Да здравствуй Армия!

Вертолеты сели на военном аэродроме глубокой ночью. Прожектора заливали бетонку холодным белым светом, от винтов ветер гнал по земле пыль и сухие листья. Санитары с носилками уже ждали — сообщение о возвращении группы прошло по закрытым каналам, и госпиталь подготовили заранее. Джуд то приходил в себя, то снова проваливался в полузабытье. Обезболивающее, которое ему вкололи в вертолете, притупило боль в ребрах и разбитом лице, но не могло снять свистящее напряжение в легких. Без ингалятора он дышал так, словно воздух проходил сквозь мокрую ткань — с усилием, с присвистом. — Осторожнее, — голос Райнера прозвучал резче, чем он хотел. Шакал не отходил от носилок, пока их везли к зданию госпиталя. Его рука лежала на краю брезентовых носилок, почти касаясь плеча Джуда. — У него трещина в ребре. И астма. Ему нужен ингалятор. — Всё готово, — ответил врач на ходу. — Реаниматологи ждут. Себастьян шел чуть позади. Он не вмешивался — он уже сделал всё, что мог, а теперь передавал сына в руки тех, кто умеет лечить. Но его глаза не отпускали носилки, пока они не скрылись за двойными дверями приемного отделения. Мать ждала в вестибюле. Она вскочила со стула, едва увидела мужа, шагнула к нему — и замерла, читая ответ в его лице. — Он жив, — сказал Себастьян первым делом. — Он здесь. Его повезли в реанимацию. Он... его били. Но он жив. Она закрыла лицо руками и тихо, беззвучно заплакала. Себастьян обнял ее, прижимая к себе, и впервые за много лет позволил себе не быть каменным. Его плечи дрогнули. — Я видел его. Я держал его на руках. Он сказал: «Папа, ты пришел». — Голос Лоу-старшего сорвался. — Я пришел. Я опоздал на несколько дней, но я пришел. — Ты не опоздал, — прошептала она. — Ты вернул его. Ты вернул нашего мальчика. Райнер стоял поодаль, у стены, и смотрел на эту сцену. Его желтые глаза были сухими — шакал не умел плакать, но внутри у него всё горело. Он думал о том, что обещал защищать Джуда. Обещал быть рядом. И не смог. Он помнил, как услышал крик зайца сквозь дым — и не успел. Эта мысль будет грызть его еще долго. Шарпнесс вошел в вестибюль последним. Генерал сдал группу, доложил командованию по рации и теперь стоял, прямой и молчаливый, у дверей. Его форма была в грязи, на рукаве темнела чужая кровь — кого-то из охранников бункера. Он не замечал этого. Он смотрел на дверь реанимации, за которой скрылся Джуд, и ничего не говорил. — Генерал, — мать Джуда подошла к нему. Ее фиолетовые глаза — такие же, как у сына — смотрели снизу вверх. — Это вы вернули его. — Не я один, мэм. Ваш муж, Райнер, весь отряд... — Но вы командовали. Вы обещали. И вы сделали это. Шарпнесс склонил голову — не как генерал перед гражданским, а как воин перед матерью спасенного. — Он сильный, — сказал он тихо. — Ваш сын. Он продержался. Я только открыл дверь. Час спустя вышел врач. Лицо у него было усталым, но не мрачным. — Состояние стабилизировано. Трещина в седьмом ребре — не опасная, заживет. Ушибы, гематомы, рассечение губы — обработали. Астматический приступ купировали, ингалятор ему дали. Но есть кое-что еще. — Что? — напрягся Себастьян. — Психологическая травма. Он пережил не только побои. Ему нужен покой, сон и, возможно, работа с психологом, когда будет готов. Я бы рекомендовал оставить его в госпитале минимум на неделю. — Я останусь с ним, — сказала мать. — Я тоже, — добавил Райнер и тут же осекся, взглянув на Лоу-старшего. — Если разрешите, сэр. Себастьян посмотрел на шакала долгим взглядом. Потом кивнул. — Ты его друг. Он будет рад тебе. --- «Разговоры» Утром Джуду разрешили посетителей — по одному, ненадолго, чтобы не утомлять. Первой вошла мать. Она села рядом с койкой, взяла сына за руку и долго молчала. Джуд смотрел на нее — забинтованный, бледный, с темными кругами под глазами, — и пытался улыбнуться разбитыми губами. — Мам, не плачь, — прошептал он. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — ответила она. — Но ты жив. И ты здесь. Это главное. — Папа... он правда пришел за мной. Сам. Я не ожидал. — Твой отец многих удивляет, — она погладила его по голове, осторожно обходя синяки. — Когда ты родился, он сказал: «Этот ребенок будет слабее других, но он вырастет сильнее всех». И он оказался прав. Ты выдержал то, что не каждый взрослый хищник выдержит. Джуд закрыл глаза. Слезы снова потекли — но теперь это были слезы облегчения. Вторым пришел Райнер. Шакал вошел неуверенно, будто боялся, что его прогонят. Он сел на стул у койки и долго смотрел на Джуда, не решаясь заговорить. — Прости, — выдохнул он наконец. — Я должен был быть рядом. Я должен был... — Райнер, — перебил Джуд. — Ты был рядом. Ты всегда был рядом. И ты пришел за мной. Ты и Шарпнесс. Вы все. — Я не успел тогда, в дыму. Я слышал, как ты кричишь... — А я слышал, как ты тащил меня на себе под обстрелом три километра. Помнишь? Мы квиты. Райнер поднял глаза. В них стояли слезы — шакал все-таки умел плакать, просто никому этого не показывал. — Я принес тебе кое-что, — он полез в карман и достал маленькую банку. Сгущенку. С синей этикеткой. — Трофейная. Нашел у вражеского повара, когда мы уходили. Не знаю, свежая ли, но... Джуд рассмеялся — тихо, осторожно, чтобы не потревожить ребра. — Ты невозможен. Дай сюда. Он открыл банку и запустил туда ложку. Сладкое молоко растеклось по языку, и на мгновение всё вернулось — лагерь, спортзал, смех бойцов, запах трав. Дом. — Спасибо, — сказал он, облизывая губы. Райнер кивнул и молча пообещал себе, что больше никогда не позволит никому причинить вред этому зайцу. Третьим пришел Шарпнесс. Генерал вошел без стука, но очень тихо. Он был в свежей форме, умытый, выбритый — но под глазами всё равно темнели круги. Он не спал, это было очевидно. — Рядовой Лоу, — произнес он официально, но тут же сбился. — Джуд. — Генерал. Повисла пауза. Шарпнесс стоял посреди палаты, не решаясь подойти ближе. Джуд смотрел на него и видел то, чего не видел раньше: неуверенность. Волк, легендарный командир, не знал, что сказать. — Я не успел, — сказал наконец Шарпнесс. — Там, в лагере. Я видел, как тебя уносят, и не успел пробиться. Ты звал меня, а я... — Вы пришли, — перебил Джуд. — Вы нашли меня. Вы и отец. Вы вошли в самое сердце вражеского штаба и вытащили меня оттуда. Чего еще вы хотите от себя? — Я хочу, чтобы ты знал, — голос генерала стал глуше, — что я не просто выполнял приказ или обещание твоему отцу. Я... — он замялся. — Я не мог по-другому. Ты — мой. Мой боец. Мой... — слово повисло в воздухе. Джуд смотрел на него, и что-то в груди болезненно сжималось — но теперь это была не боль от ударов, а что-то совсем другое. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я почувствовал это еще тогда, в землянке. Когда была течка. Вы стояли в пятидесяти метрах и не вошли, хотя я звал. Вы берегли меня. От других. От себя. Шарпнесс шагнул ближе и опустился на стул. Совсем близко. Джуд чувствовал его запах — сосна, кожа, что-то терпкое, волчье. И этот запах больше не пугал. — Когда ты поправишься, — сказал генерал, — мы поговорим. Серьезно. О том, что будет дальше. Война еще не кончена. Но я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я... Он не закончил. Вместо слов он осторожно, почти невесомо коснулся пальцами щеки Джуда — там, где не было синяков. Заяц не отстранился. — Я понял, — прошептал он. — Я тоже... поговорю с вами. Когда поправлюсь. Шарпнесс кивнул и вышел. За дверью он прислонился к стене и впервые за долгое время выдохнул — длинно, прерывисто, словно сбросил с плеч невидимый груз. --- Глава 30. Обещание На третий день пребывания в госпитале Джуда навестил отец. Себастьян Лоу пришел не как посетитель — он просто вошел, сел на стул и долго смотрел на сына. — Я разговаривал с командованием, — начал он. — Ты демобилизован по ранению. Можешь возвращаться домой, как только врачи разрешат. Джуд помолчал. — А отряд? «Сигма»? — Отряд продолжит воевать. Шарпнесс остается командиром. Райнер, медведь, гепард — все они вернутся на фронт через несколько дней. — Тогда я тоже вернусь. Себастьян поднял бровь. — Джуд, ты перенес похищение, побои, допрос. У тебя трещина в ребре и астма. Ты имеешь полное право уйти. — Я знаю, — заяц посмотрел отцу в глаза. — Но там мои люди. Мои друзья. Те, кто рисковал жизнью ради меня. Я не могу их бросить. Я не могу сидеть дома и пить чай, пока они воюют. — Ты говоришь как солдат. — Я и есть солдат. Ты сам отправил меня в армию, помнишь? Чтобы я стал сильнее. Я стал. Не мышцами — духом. И я не уйду, пока война не кончится. Себастьян долго молчал. Потом взял сына за руку. — Я горжусь тобой. И я даю тебе слово: Варгас ответит за то, что сделал. Не здесь, не сейчас — война есть война. Но рано или поздно я найду его. И тогда... — Нет, — перебил Джуд. — Не ты. — Что? — Полковника Варгаса я хочу видеть снова. Но не в твоем кабинете и не под трибуналом. Я хочу встретить его на поле боя. И доказать ему — и себе — что я не слабак. Что я не жертва. Что я такой же солдат, как и он. И если понадобится — я сам за себя отомщу. Себастьян смотрел на сына, и в его глазах медленно разгоралось что-то новое. Уважение. Восхищение. И немного страха — того самого страха, который испытывает родитель, понимая, что его ребенок вырос. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я не буду вмешиваться. Но помни: ты не один. У тебя есть отец. Есть мать. Есть твой отряд. И есть генерал, который, кажется, готов ради тебя на всё. Джуд чуть покраснел. — Пап... — Я всё вижу, сынок. И я не против. Шарпнесс — достойный человек. И волк. Но это разговор на потом. Сейчас отдыхай. Набирайся сил. Фронт подождет. Он встал и пошел к двери. На пороге обернулся. — И еще, Джуд. Спасибо, что выжил. Вышел. Джуд остался один. Он смотрел в потолок и думал о том, что война еще не закончена. Что Варгас жив. Что где-то там, за линией фронта, майор Кир Вейлан, возможно, еще жив — и теперь он, вероятно, в бегах или в штрафбате. Что впереди будут новые бои, новые испытания. Но теперь он знал точно: он не один. И он справится. Он взял с тумбочки банку сгущенки — уже пустую, но тщательно вымытую и сохраненную как талисман. Повертел в руках. Усмехнулся. — До встречи, Варгас, — прошептал он. — До скорой встречи. --- Продолжение следует...