроить празднества в честь рождения нового члена Османского дома.       После того как роженицу умывали, переодевали в свежие шёлковые одежды и укладывали на кровать с балдахином, Сулейман входил в гарем, чтобы увидеть своего ребёнка. Султан подходил к ложу. Ему подавали младенца, завёрнутого в драгоценные пелёнки. Именно в этот момент Сулейман одаривал мать ребёнка. Если наложница родила сына, её статус мгновенно взлетал до небес: она официально получала титул хасеки или султанши — матери шехзаде, ей выделялись отдельные, более просторные покои, личные служанки и огромное ежедневное жалование, доходящее до одного-двух тысяч акче в день в случае с Хюррем-султан. Сулейман лично надевал на шею или прикалывал к платью матери роскошное ювелирное украшение — например, брошь с крупным бриллиантом или изумрудное ожерелье.       Праздник по случаю рождения назывался Шенлик, а процесс украшения города — Донанма. Длительность гуляний зависела от статуса ребёнка: от трёх дней для султанши до семи дней для шехзаде. В эти дни Стамбул преображался до неузнаваемости. На всех минаретах зажигались масляные лампады. Рынки, базары и дома знати украшались факелами и цветными фонарями. Ночью Стамбул сиял так, что было светло как днём. Лавки на Гранд-Базаре не закрывались даже ночью. Купцы вывешивали на фасадах свои лучшие ткани — персидские ковры, шелка и бархат. По приказу Сулеймана на главных площадях, например, на Атмейданы, устанавливали огромные котлы. Янычарам и простолюдинам раздавали сладкий плов с шафраном, мясо и шербеты. В честь священного рождения султан объявлял частичную амнистию — на свободу выходили заключённые, отбывавшие наказание за мелкие долги, которые султанская казна оплачивала из собственных средств.       На следующий день после рождения во Втором дворе Топкапы, в здании Дивана, проходила официальная церемония поздравления. Великий визирь, паши, кадиаскеры и командиры янычар выстраивались, чтобы выразить падишаху свои благопожелания. Визири не приходили с пустыми руками: они преподносили султану роскошные дары — породистых лошадей с украшенной сбруей, инкрустированные кинжалы или редкие ткани, выражая свою радость от того, что корень османского древа дал новый побег. Именно Веладет-и Хюмаюн запускал целую цепочку последующих ритуалов: через шесть дней после него проводился Бешик Алайы, внесение колыбели, а на седьмой день — Акика-курбан, жертвоприношение и стрижка. Но сам день Священного рождения оставался в памяти империи днём триумфа, когда жизнь династии получала своё продолжение под грохот пушек и сияние тысяч фонарей.       Бешик Алайы — торжественная Колыбельная процессия. Этот ритуал проводился на шестой или седьмой день после появления на свет шехзаде (наследника) или султанши (дочери падишаха). Вне зависимости от пола ребёнка, Колыбельная процессия обставлялась с одинаковым великолепием, ведь каждый младенец нёс в себе священную кровь Османов.       По османской традиции колыбель никогда не покупали сами родители. Для первенца султана роскошную колыбель обычно заказывала и дарила валиде-султан (мать правителя, в ранние годы Сулеймана — Айше Хафса-султан). Для последующих детей или детей замужних султанш (например, когда рожала Михримах-султан) эта почётная и невероятно затратная обязанность ложилась на плечи Великого визиря (Паргалы Ибрагима-паши, Лютфи-паши или Рустема-паши). Отправка колыбели от имени Великого визиря была актом политической преданности. Это был шанс продемонстрировать султану своё богатство и безграничное уважение к его наложнице или хасеки.       Колыбель для ребёнка династии была не просто мебелью, а настоящим произведением ювелирного искусства, которое потом десятилетиями хранилось в сокровищнице Топкапы. Каркас изготавливался из редких пород дерева (часто эбенового или орехового). Поверхность полностью покрывалась золотыми или серебряными пластинами. На них искуснейшие мастера (эхль-и хиреф) крепили бриллианты, изумруды, рубины и жемчуг. Постельное бельё шили из тончайшего шёлка. Внутрь клали матрасик из лебяжьего пуха, обшитый розовым или голубым атласом. Одеяла (йорган) богато расшивались золотыми и серебряными нитями (сырма), а края украшались жемчужной бахромой. Сверху на колыбель накидывали огромное, тяжёлое от вышивки и драгоценных камней бархатное покрывало, которое спадало до самого пола. В изголовье колыбели обязательно крепили талисманы. Самым важным был крупный голубой камень от сглаза, обрамлённый золотом, и миниатюрный Коран в драгоценном чехле, который привязывали на шёлковом шнурке.       Процессия начинала свой путь от дворца Великого визиря (например, со дворца Ибрагима-паши на площади Ипподрома) и медленно двигалась к Топкапы. Это делалось для того, чтобы народ мог разделить радость повелителя и увидеть богатство империи. Впереди процессии шли чауши (глашатаи) и янычары в парадных одеждах, освобождая путь. За ними следовал дворцовый оркестр (мехтер), игравший торжественные марши. Саму колыбель никогда не везли в грязной телеге. Её устанавливали на специальные носилки, покрытые дорогими персидскими коврами, и несли на плечах самые доверенные и статные аги (офицеры). Следом за колыбелью шли вереницы слуг, нёсших подносы (сини), накрытые расшитыми тканями. На них лежали дары для матери, акушерок, кормилиц и евнухов: ткани, золотые украшения, меха горностая и соболя, а также сладости (наваты, халва и лукум). По пути следования чиновники визиря щедро разбрасывали в толпу народа серебряные монеты (акче), чтобы люди возносили молитвы за здоровье новорождённого и долгие лета падишаху.       Когда шумная мужская процессия достигала Врат Блаженства во дворце Топкапы, музыка стихала. Мужчинам, кроме султана, вход в гарем был строго воспрещён. Здесь происходила символическая передача. Колыбель и подарки принимал главный чёрный евнух в окружении своих подчинённых. Государственный, официальный парад заканчивался, и начиналось закрытое, глубоко интимное женское таинство. Евнухи осторожно проносили колыбель по извилистым коридорам гарема в покои роженицы.       В гареме молодая мать (султанша или фаворитка) находилась в статусе Логуса (роженицы в первые сорок дней после родов). Её покои к этому дню преображались. Логуса тахты (кровать матери) убиралась роскошными балдахинами и застилалась багровым бархатом. В эпоху Сулеймана женщины гарема свято верили в мифического демона Ал Карысы (красная женщина), который по легендам вредил роженицам и младенцам. Чтобы защитить их, на волосы матери, на колыбель и на ручку ребёнка обязательно повязывали красные шёлковые ленты. Возле кровати ставили метлу и прятали кинжал — железные предметы также считались оберегами от злых духов. Перед внесением колыбели комнату тщательно окуривали семенами руты и гвоздикой. Считалось, что дым изгоняет злые силы и дурной глаз (назар). В комнате собирались все самые знатные женщины дворца: валиде-султан, сёстры султана, жёны пашей и старшие калфы. В этот момент подавали особый горячий сладкий напиток — Логуса Шербети, сваренный из сахара, корицы, гвоздики и красного пищевого красителя.       Кульминацией праздника становился момент, когда ребёнка впервые перекладывали в подаренную колыбель. Эту почётную задачу доверяли главной акушерке или самой уважаемой, многодетной и счастливой (удачливой в браке) женщине гарема. Эбе-хатун брала младенца, туго запеленатого в расшитые пелёнки, на руки. Имам гарема (стоя за ширмой) или сама валиде-султан громко читали азан (призыв к молитве) в правое ухо ребёнка и икамат в левое, после чего трижды произносили его имя. Со словами Бисмиллях (с именем Аллаха) акушерка трижды символически опускала и приподнимала ребёнка над колыбелью, и лишь на третий раз осторожно укладывала его на пуховый матрас. Сразу после этого специально обученные девушки-музыкантши (дженги) начинали петь традиционные дворцовые колыбельные (нинни), играя на тамбурах и дефах. Как только ребёнок оказывался в колыбели, валиде-султан, иногда и сам Сулейман, если он присутствовал, брали из специальных чаш пригоршни золотых дукатов и серебряных монет и осыпали ими колыбель и младенца. Монеты со звоном падали на драгоценное покрывало. Это символизировало пожелание богатства и изобилия. Позже эти монеты собирали акушерки и служанки в качестве чаевых (бахшиш).       После завершения церемонии начинался пышный пир в гареме, а султан Сулейман щедро награждал того, кто прислал колыбель. Если это был Великий визирь, ему отправляли драгоценный меч, породистых скакунов и соболиные меха. Акушерки и кормилицы получали пожизненные пенсии или земли в управление.       Бешик Алайы был не просто красивой традицией. Он являлся мощным символом легитимности нового члена династии, объединяющим в себе государственную мощь на улицах столицы и сакральную, защитную магию материнства внутри стен закрытого гарема.       Акика-курбан, в отличие от грандиозных государственных парадов, был церемонией глубоко религиозной, сакральной и более закрытой. Это исламская традиция принесения жертвы в знак благодарности Всевышнему за рождение здорового ребёнка, которая в Османской империи XVI века, при Сулеймане Великолепном, обросла дворцовой утончённостью и невероятными масштабами благотворительности.       По традиции этот ритуал проводился строго на седьмой день после появления младенца на свет. Именно в этот день ребёнок окончательно принимался в этот мир, получал своё имя перед лицом Аллаха и совершал свою первую «жертву» ради бедняков.       Согласно сунне пророка Мухаммеда, для проведения Акики существовало чёткое гендерное правило: в честь рождения мальчика (шехзаде) в жертву приносились два барана. В честь рождения девочки (султанши) — один баран. Однако для падишаха мира Сулеймана Великолепного это был лишь отправной пункт. Формально, от имени самого младенца резали положенное количество животных, но в честь радости династии султан приказывал заколоть десятки и сотни отборных баранов.       Как и на Курбан-Байрам, животных отбирали без единого изъяна. Их мыли, рога могли позолотить, а на белую шерсть наносили узоры хной (кыналы коч). В день Акики этих животных приводили на специальную дворцовую бойню во внешнем дворе, где главный мясник дворца (кассаб-баши) в присутствии имамов совершал ритуал, произнося специальные молитвы от имени новорождённого.       В то время как во дворе резали баранов, в покоях роженицы (логуса одасы) внутри закрытого гарема происходила самая трогательная часть праздника — Сач Кесими (первая стрижка волос младенца). Этот ритуал символизировал очищение ребёнка от внутриутробной жизни и его духовное обновление. В комнате собирались валиде-султан, мать ребёнка, сёстры султана и старшие калфы. Главная акушерка или специальная служительница, которой доверяли эту деликатную задачу, брала специальные серебряные или золотые ножницы и бритву, изготовленные дворцовыми ювелирами. Младенцу аккуратно сбривали или состригали все волосы на голове (иногда оставляя лишь символический локон). Во время стрижки имам гарема или старшая калфа непрерывно читали Коран и молитвы от дурного глаза. Сразу после этого голову младенца омывали тёплой розовой водой и смазывали благовонными маслами (часто лёгким маслом сандала или ромашки), чтобы успокоить нежную кожу. Срезанные волосы ни в коем случае не выбрасывали. Их аккуратно собирали на белый шёлковый платок. Затем наступал важнейший этап, предписанный шариатом, который в Топкапы доводили до абсолютного совершенства. В покои приносили сверхточные ювелирные весы (терази).       На одну чашу весов клали срезанные волосы шехзаде или султанши. На другую чашу начинали класть монеты. По исламской традиции волосы нужно было уравновесить серебром или золотом. Во дворце Сулеймана для шехзаде и султанш использовали исключительно чистое золото — блестящие венецианские дукаты или османские золотые султани.       Вес волос младенца ничтожно мал, это всего несколько граммов. Но султанская щедрость не знала границ. Высчитав точный вес волос в золоте, валиде-султан или сам Сулейман умножали эту сумму в десятки или сотни раз. Эти деньги складывались в бархатные мешочки и немедленно раздавались беднякам, вдовам, сиротам и дервишам Стамбула в качестве садака (милостыни) за здоровье и долгую жизнь новорождённого. Сами волосы затем зашивали в маленький шёлковый мешочек и бережно хранили.       Часто именно в день Акики (хотя иногда это делали сразу в день рождения) происходила окончательная духовная печать — ребёнку давали имя. Если Сулейман присутствовал в гареме, он совершал этот обряд лично. Если находился в походе — это делал доверенный имам.       Младенца брали на руки и обращали его лицом к Кибле (в сторону Мекки). Султан или имам наклонялся к правому уху ребёнка и тихо, но отчётливо читал Азан (призыв к молитве). Затем он наклонялся к левому уху и читал Икамат (второй призыв, означающий начало молитвы). После этого он трижды шептал на ухо ребёнку выбранное имя. Этот ритуал означал, что первое, что услышал человек в своей земной жизни — это имя Аллаха и своё собственное имя, с которым он предстанет в Судный день.       Самая интересная деталь ритуала Акика-курбан заключалась в строгих правилах употребления жертвенного мяса. В отличие от Курбан-Байрама, где часть мяса обязательно оставляли в семье для праздничного стола, мясо животного, принесённого в жертву на Акику, было строго запрещено есть родителям ребёнка, его бабушкам и дедушкам. То есть ни сам Сулейман, ни Хюррем, ни валиде Айше Хафса-султан не имели права съесть ни кусочка от баранов, зарезанных от имени их шехзаде или султанши. Всё мясо до последней унции отправлялось на благотворительность.       Дворцовые повара готовили огромные котлы наваристого яхни (тушёного мяса с луком и нутом) и плова. Еду развозили по имаретам (бесплатным кухням) Стамбула. Лучшие куски в сыром виде отправляли в казармы янычар, чтобы воины съели его и вознесли коллективную молитву за здоровье нового наследника династии или султанши. Часть готового мяса раздавали учёным (улемам), студентам медресе и повитухам.       Хотя родители не ели жертвенного мяса, праздник в гареме не отменялся. Очищение и имянаречение ребёнка отмечали сладким столом. Дворцовая кухня (хельвахане) присылала в женские покои подносы с редчайшими сладостями: миндальной и фисташковой халвой, специальными леденцами из жжёного сахара (акиде), которые символизировали сладость жизни. Горячим пряным «Логуса шербети» (шербетом рожениц), который придавал матери силы.       Наложницы играли на лютнях и пели тихие, протяжные колыбельные молитвы (иляхи). Ритуал Акика-курбан завершался: ребёнок был очищен, защищён милостыней, наделён именем и официально представлен Всевышнему как новый член великого дома Османов.       Бед-и Бесмеле (начало с именем Аллаха) — открывал двери в духовный и интеллектуальный мир династии. В эпоху Сулеймана Великолепного, который сам был блестяще образованным поэтом (под псевдонимом Мухибби) и покровителем наук, образование детей носило сакральный характер. Этот ритуал одинаково торжественно проводился как для мальчиков (шехзаде), так и для девочек (султанш).       Османская культура была глубоко пронизана суфийским мистицизмом и нумерологией. Возраст для начала обучения был выбран не случайно. Считалось, что именно в 4 года, 4 месяца и 4 дня ребёнок: физиологически выходит из возраста младенчества и готов к концентрации. Духовно созревает для восприятия священного текста. Число «4» в исламской традиции символизирует земную стабильность (4 стороны света, 4 времени года, 4 архангела, 4 праведных халифа, 4 священные книги). Достижение этого точного возраста высчитывалось астрологами дворца (мюнеджимбаши) с точностью до часа. Если дата выпадала на неблагоприятный день, церемонию могли сдвинуть на пару дней, но сам «возраст 4-4-4» оставался идеальным ориентиром.       За несколько недель до церемонии гарем под руководством валиде-султан превращался в мастерскую. Подготовка роскошных атрибутов для учёбы была делом чести для матери:       Специальный мешочек или папка для хранения первой учебной тетради (азбуки) и Корана — для шехзаде и султанш его шили из бархата или атласа, расшивали золотыми и серебряными нитями, украшали жемчугом. Мешочек вешался на шею ребёнка на толстом шёлковом шнурке.       Низкая складная подставка для книг — дворцовые плотники изготавливали её из эбенового или орехового дерева, щедро инкрустируя перламутром, слоновой костью и панцирем черепахи.       Пожалуй, самый изящный предмет ритуала — это указка, которой ребёнок должен был водить по строкам Корана. Прикасаться пальцами к тексту священной книги без омовения не разрешалось, а удержать малыша было сложно. Поэтому для султанских детей делали золотые или серебряные указки, на конце которых сверкал бриллиант или рубин.       Бархатная подушка, на которой ребёнок будет сидеть во время уроков — её расшивали инициалами ребёнка или обережными молитвами.       В утро праздника ребёнка торжественно купали в гаремном хаммаме с добавлением розовой воды. Одежда шехзаде в этот день была миниатюрной копией парадного облачения султана. На мальчика надевали шёлковый кафтан, украшенный драгоценными камнями, а на голову — небольшую чалму или бархатный колпак (кавук), на который прикалывали соргуч (эгрет) с перьями, усыпанный бриллиантами. Чем красивее и богаче был одет ребёнок, тем больше в гареме боялись сглаза. Поэтому в подкладку кафтана обязательно вшивали джевшен (кожаный мешочек с защитными молитвами), а на плечо или головной убор крепили амулеты из бирюзы или агата с надписью «Машаллах». Девочек-султанш одевали в платья из тончайшей парчи (кемха), их волосы заплетали в косы, вплетая в них золотые нити и жемчуг.       Церемония начиналась с торжественного шествия. В народе и среди знати такое шествие называлось «Амин Алайы» (Процессия Аминь). Ребёнка усаживали в роскошную карету или на богато украшенного пони. Процессия двигалась от покоев гарема к Школе Шехзаде — специальному павильону во дворце Топкапы, где учились дети династии.       Впереди шли слуги, которые несли на бархатных подушках Коран, указку-хиляль и подставку-рахле. За ними шли евнухи, наставники (лалы) и высшие сановники двора. Женщины гарема наблюдали за этим через резные деревянные решётки (машрабии), чтобы их не было видно снаружи.       В классе всё было готово. Во главе комнаты на подушках восседал сам Сулейман Великолепный. Это подчёркивало, что в этот момент он выступает не только как падишах мира, но и как отец, передающий ребёнка в руки науки. Напротив султана садился Ходжа — учитель. Для проведения первого урока приглашали самого выдающегося учёного империи, часто это был шейх-уль-ислам (например, знаменитый Эбуссууд-эфенди) или личный наставник султана. Ребёнок подходил к султану, целовал его руку и прикладывал её ко лбу. Затем он подходил к учителю, делал то же самое и садился на свой расшитый миндер напротив ходжи. Воцарялась абсолютная тишина. Учитель открывал азбуку (Элифба) и произносил классическую молитву, с которой до сих пор начинают учёбу в исламском мире:

«Rabbi yessir velâ tuassir, Rabbi temmim bi'l-hayr»

(О Господь, сделай это лёгким, а не трудным. О Господь, позволь этому завершиться благом).

      Ребёнок повторял эти слова. Затем Ходжа произносил:

«Bismillahirrahmanirrahim»

(С именем Аллаха, Милостивого, Милосердного).

      Ребёнок повторял. Затем ходжа золотой указкой указывал на первую букву арабского алфавита: «Алиф». Ребёнок произносил: «Алиф».       Как только первая буква слетала с уст ребёнка, все присутствующие в комнате (султан, визири, евнухи) хором и громко произносили: «АМИНЬ!». Этот момент считался официальным началом жизненного пути шехзаде или султанши как осознанного человека.       Как только слово «Аминь» стихало, начиналась неофициальная, праздничная часть. Сулейман лично одаривал учителя. ходже преподносили хилат (почётный кафтан, подбитый соболем) и увесистый мешочек с золотыми дукатами, выражая благодарность за то, что он взял на себя духовное воспитание наследника династии.       В этот момент в классе и во дворе гарема начинали разбрасывать мелкие серебряные и золотые монеты — это делалось «на удачу» и для того, чтобы обучение было богатым на знания.       После официальной части шехзаде или султаншу возвращали в гарем, где валиде или хасеки устраивали женский праздник. Подавались лучшие шербеты, медовая пахлава, играла музыка. В честь этого события из дворцовой казны обязательно выделялись средства на милостыню: бедным детям Стамбула шили новую одежду и раздавали еду в благотворительных кухнях (имаретах), чтобы весь город радовался первому шагу султанского рёбенка к знаниям.       Церемония 4-4-4 была удивительным мостом: с этого дня беззаботное детство в гареме заканчивалось, и начиналась строгая дисциплина. Девочки учились каллиграфии, поэзии и религии, а для шехзаде этот день становился первой ступенью на пути к управлению великой империей.       Если церемония Бед-и Бесмеле была лишь первым, робким шагом малыша в мир знаний, то Хатим Джемиети — это праздник настоящего интеллектуального и духовного триумфа.       Слово «Хатим» означает полное прочтение Священного Корана от первой суры (Аль-Фатиха) до последней (Ан-Нас) на арабском языке. Для османского двора, где религия и государственность были неразделимы, способность ребёнка династии самостоятельно прочесть священную книгу была событием колоссальной важности. Этот ритуал проводился, когда шехзаде или султанше исполнялось семь, восемь или девять лет — в зависимости от их прилежания и способностей. В эпоху Сулеймана Великолепного Хатим Джемиети обставлялся с невероятной роскошью, ведь он демонстрировал не только богатство династии, но и её глубокое благочестие.       Арабский язык не был родным для османов, поэтому чтение Корана требовало колоссального труда. На протяжении нескольких лет после Бед-и Бесмеле, каждый день, кроме пятницы (выходного дня) и вторника (дня, когда традиционно давали отдых от сложных уроков), дети династии садились перед своим учителем. Они заучивали правила таджвида (правильного чтения), фонетику и ритмику. Когда ребёнок доходил до последней, 114-й суры, учитель торжественно сообщал валиде-султан или хасеки: «Наш шехзаде (или наша султанша) готов к Хатиму». С этого момента во дворце начиналась подготовка к грандиозному празднику.       Поскольку дети к этому возрасту уже выходили из стадии раннего младенчества, церемонии для мальчиков и девочек начинали отличаться по месту проведения: для шехзаде праздник выходил за пределы женского гарема. Церемония проводилась в Школе Шехзаде во внутреннем дворе Топкапы или даже в личных покоях султана (Хас Ода). На ней присутствовали Великий визирь, шейх-уль-ислам, кадиаскеры и высшие сановники империи. Для султанш праздник оставался сугубо женским, но невероятно пышным. Он проходил в самом большом зале гарема — Хюнкар Софасы (Султанском зале). Сюда приглашали жён визирей, сестёр султана и самых знатных женщин Стамбула. Сам Сулейман и учитель-мужчина могли присутствовать на женской церемонии, но Ходжа всегда сидел за плотной резной ширмой.       В день Хатим Джемиети ребёнок должен был выглядеть как истинный наследник великой империи. Шехзаде одевались в парадные кафтаны из драгоценной парчи (кемха), расшитые золотыми и серебряными нитями (сырма). На их головы надевали миниатюрные султанские тюрбаны, украшенные соргучем (эгретом) с бриллиантами и перьями цапли. К поясу крепился маленький, инкрустированный драгоценными камнями кинжал — символ взросления. Султанши наряжались в платья из тончайшего шёлка и бархата. Их волосы, спадающие на спину, густо переплетались с жемчужными нитями. На голову султанши надевали хотоз (высокий головной убор) или небольшую драгоценную диадему тач. Как и при любом публичном появлении, страх перед сглазом (назаром) был огромен. Поэтому на правое плечо ребёнка обязательно прикалывали крупную брошь с бирюзой, а под одежды зашивали амулеты с защитными аятами.       В назначенное время ребёнок входил в зал. В полной тишине он подходил к султану (своему отцу), целовал подол его кафтана, затем отдавал дань уважения валиде-султан и, наконец, своему учителю.       Ребёнок садился на расшитую жемчугом подушку (миндер) перед инкрустированной перламутром подставкой для книг (рахле), на которой лежал богато украшенный Коран.       Церемония Хатима имела строгий богословский сценарий. Ребёнок не читал весь Коран в этот день — это заняло бы много часов. Он читал самые последние суры, демонстрируя финал своего обучения. Звонким, поставленным голосом ребёнок начинал читать короткие суры из последней части Корана (обычно начиная с суры «Ад-Духа» или «Аль-Ихляс»). Дойдя до самой последней, 114-й суры «Ан-Нас», он заканчивал книгу.       В исламской традиции чтение Корана не должно прерываться. Поэтому, как только ребёнок заканчивал последнюю суру, он тут же переворачивал Коран на начало и читал первую суру «Аль-Фатиха» и первые пять аятов суры «Аль-Бакара». Это символизировало, что Коран бесконечен, и как только заканчивается одно прочтение, тут же начинается новое. Как только ребёнок произносил последнее слово, все присутствующие — от могущественного султана до слуг — поднимали руки к лицу и хором, со слезами на глазах, произносили: «АМИНЬ!».       Хатим Джемиети был праздником не только для ребёнка, но и моментом величайшего триумфа его учителя. В Османской империи уважение к знаниям было возведено в абсолют. В этот день султан демонстрировал, что даже он, Повелитель мира, преклоняется перед тем, кто несёт слово Божье.       Сулейман лично накидывал на плечи учителя хилат — почётный кафтан, подбитый драгоценным соболиным мехом. Учителю вручали роскошный расшитый кошель (кесе), в котором находились сотни золотых дукатов. Валиде-султан и мать ребёнка отправляли в дом учителя подносы с редкими тканями, серебряными кувшинами и драгоценностями для его жены. Часто учителю в этот день даровали новые земельные владения или повышали его в должности (например, до кадиаскера). Самого ребёнка также осыпали подарками. Султан дарил шехзаде породистых арабских скакунов с украшенной драгоценностями сбруей, а султаншам — сундуки с уникальными ювелирными изделиями.       После официальной части и коллективной молитвы начинался грандиозный банкет — Хатим Зияфети. Главным символом стола была особая дворцовая сладость — Хатим Хельвасы. Это была изысканная халва, которую готовили в главной кондитерской дворца (Хельвахане) из лучших сортов мёда, миндаля, фисташек и шафрана.       Для знати накрывали огромные подносы с десятками видов блюд: жареными барашками, пловом с кедровыми орешками, перепёлками и шербетами со льдом, привезённым с горы Улудаг.       Но радость не ограничивалась стенами Топкапы. В честь Хатима султанского рёбенка в благотворительные кухни Стамбула (имареты) отправляли телеги с едой. Тысячи бедняков получали в этот день бесплатный плов и тушёное мясо. В казармы янычар отправляли огромные подносы с пахлавой, чтобы элитная пехота империи подсластила уста и вознесла молитвы за здоровье и мудрость наследников Османа.       Хатим Джемиети был своеобразным «духовным совершеннолетием». Для шехзаде это означало, что вскоре они начнут постигать искусство управления государством и военное дело. А для султанш — что их домашнее образование достигло вершины, и отныне они считаются благочестивыми и образованными дамами Османского двора.       Тыраш Мерасими — церемония первого официального бритья шехзаде — была строгим государственным и политическим актом. Этот ритуал знаменовал окончательный переход мальчика из женского мира гарема в суровый мужской мир государственного управления. Чаще всего он проводился, когда у юного шехзаде начинал пробиваться первый пушок на лице (в возрасте двенадцати-пятнадцати лет), незадолго до его отъезда в санджак.       В Османской империи борода была абсолютным символом независимости, суверенитета и абсолютной власти. Носить окладистую бороду имел право только сам правящий султан (и высшие религиозные деятели). Пока отец был жив и сидел на троне, ни один шехзаде — даже если ему было уже тридцать или сорок лет, даже если он был прославленным воином и управлял огромной провинцией — не имел права отпускать бороду. Наследники могли носить только усы, а отращивание бороды шехзаде приравнивалось к государственной измене, так как это был прямой визуальный вызов власти падишаха.       Следовательно, Тыраш Мерасими был не просто гигиенической процедурой. Это был ритуал визуального подтверждения покорности шехзаде своему отцу-султану.       Для проведения этой церемонии из Внешнего двора в личные покои приглашался Бербербаши — главный дворцовый цирюльник. Должность Бербербаши была одной из самых важных и доверенных в империи. Этот человек имел право прикасаться к лицу и горлу повелителя мира и его наследников острой, как лезвие меча, бритвой. Бербербаши отбирали из числа самых преданных слуг (часто немых, чтобы они не могли выдать тайн, услышанных в покоях). В момент церемонии жизнь шехзаде в буквальном смысле находилась в руках этого человека.       У Бербербаши был свой специальный инвентарь для династии: бритвы, рукоятки которые изготавливались из слоновой кости или панциря черепахи и инкрустировались рубинами. Таз для умывания и кувшин из чистого серебра или золота. Специальное мыло, которое варили во дворце из оливкового масла первого отжима с добавлением чистого мускуса и эфирного масла дамасской розы.       В день церемонии юношу в последний раз купали под присмотром старших калф в гаремном хаммаме. С этого дня ни одна женщина, кроме наложниц, не имела права видеть его без одежды или прикасаться к его лицу — уход за ним полностью переходил в руки мужчин.       Шехзаде одевали в лёгкий, но богато расшитый шёлковый халат (энтери) и накидывали на плечи специальную пештемаль — полотенце для бритья, сотканное из шёлковых нитей в Бурсе и расшитое по краям золотом. В таком виде он покидал гарем и направлялся в Хас Ода (священные личные покои султана).       В Хас Ода его уже ждали султан Сулейман, Великий визирь и Бербербаши. Присутствие султана было обязательным — он лично контролировал акт подчинения своего сына.       Шехзаде входил в покои, низко кланялся отцу и целовал край его одежды. Затем он садился на невысокий стул, инкрустированный перламутром. Бербербаши подходил к нему, почтительно целовал его плечо (прося разрешения прикоснуться) и повязывал шёлковое полотенце вокруг шеи. Помощники Бербербаши подносили золотой таз. Лицо шехзаде смачивали тёплой розовой водой. Бербербаши взбивал пену из мускусного мыла в серебряной чаше и мягко наносил её на щёки и подбородок шехзаде.       В это время в комнате воцарялась абсолютная тишина. Имам (или один из доверенных лиц) начинал тихо читать Салават (благословение пророку). Бербербаши раскрывал украшенную драгоценностями бритву и начинал плавными, отточенными движениями сбривать юношеский пушок с лица шехзаде, оставляя только линию будущих усов. Помимо лица, Бербербаши приводил в порядок волосы на голове. В османской традиции волосы под тюрбаном коротко стриглись или выбривались, но для шехзаде часто оставляли особый локон — зюлюф или перчем, который спадал сбоку.       Ни один волос члена династии не мог упасть на пол и быть выброшенным. Османы верили в магию и боялись, что если волосы или ногти шехзаде попадут в руки врагов или колдунов, на него можно будет навести порчу. Поэтому во время бритья под лицо шехзаде подставляли специальный бархатный платок. Все сбритые волоски и пушок тщательно собирались в него. После церемонии этот платок завязывали золотой нитью, а доверенный евнух относил его во внутренний двор знаковой мечети. Волосы закапывали в землю рядом с могилами святых или у стен мечети. Это делалось с символической молитвой: «Пусть разум и стопы этого шехзаде всегда будут привязаны к вере и святым местам, пусть он не сойдет с пути Ислама».       Когда бритьё заканчивалось, лицо шехзаде протирали полотенцем, смоченным в лимонной и розовой воде, чтобы успокоить кожу и придать ей аромат. После этого наступал важнейший символический момент. Бербербаши брал с бархатной подушки Мюджевхерли Айна — ручное зеркало, обратная сторона которого была усыпана бриллиантами, нефритом и изумрудами, а затем с поклоном подавал зеркало шехзаде. Юноша смотрел на своё обновлённое, чисто выбритое лицо. С этого момента он визуально считался взрослым мужчиной, но одновременно — покорным слугой своего отца-султана.       Шехзаде поднимался, снова подходил к Сулейману и целовал его руку. Падишах благословлял сына и дарил ему новый кавук (головной убор) взрослого образца, к которому прикалывался эгрет с драгоценными камнями.       Бербербаши за свою ювелирную работу получал от султана щедрейший подарок — кошель с золотыми дукатами и почётную одежду. А шехзаде, с новым статусом и гладко выбритым лицом, вечером принимал поздравления на скромном, но изысканном мужском банкете, где подавали шербеты и гранатовый сок, отмечая его вступление в ряды государственных мужей империи.       Сур-ы Хюмаюн — был, пожалуй, самым грандиозным, шумным и многогранным событием в жизни Османской империи. В отличие от закрытых, интимных ритуалов вроде бритья или начала обучения, обрезание шехзаде — это всенародный праздник демонстрации мощи, богатства и легитимности династии перед лицом всего мира.       Когда сыновья Сулеймана Великолепного проходили через этот обряд (вспомним знаменитые празднества 1530 или 1539 годов), Стамбул превращался в гигантскую сценическую площадку. Праздник планировался за месяцы и даже годы. Это было не частное дело, а государственное.       Султан рассылал приглашения королям, правителям вассальных государств и союзникам. Приезд иностранных послов на Сур-ы Хюмаюн был обязательным — они должны были уехать домой, потрясённые увиденным богатством. Специально нанятые художники и поэты готовились задокументировать каждый миг праздника. Позже эти записи превращались в иллюстрированные рукописи — Сур-наме, которые становились историческим отчётом о величии правления Сулеймана. Сердцем праздника становилась площадь Ипподром в Стамбуле. Здесь возводились грандиозные деревянные амфитеатры, украшенные бархатом, золотом и зеркалами, для султана, гарема (за решётками) и знатных гостей.       В дни перед операцией шехзаде (или сразу несколько братьев) проходили через ритуал подготовки. Шехзаде объезжал Стамбул в золочёной карете или на богато убранном коне, в парадном облачении. Его сопровождали тысячи воинов, янычар и членов гильдий. Народ осыпал его цветами и криками радости. В течение многих дней во дворец доставляли подарки от пашей и вельмож. Это были лошади, ювелирные изделия, редкие ткани или драгоценная посуда. Всё это выставлялось на всеобщее обозрение как символ того, что вся империя «кормит» и чествует будущего правителя.       Сама процедура проводилась в атмосфере строжайшей секретности, вдали от глаз толпы. Обрезание совершал не просто лекарь, а Сюннетчи-баши (главный мастер по обрезанию). Это был человек с безупречной репутацией и «лёгкой рукой». Шехзаде усаживали на специально подготовленное кресло, инкрустированное перламутром. После операции на ребёнка надевали Сюннет-лик — специальный наряд, состоящий из длинной белой рубахи, часто расшитой золотом, чтобы швы не натирали кожу. После процедуры к шехзаде приставляли лучших лекарей, которые готовили специальные мази из шафрана, розового масла и целебных трав, чтобы рана заживала быстро и без инфекций.       После того как лекари подтверждали, что шехзаде чувствует себя хорошо, начинался настоящий карнавал. Весь Стамбул, от дворца Топкапы до далёких кварталов, освещался миллионами ламп. На Босфоре устраивали грандиозные световые шоу с огненными шарами, которые сбрасывали с галер. Цеха Стамбула — булочники, сапожники, ювелиры, мясники — устраивали костюмированные шествия. Ювелиры везли на телегах макеты своих мастерских, сделанные из золота и драгоценных камней, пекари раздавали народу тысячи хлебцев, а мясники показывали свои навыки в разделывании туш.       Площадь Ипподром на несколько недель превращалась в цирк, театр и поле боя одновременно. Оркестр Мехтер (янычарские музыканты) играл непрерывно, создавая ритм праздника. Со всего мира — из Персии, Индии, Египта — прибывали канатоходцы, заклинатели змей, дрессировщики диких зверей и мастера теней. Чтобы показать боевой дух, воины устраивали показательные бои, рыцарские турниры и конные состязания (джирид). Это было напоминанием народу, что шехзаде — будущий воин и завоеватель.       Праздник обрезания султанского сына был лучшим временем для бедняков. Султан приказывал накрыть столы для тысяч людей. Всю неделю бедняки питались отборным мясом, пловом, шербетами и сладостями за счёт казны.       Существовала прекрасная традиция — вместе с шехзаде в один день обрезали сотни, а иногда и тысячи мальчиков из бедных семей Стамбула. Их одевали в праздничные наряды, дарили подарки и деньги на первое время. Султан становился для них своего рода «духовным отцом».       Когда празднества заканчивались, наступал день награждений. Султан одаривал Сюннетчи-баши, организаторов парадов и главных артистов. Шехзаде, уже оправившийся, принимал поздравления лично от всех высших сановников.       Сур-ы Хюмаюн был мощным идеологическим инструментом. Он связывал династию и народ, показывая, что жизнь шехзаде — это жизнь всей Империи. Это было время, когда жёсткий османский протокол на мгновение отступал, уступая место безудержной радости, музыке и ощущению того, что у османов есть достойное будущее. После этого праздника шехзаде официально считался «мужем», переходя на следующую ступень своего обучения и подготовки к власти.       Лала Тайини — было поворотным моментом в жизни каждого шехзаде. Лала (в переводе с персидского — «опекун», «дядька», исторический преемник сельджукских атабеков) был не просто учителем, а опытным государственным деятелем, пашой или полководцем, который становился для шехзаде вторым отцом, главным советником и, по сути, его личным министром. От мудрости и преданности лалы зависели шансы шехзаде взойти на трон, а зачастую и сама его жизнь.       Церемония назначения Лалы обычно проводилась, когда шехзаде достигал возраста десяти-четарнадцати лет, незадолго до того, как его отправляли управлять провинцией (санджаком).       Выбор лалы был делом государственным. Сулейман Великолепный обсуждал кандидатуры лично с Великим визирем. На эту должность выбирали человека выдающегося ума, с безупречной военной и административной репутацией (чаще всего из числа опытных бейлербеев).       Для матери шехзаде этот выбор был источником колоссального стресса. С момента назначения лалы султанша или хасеки должна была делить влияние на сына с посторонним мужчиной. Через своих доверенных евнухов она собирала всю возможную информацию о будущем лале, пытаясь понять: будет ли он предан её сыну, или же он тайный шпион Великого визиря и других претендентов на трон?       В отличие от праздников обрезания или чтения Корана, которые проходили в гареме или школьных павильонах под пение и звон монет, церемония вручения шехзаде лале была строгой, военизированной и сугубо политической. Она символизировала отрыв мальчика от материнской юбки.       Церемония проходила в самом сердце государственной власти Топкапы — в Арз Одасы (зале аудиенций), расположенном сразу за Вратами Блаженства (в третьем дворе). В зал допускался лишь узкий круг лиц: сам Сулейман, Великий визирь, кандидатура на должность лалы и юный шехзаде. Сулейман восседал на троне, украшенном драгоценными коврами и подушками, расшитыми жемчугом. В этот день он был облачён в строгий, но величественный кафтан тёмных тонов, подчёркивающий серьёзность момента.       Шехзаде входил в зал первым. Он был одет как взрослый государственный муж: парчовый кафтан, тюрбан по форме, положенной наследнику, и кинжал на поясе. Он подходил к отцу, целовал подол его кафтана и вставал справа от трона, скрестив руки на груди в знак покорности (эдеп). Затем стража впускала будущего лалу. Тот, не смея поднять глаз на падишаха, приближался к трону, падал ниц и целовал землю (или край султанского ковра). Далее следовал официальный ритуал поручения. Сулейман произносил слова, которые являлись высшей формой доверия в Османской империи. В турецкой культуре до сих пор жива поговорка, берущая начало из подобных ритуалов:

«Eti senin, kemiği benim»

(Его плоть — твоя, кости — мои).

      Суть султанской речи сводилась к следующему:

«Я вверяю тебе самое ценное — кровь династии, моего шехзаде. Отныне ты — его разум, его щит и его меч. Ты будешь учить его справедливости, законам государства и военному искусству. Если он оступится — это будет твоя вина. Если он прославит государство — это будет твоя заслуга».

      После слов падишаха лала должен был принести торжественную клятву. Это был юридический и религиозный акт. Лала клялся на Коране в абсолютной верности:       Падишаху: Что он не позволит шехзаде поднять бунт против отца и будет докладывать султану обо всех делах в санджаке.       Шехзаде: Что он будет защищать наследника ценой собственной жизни, воспитывать его в духе ислама и османских законов (канунов).       После клятвы юный шехзаде подходил к своему новому наставнику. И здесь происходил важный символический жест: шехзаде целовал руку лале (в знак признания его старшинства и статуса учителя), а лала в ответ почтительно целовал край одежды шехзаде (в знак признания его царской крови и статуса своего господина). Это двойное уважение составляло фундамент их будущих отношений.       Чтобы закрепить назначение юридически и публично, Сулейман отдавал приказ облачить лалу в почётный кафтан, подбитый дорогим мехом (обычно соболем или рысью). Облачение в хилат перед лицом султана означало, что человек официально вступил в высшую государственную должность.       Кроме того, Сулейманом вручались символы власти: инкрустированный драгоценными камнями меч, который лала должен был использовать для защиты шехзаде. Бунчуки (древки с конскими хвостами), которые будут нести впереди процессии шехзаде, когда он отправится в свою провинцию. Количество тугов соответствовало статусу бейлербея.       После официальной аудиенции у султана церемония перемещалась во Внешний двор. С этого дня лала начинал формировать «Малый двор» для своего подопечного. Лала лично отбирал штат служащих, которые отправятся с шехзаде в провинцию: нишанджи (секретарь, ведущий переписку), дефтердар (казначей, заведующий финансами шехзаде), чавушбаши (начальник охраны), личные лекари и астрологи.       Все эти люди приносили клятву лале, а через него — шехзаде. По сути, лала собирал миниатюрную копию султанского Дивана (правительства), чтобы шехзаде в провинции учился управлять государством на практике.       Церемония Лала Тайини была точкой невозврата. С этого дня шехзаде выходил из тени гарема и женского влияния. Теперь его жизнь, политическое образование и шансы на выживание в жестокой династической борьбе полностью находились в мозолистых руках его лалы. И история знает немало примеров (как в случае с шехзаде Мустафой или шехзаде Баязидом), когда советы лалы могли вознести шехзаде к вершинам власти или привести его к гибели.       Байрам Алайы — церемония торжественного намаза. Шехзаде участвовали в этом грандиозном, публичном военно-религиозном параде вместе с султаном. Султанши же (дочери и сёстры султана, а также хасеки и валиде) молились в строжайшем уединении внутри гарема или за невидимыми глазу резными решётками императорской ложи.       День торжественного намаза начинался задолго до первых лучей солнца, когда над Босфором ещё стояла ночная прохлада. Дворец тогда просыпался под тихие звуки молитв. И шехзаде, и султанши совершали полное омовение (гусль) в своих роскошных хаммамах. Воду для членов династии традиционно настаивали на розовых лепестках и листьях мирта.       Османы были одержимы запахами. Поэтому тела шехзаде и султанш умащивали чистейшим маслом уда (оуд), амброй и мускусом. Считалось, что на праздничный намаз человек должен являться «благоухающим, подобно райскому саду».       Байрамлык называлась специальная праздничная одежда, которую шили раз в год исключительно для этого дня. Шехзаде надевали кафтаны из тяжёлой золотой парчи (серáсер) или атласа ослепительно белого или изумрудного цвета (цвета ислама). На голову водружался парадный тюрбан, украшенный огромным изумрудным или бриллиантовым эгретом.       Султанши облачались в платья из тончайшего шёлка (бюрюмджюк) и бархата, расшитые жемчугом. Поскольку они молились дома, их наряды могли быть ещё более открытыми и изящными, но на время самого намаза они обязательно покрывали голову длинными шёлковыми платками — намазлык.       Пока в гареме женщины готовились к своей молитве, у Врат Блаженства выстраивалась мужская часть империи. Выход султана Сулеймана и его сыновей на праздничный намаз в мечеть (Святую Софию или Сулеймание) был главным политическим шоу года. Шехзаде, достигшие отрочества, ехали верхом на великолепных арабских скакунах. Сёдла и сбруя коней были усыпаны золотыми бляхами, бирюзой и рубинами. По правую руку от каждого шехзаде пешком шёл его личный лала, а вокруг плотным кольцом стояли личные гвардейцы-солаки.       Протокол был незыблем. Впереди процессии шли визири, затем Великий визирь. За ним ехали шехзаде — строго по старшинству. Замыкал шествие сам султан Сулейман. Улицы от Топкапы до мечети были оцеплены янычарами. Тысячи жителей Стамбула стояли на крышах и мостовых. Для шехзаде это был экзамен: они должны были сидеть в седле идеально ровно, смотреть прямо перед собой и величественно, но сдержанно приветствовать подданных, демонстрируя стать будущих правителей.       Когда процессия прибывала к мечети, султан и шехзаде не входили через общие двери. Для них существовал отдельный охраняемый вход, ведший в Хюнкар Махфили — Императорскую ложу. Она представляла собой возвышающуюся над общим залом платформу, отделённую от остальной мечети резными золочёными деревянными решётками. Это делалось в целях безопасности (чтобы защитить султана и наследников от возможных покушений во время земных поклонов) и для сохранения сакральной дистанции между династией и подданными.       Внутри ложи расстилались шёлковые ковры, вытканные в дворцовых мастерских Хереке. Султан становился впереди. Шехзаде выстраивались ровно за его спиной — опять же, строго по старшинству. Позади шехзаде стоял главный чёрный евнух и оруженосец султана.       После совершения ракаатов праздничного намаза имам поднимался на минбар и читал Хутбу. Кульминацией проповеди было поминание имени правящего султана и молитва за здоровье его благословенных наследников — шехзаде. В этот момент все присутствующие в мечети оборачивались в сторону султанской ложи, хотя видели лишь неясные силуэты за решёткой.       Пока мужчины демонстрировали мощь государства в мечети, в гареме разворачивалось совсем другое, тихое и мистическое действо. Султанши, хасеки и валиде собирались в самом величественном зале женской половины — Хюнкар Софасы (султанском зале).       Женщины не могли совершать коллективный праздничный намаз без имама-мужчины. Для этого во дворец приглашался глубоко уважаемый, пожилой и слепой (или специально подобранный благочестивый) имам гарема. Он никогда не видел султанш. Между ним и молящимися женщинами натягивалась тяжёлая, плотная занавесь из парчи или бархата. Имам стоял перед этой завесой спиной к женщинам, лицом к Мекке, и громко произносил слова молитвы.       Женщины выстраивались рядами (саф) за завесой. В первом ряду стояла валиде-султан. Рядом с ней — хасеки. Чуть позади — взрослые султанши. За ними шли младшие, затем калфы и наложницы.       Султанши совершали те же поклоны и читали те же дуа, что и мужчины в мечети, но в зале царила атмосфера глубокого женского уединения, наполненная ароматом сгорающего в курильницах ладана.       Сразу после окончания намаза наступал самый важный протокольный момент праздника — Муаяде или взаимные поздравления. Султан возвращался в Топкапы и восседал на огромном золотом троне, который выносили в Третий двор или в Тронный зал. Шехзаде первыми подходили к отцу. Юный шехзаде преклонял колено, почтительно целовал руку Сулеймана и прикладывал её ко лбу. Султан в ответ целовал сына в голову или в щёку и вручал ему Байрам Бахшиши — праздничный кошель с золотыми монетами новой чеканки и ценный подарок (например, украшенный сапфирами кинжал).       В гареме происходило зеркальное действие. Валиде-султан садилась на свой гаремный диван. Султанши по очереди подходили к матери/бабушке и целовали её руку, получая благословение. Позже Сулейман переходил на женскую половину дворца. Это был редкий момент, когда падишах официально поздравлял своих дочерей и жён. Султаша целовала руку отцу, а Сулейман осыпал своих дочерей невероятными ювелирными дарами — тиарами, браслетами и целыми сундуками с редкими тканями, присланными из Бурсы и Венеции.       Торжественный намаз запускал трёхдневный марафон щедрости. По приказу султана и от имени шехзаде и султанш. В гареме калфы разбрасывали пригоршнями мелкие серебряные монеты для младших служанок. Султанши отправляли огромные тюки с тканями и сладостями в подарок жёнам визирей и бедным женщинам Стамбула. Шехзаде выделяли личные средства на закупку мяса для янычарских казарм и сиротских приютов.       Торжественный намаз в Османском доме был идеальным часовым механизмом: он не просто очищал душу, он заново утверждал строгую имперскую иерархию, где каждый — от старшего шехзаде на горячем скакуне до юной султанши за гаремной ширмой — знал своё священное место в великой империи.       Санджага Чыкма Мерасими — это церемония отбытия шехзаде в санджак. Вручение меча в ней было центральным элементом, но клятву шехзаде приносил только одному человеку — своему отцу-султану.       Отъезд в санджак (провинцию) происходил, когда шехзаде достигал возраста четырнадцати-семнадцати лет. С этого момента он становился санджак-беем — полноправным губернатором. Меч, который ему вручали, не был символом абсолютной мощи (как меч Османа при коронации). Это был символ исполнительной и судебной власти, делегированной султаном. Меч означал право шехзаде вершить суд, наказывать преступников и командовать местным ополчением от имени своего отца.       Сама церемония вручения меча была закрытой и проходила в Третьем дворе дворца Топкапы. В назначенное утро шехзаде в сопровождении своего лалы подходил к дверям Зала Аудиенций. Внутри на золотом троне, усыпанном подушками с жемчугом, восседал султан. Рядом стояли лишь Великий визирь и несколько доверенных пашей.       Шехзаде входил в зал, не поднимая глаз на отца. Он опускался на колени, целовал край султанского ковра, а затем подол кафтана падишаха. Здесь шехзаде клялся в верности государству, законам Ислама и, главное, клялся никогда не поднимать бунт против отца. Затем султан отдавал безмолвный приказ. Слуги накидывали на плечи шехзаде почётный кафтан — хилат, подбитый соболем. Облачение в этот кафтан перед лицом султана означало официальное вступление в должность санджак-бея.       Султан лично (или через Великого визиря) брал богато украшенный османский меч (кылыч) и пристёгивал его к поясу сына. Султан произносил напутствие, смысл которого сводился к тому, чтобы меч обнажался только ради справедливости и защиты подданных, а не ради угнетения.       Шехзаде также вручались символы военного командования — туги. Это были древки, увенчанные конскими хвостами. Поскольку шехзаде приравнивался по статусу к бейлербею (генерал-губернатору), ему обычно даровали два или три туга. Вместе с мечом шехзаде получал от султана свой собственный двор — миниатюрную копию стамбульского правительства.       Только после закрытой церемонии в Зале Аудиенций начиналась публичная часть, которую видел народ. Шехзаде, облачённый в новый хилат, с подаренным мечом на поясе, выходил через Врата Приветствия (Баб-ус-Селям). Ему подводили роскошного арабского скакуна, седло которого было расшито золотом — это также был прощальный подарок отца. Начинался Алай (торжественная процессия). Впереди процессии стражники высоко несли подаренные туги (бунчуки), чтобы все видели статус шехзаде. Наследник ехал верхом, окружённый личной гвардией.       Янычары действительно выстраивались вдоль улиц от дворца Топкапы до городских ворот, чтобы проводить наследника. Но они не кричали присяг и не стучали мечами. Они стояли в почтительном молчании, скрестив руки на груди, или кланялись, отдавая дань уважения сыну правящего султана. Толпа горожан могла выкрикивать благословения: «Пусть твой путь будет открыт, шехзаде!».       Процессия покидала Стамбул, направляясь в сторону Ускюдара (если путь лежал в анатолийские санджаки, такие как Маниса, Амасья или Конья) или к воротам Эдирне (если шехзаде направлялся в европейскую часть).       Этот день был переломным. Вручив сыну меч и отправив его из столицы, султан делал его правителем. Но одновременно с этим меч на поясе шехзаде превращал его в мишень для родных братьев — ведь теперь началась официальная гонка за трон, и выжить в ней должен был только один.       Браки османских султанш (дочерей и сестёр падишаха) были не историями о романтической любви, а важнейшими государственными проектами. В эпоху Сулеймана Великолепного эти свадьбы превратились в инструмент высшей политики: с их помощью султан привязывал к себе самых талантливых и амбициозных визирей, делая их членами Династии.       Человек, удостоившийся чести стать зятем султана, получал титул «Дамат». Но за невероятную власть и богатство приходилось платить абсолютным подчинением жене. В отличие от обычных исламских семей того времени, в браке султанши главой семьи была женщина.       Султанш никогда не выдавали замуж за иностранных принцев. Османы считали себя выше любой другой династии мира, и отдать свою кровь «неверному» (или даже мусульманскому правителю другой страны, как это делали раньше) в эпоху Сулеймана считалось недопустимым. Женихами становились выпускники дворцовой школы Эндерун, блестящие полководцы и визири Дивана.       Если выбранный султаном визирь (например, Рустем-паша или Лютфи-паша) уже был женат и имел детей, он был обязан немедленно развестись со своей женой. Брак с султаншей не терпел многожёнства. Супруг дочери падишаха мог иметь только одну жену — её. Наложницы для него также находились под строжайшим запретом.       Когда султан принимал решение о браке, во дворец жениха (или в его шатёр, если он был в походе) отправлялся гонец с официальным указом. Отказаться было можно, но редко кто не хотел брать в жёны султаншу и становится частью Династии.       Начинался обмен (бохча) — роскошными подарочными узлами. Дамат отправлял в гарем сундуки с драгоценностями (ожерелья из жемчуга, перстни с рубинами), соболиными мехами, рулонами редчайшего китайского шёлка, золотыми зеркалами и шкатулками с мускусом. Султанша отправляла ответные дары: расшитые золотом кафтаны, усыпанные алмазами кинжалы, породистых арабских скакунов в драгоценной сбруе и расшитые её собственными руками носовые платки, что считалось знаком особого расположения.       Сама процедура исламского бракосочетания (никах) проходила совершенно не так, как мы привыкли видеть в кино. Ни жених, ни невеста на ней не присутствовали. Никах заключался во дворце Топкапы в присутствии шейх-уль-ислама. Жениха представлял его доверенный визирь, а невесту-султаншу — кызляр-ага (главный чёрный евнух).       Во время никаха публично оглашалась сумма мехира — колоссального денежного обеспечения, которое жених обязан был выплатить султанше в случае развода или своей смерти. Эти суммы исчислялись сотнями тысяч золотых дукатов. После подписания документов пара считалась законными мужем и женой перед Аллахом, но до реальной встречи оставались ещё недели грандиозных празднеств.       Свадьбы дочерей и сестёр Сулеймана отмечались на государственном уровне. Этот фестиваль назывался Сур-ы Хюмаюн, который мог длиться от десяти до пятнадцати дней.       Главной ареной становилась площадь Ипподрома (Атмейданы). Для народа выстраивались трибуны. Днями напролёт выступали акробаты, канатоходцы, жонглёры, борцы-пехлеваны и кукольники (театр теней Карагёз). Султан устраивал грандиозные пиры для янычар, сипахов и простых горожан. Сотни баранов жарились на вертелах, рекой лился сладкий шербет и раздавался медовый плов. В дни фестиваля султан раздавал новые должности, повышал жалованье солдатам и амнистировал мелких преступников.       Приданое султанши было физическим воплощением мощи Османской империи. За несколько дней до переезда невесты её приданое торжественно провозили по улицам Стамбула, чтобы народ мог оценить богатство Династии. Обычно везли сотни ковров ручной работы, серебряную и золотую посуду, инкрустированную перламутром мебель, бесчисленные сундуки с платьями и постельным бельём, расшитым золотыми нитями. Среди приданого всегда были «деревья» (нахыл) — огромные конусообразные конструкции высотой до десяти-пятнадцати метров, украшенные восковыми фигурами, фруктами, серебряными нитями и золотой фольгой. Их несли десятки людей. Они символизировали древо жизни и плодовитость невесты.       Кульминация наступала, когда султаншу в плотно закрытом паланкине (гелин алайы) перевозили из Топкапы в её новый дворец, который тоже был подарком султана. Встреча жениха и невесты в первую брачную ночь была самым интимным, но в то же время самым строго регламентированным моментом. Дамат входил в спальню не как господин, а как покорный слуга своей жены.       Султанша сидела на роскошном ложе в центре комнаты, одетая в красное или пурпурное платье, её лицо было скрыто плотной фатой, расшитой золотом и жемчугом. Дамат входил в комнату, оставлял верхний кафтан у порога и совершал двукратный благодарственный намаз в углу комнаты. Закончив молитву, жених не имел права заговорить первым. Он на коленях или низко склонившись подходил к султанше, не поднимая глаз, и целовал подол её платья. Только после этого она могла позволить ему встать.       Чтобы султанша откинула фату и показала своё лицо, дамат должен был преподнести ей особый, баснословно дорогой подарок — Йюз Гёрюмлюгю (плата за то, чтобы увидеть лицо). Обычно это был уникальный алмазный перстень или колье. Если султанша принимала подарок, она позволяла откинуть фату.       Служанки вносили поднос с лёгкой едой (обычно это был голубиный бульон или сладости). По традиции, жених и невеста должны были разделить эту пищу, чтобы в их доме всегда был достаток и согласие. Только после этого слуги покидали покои.       Даже после свадьбы дамат не мог войти в покои своей жены-султанши без её разрешения. Когда он хотел её увидеть, он посылал евнуха с просьбой принять его. Если султанша была не в настроении, она могла легко отказать. Развестись с ней он не имел права (это право было только у неё или у падишаха).       Если дамат впадал в немилость у султана и лишался головы (как это часто бывало с великими визирями), султанша возвращалась в Топкапы или Старый дворец вместе со всем своим имуществом, выжидала положенный срок траура (идда) и падишах начинал искать для неё нового кандидата, запуская этот грандиозный механизм заново.       Настоящее таинство подготовки невесты-султанши проходило за высокими стенами дворца, в сугубо женском обществе. Это были древние, пропитанные символизмом и мистикой ритуалы: от ритуального очищения водой до «кровавых» слёз хны.       За несколько дней до свадьбы в главном хаммаме гарема (или Старого дворца) устраивался Гелин Хамамы — роскошный девичник, который длился с раннего утра до позднего вечера. Хаммам на этот день закрывался для всех, кроме приглашённых гостей: наложниц, калф, жён визирей и членов династии.       Султанша не пользовалась обычными вещами. Её обёртывали в шёлковые пештемали (банные полотенца), расшитые золотыми и серебряными нитями. На ноги она надевала налын (банные сабо) на высокой деревянной платформе, инкрустированные перламутром, панцирем черепахи и серебром, чтобы не обжечь ноги о горячий мрамор.       Воду на плечи невесты лили из тяжёлых серебряных и золотых чаш тас. Мыло изготавливали специально для неё в дворцовых мыловарнях — с добавлением чистого мускуса, амбры и розового масла. Ритуал мытья символизировал полное духовное и физическое очищение перед вступлением в новую жизнь.       Прямо в помещениях хаммама (в предбанниках с комфортной температурой) накрывались низкие столики. Женщины ели долму, холодные шербеты со льдом, фрукты и лукум. Выступали приглашённые из города музыкантши и танцовщицы (мужчинам вход был категорически запрещён).       В завершение омовения валиде-султан или казначей гарема бросали горсти мелких серебряных монет прямо на мокрый мраморный пол — наложницы со смехом бросались их собирать. Считалось, что эти монеты приносят удачу в любви.       За день до того, как покинуть дворец, проводилась Ночь Хны — самый эмоциональный, мистический и древний ритуал. В тюркской традиции хна (кына) — это символ посвящения. Хной метили жертвенного барашка перед закланием, хной красили волосы юношам, уходящим на войну (посвящение родине), и хной красили руки невесте (посвящение мужу и новой семье).       Для султанши этот обряд проходил в самых просторных покоях гарема. Невеста выходила к гостям в роскошном платье (в ту эпоху чаще всего шили из тяжёлого красного или фиолетового шёлка атлас или кемха). Её лицо было полностью скрыто плотной красной фатой — дуваком. Красный цвет в этот вечер выполнял функцию оберега от сглаза, так как считалось, что невеста накануне свадьбы особенно уязвима для злых духов.       Султаншу усаживали в центре комнаты на подушки. Девушки из гарема с зажжёнными свечами, расставленными на медных подносах с хной, начинали водить вокруг неё хоровод. Они пели особые грустные песни — агыт. Цель этих песен была одна — заставить султаншу заплакать. Слёзы невесты в Ночь Хны считались гарантией её улыбок в замужестве. Если невеста не плакала, это считалось плохой приметой.       Когда приходило время наносить хну, султанша плотно сжимала ладони в кулаки. Женщина, руководившая обрядом (чаще всего старшая родственница или сама валиде), говорила: «Невеста не открывает руку!». Тогда на сжатый кулак клали крупную золотую монету (алтын). Только получив этот дар, султанша разжимала ладонь.       Хну, замешанную на розовой воде, густо наносили на центры ладоней султанши, кончики её пальцев, а также на стопы. Монету вминали прямо в хну на ладони. Затем руки оборачивали красным шёлком и надевали специальные рукавички, чтобы рисунок закрепился до утра.       На следующее утро, когда хну смывали (оставляя яркие красно-оранжевые узоры, считавшиеся признаком невероятной красоты и статуса), наступало время покидать родной дворец.       Султаншу наряжали в свадебное платье. Османские свадебные наряды XVI века не были белыми — белый цвет был цветом траура (савана). Свадебные платья султанш были яркими: гранатовыми, изумрудными, золотыми, щедро расшитыми драгоценными камнями. На голову надевали хотоз — высокую диадему, усыпанную рубинами и бриллиантами, от которой спускались нити жемчуга.       Перед тем как выйти к карете (тому самому параду Чейиз Алайы, о котором мы говорили ранее, происходил самый интимный семейный ритуал: в покои входил отец-султан или, если отца не было в живых, старший брат-наследник. Он приносил специальный красный или расшитый золотом пояс. Читая молитвы, султан трижды обвязывал этот пояс вокруг талии своей дочери или сестры и завязывал на узел. Это символизировало её чистоту, а также переход из-под защиты отца под защиту мужа. Затем валиде-султан и падишах читали над девушкой молитву. Султанша целовала им руки в знак глубочайшего уважения и прощания с детством.       Только после этих скрытых от посторонних глаз слёз, благовоний, золотых монет в хне и отцовских молитв султанша садилась в закрытый тахтыреван. Ворота гарема открывались, и она выезжала в город, превращаясь из дочери в могущественную жену дамата, перед которой вечером её муж склонит голову, целуя подол её платья.       Дженазе Мерасими — был моментом, когда пересекались две противоположные концепции: абсолютное, почти космическое величие земного владыки и строгая исламская догма о том, что перед Аллахом все равны, и человек возвращается в землю нагим и нищим.       В эпоху Сулеймана Великолепного и его преемников этот ритуал подчинялся строжайшему, до секунд выверенному регламенту. Похороны султана отличались от похорон простых смертных, но не роскошью гроба (ислам запрещает хоронить в пышных гробах), а масштабом государственной драмы, тайной дипломатией и строгой символикой скорби.       Первая и самая шокирующая деталь османского протокола: смерть султана почти никогда не объявляли сразу. Если падишах умирал в военном походе (как сам Сулейман в 1566 году под Сигетваром) или в момент, когда наследник находился далеко в санджаке, государство замирало в смертельно опасном ожидании. Объявить о смерти до прибытия нового правителя означало спровоцировать бунт янычар и хаос. Чтобы тело не разлагалось на жаре во время многонедельного пути до столицы, придворные лекари проводили ритуал тахнита. Из тела извлекались внутренние органы и сердце.       Органы Сулеймана Великолепного были тайно захоронены прямо под его походным шатром в Венгрии (позже там построили небольшое тюрбе). Ложе, где лежали органы, засыпали благовониями и землей.       Полость тела промывали розовой водой, уксусом и вином, а затем заполняли амброй, мускусом, камфорой и сухими ароматными травами. Тело зашивали и оборачивали полотнами, пропитанными воском. Известны случаи, когда мёртвого султана сажали в кресло у окна шатра, а за его спиной стоял слуга, шевеливший рукава его кафтана, чтобы армия думала, будто падишах жив, но просто приболел.       Когда тело султана доставляли во дворец Топкапы (или если он умирал в столице), тайна снималась, и начинался религиозный протокол. Тело переносили в специальное помещение при дворцовой мечети или в Покои Священных Реликвий (Хырка-и Шариф).       Ритуал омывания покойного правителя проводили не простые слуги. Этим занимался шейх-уль-ислам (верховный муфтий), либо главный имам дворца Топкапы в присутствии главного лекаря (Хекимбаши) и нескольких доверенных лиц.       Согласно законам шариата, султана нельзя было хоронить в его шёлковых кафтанах и с золотыми перстнями. Его заворачивали в кефен — куски простой, некрашеной белой хлопковой или льняной ткани. Единственной уступкой статусу было то, что ткань для савана султана была высочайшего качества, и её часто окропляли водой из священного источника Замзам в Мекке.       Кульминация придворной скорби наступала в момент, когда тело выносили из Третьего двора (личных покоев) во Второй двор (Диван Мейданы), где собиралось всё руководство империи и армия.       Процесс прощания во дворе Топкапы проходил по строгой схеме. Тело, уложенное в простой деревянный короб (табут), выносили через Ворота Блаженства и устанавливали на специальный каменный постамент — Мусалла ташы. Табут сверху накрывали чёрным или зелёным покрывалом, на которое золотыми нитями были нанесены аяты из Корана. На изголовье гроба водружали личный тюрбан (каук) султана с драгоценным эгретом — символ того, чьё тело лежит перед людьми.       Шейх-уль-Ислам поворачивался к выстроившимся рядами визирям, пашам и янычарам и трижды громко спрашивал: «Каким вы знали нашего Падишаха?». Вся площадь в один голос отвечала: «Мы знали его праведным и справедливым!». Затем муфтий спрашивал: «Прощаете ли вы ему свои права (права подданных перед правителем)?». Армия отвечала: «Прощаем!». Это был важнейший духовный юридический акт империи.       Там же, во дворе, совершался заупокойный намаз. В отличие от обычного намаза, в дженазе-намазе нет земных поклонов (сажда) — молящиеся всё время стоят на ногах в знак скорби и уважения к покойному.       После намаза табут поднимали на плечи. Нести гроб султана имели право только высшие чиновники: Великий визирь, визири Дивана и высшие духовные лица (улемы). Янычарам нести гроб падишаха не разрешалось — они выстраивались живым коридором вдоль улиц.       Громкий плач, крики, разрывание одежд и посыпание головы пеплом были строго запрещены суннитским исламом. Скорбь выражалась визуально и безмолвно. Визири и паши снимали свои роскошные верхние кафтаны, шли в простых одеждах, а свои огромные парадные тюрбаны надевали задом наперёд или слегка набок (першан). Это символизировало, что мир перевернулся, и порядок нарушен.       Впереди процессии вели любимых коней покойного султана. Их сёдла были перевёрнуты поммелем (лукой) вниз, а стремёна подвязаны крест-накрест. Головы лошадей покрывали тёмными платками.       Позади процессии шли слуги, которые везли мешки с серебряными монетами. Их горстями бросали в толпу горожан, пришедших проститься с правителем. Это делалось для того, чтобы бедняки молились за душу усопшего.       Процессия двигалась к месту вечного упокоения. Султанов никогда не хоронили на общих кладбищах. Для них возводились монументальные гробницы — Тюрбе, обычно во дворе великих мечетей, которые они сами построили (Сулейман похоронен в тюрбе во дворе мечети Сулеймание). Из табута тело извлекали. Внутри тюрбе выкапывалась глубокая могила. Тело укладывали на правый бок, лицом к Мекке (Кыбле). Сверху могилу закрывали деревянными досками, чтобы земля не давила прямо на саван, и засыпали грунтом. Над реальной могилой, уже на уровне пола тюрбе, возводился массивный деревянный или мраморный саркофаг — сандука. Он выполнял декоративную функцию. Его накрывали сукном, а на изголовье снова ставили тюрбан султана.       Сразу после погребения в тюрбе назначались хафизы (люди, знающие Коран наизусть). Группа из нескольких десятков хафизов сменяла друг друга каждые несколько часов. Их обязанностью было читать Коран над могилой султана двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без остановки веками. За это они получали пожизненное жалованье из вакфа (благотворительного фонда) покойного султана.       Дженазе Мерасими завершал земной путь человека, который при жизни обладал абсолютной властью над миллионами судеб. Возвращение к простому белому савану и сырой земле напоминало всем присутствующим: империи приходят и уходят, а вечным остается только Всевышний.