Да здравствуй Армия!

Фронт встреил их не громом парадов, а глухим, утробным гулом артиллерии, который, казалось, шел из самой земли. «Цитадель» перебросили на восточный участок — туда, где линия обороны трещала по швам, а карты перекраивались каждые сутки. Это была война на истощение. Джуд помнил их первый бой до мельчайших деталей. Помнил, как дрожали колени, когда он бежал за Райнером к укрытию. Помнил свист пуль — мерзкий, тонкий звук, от которого его заячьи уши инстинктивно прижимались к голове. Помнил, как первый раз выстрелил из автомата и чуть не выронил его от отдачи — подкачанное тело справилось, но ладони потом тряслись еще час. И помнил, как после боя его вывернуло в кустах — не от страха, а от запаха. Запаха крови, пороха и смерти. Слишком резкого для его чувствительного носа. Прошло три месяца. Три месяца, которые превратили тихого домашнего зайца в нечто иное. Джуд больше не вздрагивал от каждого выстрела. Его фиолетовые глаза, когда-то мечтательно смотревшие на небо, теперь сканировали пространство с холодной цепкостью. Он научился стрелять, научился двигаться в группе, научился падать в грязь и не думать о том, что грязь эта замешана на чужой крови. Он всё еще ненавидел мясо и тайком выменивал свои мясные пайки на галеты и овощные концентраты у товарищей. Он всё еще прятал ингалятор в нагрудном кармане, но приступы случались реже — будто сама война выжгла в нем часть слабости, заменив ее выносливостью отчаяния. Отряд изменился тоже. Три месяца боев спрессовали их в единый организм. Хищники, когда-то грызшиеся за внимание зайца, теперь стали его щитом. Не по приказу — по инстинкту. Потому что на войне быстро понимаешь, кто чего стоит. А стоил Джуд многого. Он оказался отличным наблюдателем. Его уши улавливали малейшие шорохи, глаза подмечали детали, которые хищники пропускали. Он предупреждал о засадах, о минах-растяжках, о тихом подкрадывании вражеских диверсантов. Однажды ночью он разбудил лагерь за три минуты до минометного обстрела — просто почувствовал изменение в ветре. С тех пор его слушали. — Если заяц говорит «бежим» — мы бежим, — угрюмо пошутил однажды медведь, и никто не засмеялся, потому что это была правда. Райнер не отходил от него ни на шаг. Шакал стал его тенью в самом прямом смысле. Он спал рядом, ел рядом, ходил в разведку только с ним. Между ними установилась странная, молчаливая близость — без лишних слов, без прикосновений, но с абсолютным пониманием. Однажды, когда Джуда контузило близким разрывом, Райнер тащил его на себе три километра под обстрелом, рыча и скаля зубы на каждого, кто пытался помочь. Он никому не доверял своего зайца. Шарпнесс изменился сильнее всех. На фронте генерал сбросил маску ледяного командира. Он всё еще был жестким, требовательным, но теперь бойцы видели: он не прячется за спины. Он идет впереди. И он помнит обещание, данное отцу Джуда. Он не говорил об этом прямо, но его поступки были громче слов. Он лично проверял, есть ли у Джуда лекарства. Следил, чтобы зайцу не доставались ночные дежурства в холод — знал про его слабые легкие. А когда фронтовые повара пытались накормить Джуда общей похлебкой с мясом, генерал рявкнул так, что повара побелели: «Ему отдельный котел! Овощи! Фрукты! Что непонятного?!» Джуд видел это. Он не говорил «спасибо» — слова были не нужны. Но иногда, глядя на усталого генерала, склонившегося над картой в свете керосиновой лампы, он ловил себя на странном чувстве. Что-то среднее между благодарностью и... чем-то еще. Чем-то, о чем он запрещал себе думать. «Запах перемен» Беда пришла не с фронта. Беда пришла изнутри. Первый тревожный звоночек прозвенел, когда Джуд проснулся посреди ночи от странного ощущения. Тело ломило. Кожа стала слишком чувствительной — даже грубая ткань формы казалась наждачной бумагой. Во рту пересохло, а сердце билось быстрее обычного. Он сел на койке и прижал ладонь ко лбу. Жара не было. Но что-то менялось. Что-то глубокое, древнее, животное. — Нет, — прошептал он в темноту. — Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Он знал, что это. Вторая течка. В мире гибридов первый цикл был лишь разминкой, пробой гормональной системы. Второй — настоящим испытанием. Более сильным. Более долгим. Более опасным. И если первая течка Джуда прошла в относительно безопасном лагере, под присмотром, то эта грозила разразиться здесь — в грязи, в холоде, в двух километрах от вражеских позиций. Утром он пошел к медикам. Те взяли анализы, проверили гормональный фон и вынесли вердикт, которого Джуд боялся больше всего: — Две недели. Может, десять дней. Фон резко растет. Ты входишь в активную фазу, рядовой Лоу. Джуд сидел на койке медпункта и смотрел на свои руки. Они не дрожали. И это было странно. — Можно это... подавить? Лекарствами? — спросил он, хотя знал ответ. — Блокаторы течки существуют, но они для экстренных случаев. У них куча побочек: отказ почек, потеря слуха, остановка сердца. На фронте я тебе их не дам, даже не проси. — Тогда что делать? Медик, пожилой гибрид-барсук с усталыми глазами, вздохнул: — Готовиться. И молиться, чтобы твой отряд был готов тоже. Потому что, сынок, когда у тебя начнется, ты станешь... скажем так, очень заметным. Твой запах будет слышен за километр. А тут вокруг хищники. И у них у самих скоро гон. Слухи разносятся быстро. К вечеру весь отряд знал. Первым пришел Райнер. Он сел напротив Джуда, долго молчал, потом спросил напрямую: — Сколько у нас времени? — Полторы недели. Может, две. — Я буду рядом. Всё время. — Райнер, послушай... — Джуд пытался подобрать слова. — Это не как в лагере. Это будет сильнее. Ты можешь не справиться. Инстинкты... Шакал вскинул голову, и в его желтых глазах мелькнуло что-то опасное. — Мой инстинкт говорит мне защищать тебя. И я буду его слушать. Я не трону тебя, Джуд. Никогда. Даже если буду сходить с ума от твоего запаха, я не трону. Клянусь. Джуд посмотрел на него долгим взглядом, и что-то в груди болезненно сжалось. — Спасибо, — выдохнул он. Вечером Шарпнесс собрал отряд. Бойцы сидели в полуразрушенном блиндаже. Свет керосинки выхватывал из темноты суровые лица. Хищники. Волки, рыси, медведи, гепард. Все, кто прошел с Джудом три месяца ада. Все, кого скоро накроет волной гона. Генерал стоял перед ними, скрестив руки на груди. — Вы уже знаете, — начал он без предисловий. — У рядового Лоу приближается вторая течка. Активная фаза. Одновременно с ней начнется гон у большинства из вас. Совпадение хреновое, но мы не выбираем. По рядам прошел тяжелый вздох. — Я не буду читать вам морали, — продолжил Шарпнесс. — Вы взрослые самцы. Вы знаете, что такое инстинкты. Но я скажу одно: тот, кто попытается причинить вред рядовому Лоу или... навязывать ему что-либо, будет иметь дело со мной. Лично. И я не ограничусь гауптвахтой. Он обвел взглядом бойцов, и каждый, на ком останавливались его желтые глаза, чувствовал холод вдоль позвоночника. — Мы готовимся. Оборудуем для Лоу отдельную землянку. Устанавливаем график дежурств — только те, кто способен контролировать себя. Никаких одиночных походов. Никаких контактов с другими отрядами. Всё ясно? — Так точно, — ответил строй нестройным хором. Когда бойцы разошлись, Шарпнесс задержал Джуда. — Ты как? — спросил он тихо. Без «рядового», без званий. Просто спросил. — Держусь, — Джуд попытался улыбнуться. — Но мне страшно, генерал. Не за себя — за них. За вас. Я стану... бомбой. Отвлекающим фактором. А мы на войне. Шарпнесс шагнул ближе. Совсеем близко. Джуд почувствовал его запах — сосна, кожа, что-то терпкое, волчье. — Ты не бомба, — сказал генерал. — Ты — наш. И мы тебя не бросим. Никто не бросит. Я дал слово твоему отцу, но дело не только в этом. Он замолчал, будто решаясь на что-то. — Когда у тебя начнется, ты можешь... звать. Это нормально. Инстинкт. Не борись с ним, будет хуже. Просто помни: кто бы ни пришел на твой зов, ты имеешь право сказать «нет». И твое «нет» будет законом. Я прослежу. Джуд опустил глаза. Его уши покраснели у самых кончиков. — Я не буду звать, — прошептал он. — Я не хочу... никого подвергать опасности. Шарпнесс вдруг усмехнулся — впервые за долгое время. — Ты не представляешь, насколько ты уже опасен, Лоу. Но опасен не для нас. А для врагов. Потому что ты — тот, за кого мы будем драться до конца. А теперь иди. Отдыхай. «Подготовка» Следующие дни превратились в лихорадочную подготовку. Война не давала передышки — обстрелы продолжались, разведка доносила о передвижениях врага, — но отряд «Цитадель делал всё, чтобы подготовиться к внутреннему шторму. Для Джуда оборудовали небольшую землянку в тыловой части их сектора. Укрепили стены бревнами, настелили сухого лапника, притащили две «буржуйки» — бойцы знали, что во время течки зайца может морозить. Райнер лично приволок откуда-то три одеяла и подушку. Медведь притащил ящик тушенки — не для Джуда, а для тех, кто будет дежурить снаружи. Гепард натаскал в землянку свечей и даже флакон какого-то трофейного одеколона, смущенно буркнув: «Чтобы пахло не землей, а... ну, цветочками». Джуд смотрел на эти приготовления, и его сердце разрывалось от благодарности и стыда. Он чувствовал себя обузой. Маленьким больным зайцем, ради которого весь отряд отвлекается от войны. Но когда он попытался сказать об этом Райнеру, шакал резко оборвал его: — Заткнись. Ты спас мне жизнь дважды за эти три месяца. Медведю — один раз. Гепарда вытащил из-под завала. Если бы не твои уши, нас бы всех накрыло в ту ночь с минометами. Ты не обуза. Ты — наш. Так что просто прими, что о тебе заботятся, и не выеживайся. Джуд замолчал и больше не спорил. Медик принес блокаторы — на самый крайний случай. Маленький пузырек с мутной жидкостью и длинной инструкцией по применению. — Только если станет совсем невмоготу, — предупредил он. — Одна доза — и тебя вырубит на сутки. Две дозы — больница. Три — морг. Не шучу. Джуд спрятал пузырек в нагрудный карман, рядом с ингалятором. Два спасительных баллончика. Два якоря, удерживающих его в мире живых. А тем временем в отряде нарастало напряжение. Хищники начинали чувствовать приближение гона. У некоторых уже поднимался гормональный фон. Шарпнесс приказал ежедневно сдавать анализы и докладывать о малейших изменениях. Тех, у кого показатели зашкаливали, временно переводили на дальние посты. Райнер держался лучше всех. Его шакалья натура, привыкшая быть на вторых ролях, давала ему больше контроля над инстинктами. Но даже он стал более резким, более дерганым. Его ноздри постоянно раздувались, ловя запах Джуда, а глаза иногда вспыхивали желтым в темноте. — Ты как, Райнер? — спросил однажды Джуд, когда они сидели вдвоем на бруствере. — Держусь, — ответил тот сквозь зубы. — Но когда ты рядом, у меня внутри всё переворачивается. Это не просто желание. Это... как зов. Как будто ты — моя стая, и я должен быть с тобой. Не в том смысле, — добавил он поспешно, увидев лицо Джуда. — Не в сексуальном. Просто... охранять. Принадлежать. Понимаешь? Джуд не знал, понимает ли он. Но кивнул. Шарпнесс был самым загадочным. Его показатели держались в норме, но Джуд видел: генералу тоже нелегко. Он стал еще более молчаливым, еще более отстраненным. И когда он смотрел на Джуда, в его желтых глазах горело что-то темное. Контролируемое, но темное. Однажды вечером, за три дня до предполагаемого начала течки, Шарпнесс вызвал Джуда в штабную палатку. — Садись, — он указал на складной стул. Джуд сел. Генерал стоял спиной к нему, глядя на карту, но явно не видя ее. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он глухо. — В первую ночь твоей течки я уйду из лагеря. — Что? Почему? — Потому что я — сильнейший хищник в этом отряде. Мой гон будет самым мощным. И я не уверен, что смогу контролировать себя, если буду рядом с тобой. Джуд молчал, переваривая услышанное. Генерал, непобедимый Шарпнесс Конекшн, признается в своей уязвимости. Признается, что боится самого себя. — Но... кто тогда будет командовать? — Я оставлю заместителя. И я буду на связи. Но находиться рядом с тобой в первую, самую острую фазу я не могу. Это опасно. Для тебя. Джуд встал. Подошел ближе. — Генерал... — Шарпнесс, — перебил он, не оборачиваясь. — Здесь нет генералов. Здесь только самец, который пытается не наломать дров. — Шарпнесс, — повторил Джуд тихо. — Я... я не хочу, чтобы вы уходили. Там, снаружи, война. Там могут убить. А вы нужны отряду. Мне. Волк медленно обернулся. Его глаза горели. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю. Я понимаю, что вы обещали моему отцу вернуть меня живым. И что вы единственный, кто может сдержать остальных, если всё пойдет не так. Если вы уйдете, и кто-то сорвется... меня некому будет защитить. Даже Райнер не справится с медведем в гоне. Шарпнесс молчал долго. Потом провел ладонью по лицу — жест усталого человека, а не легендарного генерала. — Ты прав, — признал он. — Я останусь. Но тогда мы сделаем иначе. — Как? — Ты запрешься в землянке. Я поставлю двойное кольцо охраны — только те, кто на блокаторах. Сам я буду в пятидесяти метрах, не ближе. И... — он замялся. — Если ты позовешь меня, я приду. Но только если позовешь. Сам я не войду. Джуд кивнул. — Договорились. «Шторм» Это началось на рассвете четвертого дня. Джуд проснулся от того, что его тело горело. Не в переносном смысле — в прямом. Кожа пылала, по венам бежал жидкий огонь. Простыня под ним была мокрой от пота. Во рту пересохло, а сердце колотилось так быстро, что казалось, будто оно сейчас выпрыгнет из груди. — Началось... — прохрипел он. Райнер, ночевавший у входа в землянку, вскочил мгновенно. — Я здесь. Держись. Он помог Джуду сесть, поднес флягу с водой. Руки шакала дрожали — запах зайца ударил в нос с утроенной силой. Сладкий, медовый, травяной... и теперь в нем появилось что-то новое. Что-то пряное, манящее, сводящее с ума. — Райнер, уходи, — выдохнул Джуд. — Я чувствую... ты реагируешь. Уходи. — Нет. — Это приказ! — А я его не выполняю, — шакал стиснул зубы. — Я нужен тебе. Ты даже встать не сможешь. Это было правдой. Ноги Джуда подкашивались. Первая течка в лагере была легкой прогулкой по сравнению с этим. Сейчас его тело кричало, требовало, молило о прикосновениях, о тепле, о близости. Инстинкт размножения, подавляемый годами, вырвался на свободу и не собирался уходить без боя. Райнер укрыл его одеялом, сел рядом и начал тихо говорить — о чем-то нейтральном, отвлекающем. О том, как они вернутся домой. О том, как он приготовит Джуду целую кастрюлю фруктового пюре. О том, как они поедут в отпуск к морю. Голос шакала был милый и ровным, и Джуд цеплялся за него, как утопающий за веревку. Снаружи творился ад. Хищники, не попавшие в охрану, рычали, метались по лагерю, срывали злость на бревнах и ящиках. Гон накрывал их волнами. Запах Джуда, доносящийся из землянки, сводил с ума даже тех, кто был на блокаторах. Медведь разнес в щепки пустой ящик из-под снарядов — просто чтобы выпустить пар. Гепард нарезал круги по лагерю с такой скоростью, что превратился в размытое пятно. Остальные сидели по углам, стиснув зубы, и молились, чтобы это скорее закончилось. Шарпнесс стоял в пятидесяти метрах от землянки, как и обещал. Его спина была прямой, руки скрещены на груди. Со стороны он казался спокойным, но те, кто был рядом, видели: побелевшие костяшки пальцев вцепились в локти до синяков. Генерал держался из последних сил. Час проходил за часом. Джуд то проваливался в лихорадочное забытье, то приходил в себя, дрожа и всхлипывая. Райнер был рядом — менял компрессы, поил водой, шептал что-то успокаивающее. Его собственная шерсть на загривке стояла дыбом, дыхание было рваным, но он держался. К вечеру Джуду стало хуже. Начались спазмы. Его тело выгибалось дугой, он кусал губы в кровь, чтобы не кричать. Инстинкт требовал звать. Звать самца. Звать того, кто придет и снимет эту муку. — Нет... нет... — шептал он, мотая головой. — Я не буду... — Тише, тише, — Райнер прижал его к себе, баюкая, как ребенка. — Ты справишься. Ты сильный. Ты справишься. Снаружи медведь не выдержал. Он вскочил и рванул к землянке, рыча и раздувая ноздри. — Пустите меня к нему! Пустите! Двое волков из охраны перехватили его, повалили на землю. Медведь ревел, вырывался, но волки держали крепко. Шарпнесс в три шага оказался рядом. Его рука легла на загривок медведя — тяжело, властно. — Лежать, — прорычал он, и это был не человеческий голос. Это был голос вожака. Абсолютный приказ. Медведь затих, тяжело дыша. — Я... я не хотел... Просто запах... такой сладкий... — Знаю. Терпи. Все терпят. Шарпнесс выпрямился и посмотрел на землянку. Его ноздри раздувались, ловя медовый аромат. Внутри у него всё клокотало. И тут он услышал. Это был даже не крик. Это был стон — тихий, сдавленный, полный такой муки, что сердце волка сжалось в ледяной ком. — Шарпнесс... пожалуйста... Генерал замер. Его имя. Он звал его. Его. Инстинкт взвыл, требуя броситься в землянку, разорвать все барьеры, быть рядом со своим... со своим зайцем. Но разум — то, что делало его генералом, — вцепился в остатки контроля мертвой хваткой. — Нет, — прошептал он сам себе. — Я не войду. Пока он сам не скажет. Не позовет по-настоящему. Он стоял, впившись ногтями в ладони до крови, и слушал, как Джуд зовет его. А потом стоны стихли — видимо, Райнеру удалось успокоить зайца. Шарпнесс выдохнул и, пошатываясь, отошел на свой « Ночь передышки» Первая волна схлынула к утру. Джуд лежал в полузабытьи, обессиленный, но живой. Райнер спал рядом, даже во сне прижимая его к себе защитным жестом. Снаружи лагерь постепенно приходил в себя. Течка и гон не закончились — это была лишь передышка, — но пик миновал. Хищники, измотанные не меньше Джуда, приходили в себя, пили воду, ели. Шарпнесс вошел в землянку только когда солнце уже поднялось. Он был бледен, под глазами залегли черные тени, но держался прямо. — Как он? — спросил он Райнера. — Жив. Первая волна прошла. Будет еще две-три. Вторая через сутки, потом затухание. Генерал кивнул и опустился на корточки рядом с Джудом. Заяц спал, свернувшись калачиком. Его длинные уши подрагивали во сне, а губы что-то беззвучно шептали. Шарпнесс протянул руку, почти коснулся его щеки... и одернул себя. — Хорошо, что не вошел, — тихо сказал Райнер. — Я слышал, он звал вас. — Я тоже слышал, — сухо ответил генерал. — Но это был не осознанный зов. Это был инстинкт. Я не мог... не имел права. Шакал посмотрел на него долгим, понимающим взглядом. — Вы хороший вожак, генерал. Я рад, что служу под вами. Шарпнесс ничего не ответил. Он встал и вышел из землянки. Впереди была вторая волна.