Мёртвый эфир

Этим утром Руслана поняла, что снова не выспалась. Но этот недосып не был похож на привычную, изматывающую бессонницу, которая высасывает силы и оставляет после себя только серую пустоту. Сегодня всё иначе. Вместо тяжести в теле — странная, почти эйфорическая лёгкость. Вместо ватной головы — холодная, звенящая ясность. Волна предвкушения и адреналина текла по венам, разгоняя кровь быстрее обычного. Она не заметила, как оказалась в радиостудии. Морок проглотил дорогу — только смутные пятна машин, светофоры, мелькнувшее знакомое здание. Пост охраны, пахнущий хлоркой и дешёвым кофе. Коридор с вымытыми стенами. И вот она уже в рабочей зоне, где за пультом диджея сидел Антон. Игоря ещё не было. Тишина в студии стояла непривычная, густая — без привычного утреннего бормотания коллег, без лязгания кружек. Только слабое гудение аппаратуры. Руслана села на своё место и сразу же ощутила на себе его взгляд. Тот самый — тяжёлый, сканирующий, будто он считывал не только её лицо, но и мысли, пульс, температуру тела. Она не отводила глаз, но и не смотрела в ответ. Просто чувствовала — кожей, затылком, каждой клеткой. — Не спалось? — спросил он с всезнающей ухмылкой, даже не повернув головы. — Хрен уснёшь, — произнесла она ровно, открывая сценарий. — И ты пальто забыл. Вчера он ушёл в одной футболке, выпрыгнув в окно. Пальто так и осталось висеть на спинке стула в её комнате — Руслана заметила его только утром, когда собиралась. — Оставь, — ответил Антон спокойно. — Не понадобится. — Мне бы так — не чувствовать этот мороз, — выдохнула она сквозь зубы. — И не мучиться от бессонницы. — Я не спал уже больше восьмидесяти лет, — усмехнулся он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти ностальгическая нотка. — Раньше это отнимало много времени. А потом перестало быть нужным. — Я бы тоже никогда не спала, если бы это было не так необходимо, — бросила Руслана, пробегая глазами по программе эфира. Сценарий был тощим — ни розыгрышей, ни привычного шоу. На станции объявили неделю траура. Официально — «в связи с трагической гибелью сотрудников». Неофициально — просто жест для слушателей, чтобы создать видимость, что конвейеру «не всё равно» на смерти в собственном штате. Руслана прекрасно понимала: один умер или уволился — наймут другого. Трагедия не такая уж и большая. Но публике нужны соболезнования и минуты молчания. В студию стремительно вошёл Игорь. Сегодня он снова улыбался — не так широко, как раньше, но уже без той затравленной усталости, которая преследовала его вчера. Будто за ночь отошёл от всего. Или просто хорошо выспался. — Вы видели? — начал он, вешая куртку на спинку. — Опять полицейские пришли. Продолжают следствие. — Мы пришли раньше, — бросил Антон, даже не повернув головы. Голос его звучал отстранённо, почти скучающе. — Страшное время какое-то, — Игорь выдохнул, потирая ладонью щёку. — На его месте могли быть мы. И ведь не знаешь, куда ударит эта молния. За семью страшно, прежде всего. — Думаю, это последний раз, — сказал Антон спокойно, и в его словах не было ни надежды, ни уверенности — только констатация факта. — Серийники после таких нападений чаще всего затаиваются. — Главное, чтобы затаился и больше не вылез, как чёрт из табакерки, — покачал головой Игорь, уткнувшись в сценарий. Руслана медленно перевела взгляд на Антона. Она почувствовала, как уголки её губ сами собой приподнялись — едва заметно, на долю секунды. Антон моргнул. И в его глазах — на две короткие секунды — снова появился тот самый красный ободок, тонкая огненная нить вокруг зрачка. И тут же исчез, растворился в зелени, будто его и не было. Эфир начался. Руслана прокашлялась, активировала микрофон, и на её лице автоматически, как по щелчку, натянулась та самая дежурная улыбка — мягкая, профессиональная, до жути фальшивая. Только глаза остались холодными. Когда утренняя программа наконец закончилась и красная лампочка микрофона погасла, Игорь, даже не дожидаясь финальных аккордов, снял наушники и, не проронив ни слова, вышел из студии. Обеденный перерыв начался. Руслана медленно поднялась со стула, разминая затекшую шею, и уже собралась идти в буфет — за привычным пластиковым салатом и банкой энергетика. — Собираешься эти два часа сидеть в буфете? — вдруг остановил её голос Антона. Спокойный, без намёка на давление. — Конечно, — произнесла она ровно, даже не обернувшись. — Не гулять же идти по морозам. — Ты можешь пойти ко мне. Заказать доставку на дом, — сказал он, и в его интонации не было ни намёка на флирт — только деловая констатация. — Ты же далеко. Разве нет? — Руслана выгнула бровь и наконец повернулась к нему. — Я снял новое жильё. Через дорогу от студии, — констатировал он, встретив её взгляд. Она на секунду задумалась. Через дорогу — значит, не придётся мёрзнуть в очереди в буфете, не придётся слушать унылые разговоры коллег. И главное — ещё один кусочек его мира, ещё одна деталь, которую можно сложить в общую картину. — Ладно, — пожала плечами Руслана. — Так даже лучше. Она подошла к вешалке, натянула пуховик — тот самый, который ненавидела больше жизни, но без которого на улице смерть. Антон снял с соседнего крючка чёрную джинсовую куртку — ещё более тонкую, чем то пальто, которое он вчера забыл у неё. Словно вся эта одежда была для него чистой формальностью, данью человеческим условностям. Что, впрочем, скорее всего, так и было. Они вышли из здания. Погода сегодня выдалась обманчиво-солнечной — яркий свет бил в глаза, отражаясь от свежевыпавшего снега миллиардами слепящих искр. Руслана зажмурилась, прищурилась, но всё равно на глазах выступили слёзы — не от чувств, от физиологии. — Как заебало, — выпалила она, прикрывая лицо ладонью. — Тебе ведь солнце не вредно? — Солнце лишь ускоряет метаболизм, — ответил он без тени эмоций, шагая ровно и не щурясь. — Голод становится сильнее. И то — если стоять под ним часами и непрерывно. — Тебя и солнце не берёт, — усмехнулась Руслана, косясь на его абсолютно спокойное лицо. — Не повезло твоим жертвам — и днём достанешь. — Предпочитаю питаться ночью, — ответил Антон, чуть повернув голову. — Меньше лишних глаз. Они перешли широкую, посыпанную песком дорогу и зашли в подъезд кирпичной новостройки. Руслана мысленно прикинула, сколько здесь может стоить аренда — центр города, новый дом, домофон, чистота. Сумма выходила такая, что ей явно не по карману. Даже близко. Подъезд был стерильно чистым — ни пылинки на перилах, ни следа облупившейся краски, ни запаха кошек или дешёвого табака. Лифт, пахнущий пластиком и чем-то неуловимо больничным, поднял их на шестой этаж. Антон открыл дверь своим ключом, и Руслана перешагнула порог. Она ожидала чего угодно — хоть какого-то намёка на личное пространство. Но квартира оказалась абсолютно пустой. Свежий, недавно сделанный ремонт: белые стены, ламинат, ни одной картины, ни одной безделушки, ни даже забытой кружки на кухонном столе. Идеально. Стерильно. Безлико. Руслана скинула пуховик на единственный стул в прихожей и прошла на кухню. И сразу же ощутила странный, химический запах — резкий, с кисловатой ноткой, похожий на смесь хлорки и чего-то едкого, органического. Источником явно был балкон. Антон сел за пластиковый стол, положив руки перед собой, и молча смотрел на неё, пока она исследовала пространство. Руслана подошла к застеклённому балкону и замерла. За стеклом, на бетонном полу, стояла огромная пластиковая бочка — такого размера, что в ней можно было спрятать взрослого человека, если согнуть в три погибели. — Трупы растворяешь? — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Если потребуется, — отрезал он, сверля её взглядом. — Заказывай доставку, я могу оплатить. — Как знаешь, — пожала она плечами, разблокируя телефон. Она быстро пролистала приложение, выбрала то, что можно было съесть без отвращения, вбила адрес Антона — кстати, узнала его, запомнила, мало ли — и нажала «Заказать». Потом оглядела кухню: новенький гарнитур, ни кастрюли, ни тарелки, ни даже чайника. Холодильник, судя по лёгкому гулу, был выключен — просто стоял, как декорация. — У тебя и холодильник выключен, — заметила она, проходя дальше, в единственную комнату. Здесь было так же пусто, как и везде. Серая, безликая комната без штор, без кровати — только матрас на полу, застеленный чёрным покрывалом. И на единственной пустой полке, встроенной в стену, лежала старая записная книжка. Потрёпанная, с выцветшей обложкой, когда-то, наверное, бордовой, а теперь просто бурой. Страницы пожелтели от времени, углы истрепались. Руслана, не спрашивая разрешения, взяла книжку в руки. И из страниц, зажатых между обложкой и первым листом, выскользнули фотографии. Старые. Чёрно-белые. С зубчатыми краями. Она нагнулась и подняла одну с пола. Два солдата в военной форме — гимнастёрки, пилотки, ремни. Один — коренастый, с широким лицом и густыми усами. Второй... Второй был до жути знаком. Те же острые скулы, та же линия челюсти, те же глаза — пусть на чёрно-белом снимке их цвет был неугадаем, но форма, разрез — точь-в-точь. Только без дредов, со стрижкой почти под ноль. Фотография вырвалась из её пальцев — не сама, а резким, почти грубым движением. Руслана вздрогнула от неожиданности. Перед её лицом, в каком-то полуметре, стоял Антон. Он не мог переместиться так быстро — она даже скрипа половиц не услышала. Он просто оказался рядом. Как призрак, как тень, сгустившаяся из воздуха. Он быстро, с нечеловеческой скоростью, сгрёб все фотографии, высыпавшиеся на пол, сунул их в книжку, захлопнул обложку и поставил на полку. Лицо его оставалось таким же ровным, без гнева, без раздражения — но в глазах мелькнуло что-то, что Руслана не смогла прочитать. Защита? Стыд? Или просто собственничество? — Это трогать тебе не было позволено, — произнёс он. Голос не изменился — всё тот же ровный, спокойный тембр. Но реакция была слишком быстрой, слишком резкой для того, кто всегда держит лицо. — Я и не претендую, — хмыкнула Руслана, развернулась и вернулась на кухню, усмехаясь про себя. Она села на стул, положила телефон перед собой и позволила себе короткую, внутреннюю усмешку. «Надо же, как сорвался. Видимо, это и есть его болевая точка. Прошлое. Или те, кто были рядом» Она бросила быстрый взгляд в сторону балкона, где за стеклом темнела пластиковая бочка. «Лучше и дальше узнавать о нём новое, — решила она. — Но осторожно. Он наблюдает, следит, реагирует. И судьба оказаться в этой бочке — не такая уж далёкая или невозможная. Не стоит расслабляться» Она взяла телефон, проверила статус заказа — доставка через пятнадцать минут. И подняла глаза на Антона, который снова стоял у окна спиной к ней, глядя на серое зимнее небо. Ни слова. Ни движения. Эту тишину разорвал звонок курьера — резкий, требовательный, вырвавший обоих из напряжённого молчания. Антон бесшумно скользнул к двери, принял пакет с едой и, даже не глядя на содержимое, поставил перед Русланой на стол. Она быстро, с почти голодной нетерпеливостью, открыла коробки — из них повалил пар с аппетитным запахом томатов и свежей зелени. Паста была ещё горячей, суп густым и наваристым. Антон расположился напротив, снова приняв свою излюбленную позу — откинувшись на спинку стула, руки на столе, глаза, которые, казалось, не моргали и не отрывались от её лица. — Нужно ли мне извиняться за свою реакцию? — вдруг произнёс он. Но это был не вопрос — так проговаривают мысли вслух, не ожидая ответа. — Всё норм, — Руслана намотала на пластиковую вилку длинную нитку лапши, поднесла ко рту и, прожевав, добавила, не глядя на него: — Только подбегать так не надо. Я ещё не привыкла к этим твоим фокусам. — Я уж думал, что с тобой не нужны эти формальности, — он слегка ухмыльнулся, и в уголках его глаз на секунду мелькнуло что-то похожее на человеческое тепло. — Обычная скорость, не более. — Уже нет, — хмыкнула она, отпивая суп прямо из контейнера. — Но предупредить мог бы. Или звук издать. Чирикнуть, в конце концов. — Мне двигаться так же, как при всех? — спросил он спокойно, почти серьёзно, будто действительно консультировался с ней по поводу этикета. — Я говорю: уже знаю, что ты так можешь, — она поджала губы, отодвигая пустую коробку. — Не утруждайся. — Мне и не трудно, — ровно произнёс Антон. Руслана, дожёвывая очередной кусок, вдруг замерла с вилкой на полпути ко рту. — А что будет, если ты съешь еду? — Я могу попробовать, — он протянул руку к тарелке с бутербродами, которые она заказала на закуску, взял один, с лососем и сливочным сыром, и откусил. И начал жевать. Медленно, странно, словно разучился это делать — непривычно двигать челюстями, перетирать пищу, чувствовать текстуру. Проглотил. Затем, будто решив довести эксперимент до конца, откусил второй большой кусок. Жевал дольше, с видимым усилием, но доел бутерброд полностью, даже не поперхнувшись. Руслана наблюдала за ним, продолжая есть свою пасту. «Надо же, — подумала она, украдкой усмехнувшись. — Когда он ест, так похож на человека». А затем Антона словно перемкнуло. Он громко, с присвистом вдохнул, плечи напряглись, встали дыбом, пальцы вцепились в столешницу. Лицо, ещё минуту назад нормального оттенка, вдруг приобрело тот самый землистый, сероватый цвет — болезненный, почти трупный. Он резко поднялся со стула — с такой скоростью, что стул качнулся и едва не упал. Уже через мгновение он был у раковины, согнувшись над ней, как при сильном приступе тошноты. Рвотный позыв вырвался из горла глухим, мучительным звуком. В раковину полетели ошмётки еды — перемешанные с алой, яркой кровью, которая текла из пищевода, заливая белый фарфор. Кровь смешивалась с остатками бутерброда в густую, отвратительную субстанцию, и по кухне тут же разнёсся резкий, металлический запах — тот самый, который Руслана уже научилась узнавать. Антон включил воду, потом измельчитель — мотор загудел, перемалывая остатки рвоты и отправляя их в канализацию. Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, оставляя на коже розовый развод. Но лицо осталось того же нездорового цвета. Он выглядел так, будто только что пережил пытку. — Нахрена? — Руслана намотала последнюю нитку пасты на вилку, прожевала и спросила почти равнодушно, лишь с лёгкой ноткой недоумения. — Ты же знал, чем кончится. — Для общего развития, — произнёс он ровно, бросил взгляд на часы, висевшие на стене. — Нужно возвращаться. — Да, пойдём, — она кивнула, вставая из-за стола и не глядя в его сторону. Они быстро надели верхнюю одежду и вышли в подъезд. Тишину нарушал только гул лифта, который спускал их вниз. И тут, с лестничной клетки первого этажа, раздался собачий лай — злой, глубокий, идущий из самой глотки. Из-за угла выскочил крупный ротвейлер с коричневым ошейником, на котором болтался обрывок поводка. Пёс, не предупреждая, бросился на Руслану, щерив пасть, в которой блеснули жёлтые, острые клыки. — Блять! — выкрикнула она, пятясь назад и с силой пнув собаку берцем рабочего ботинка. Удар пришёлся в грудь, но пёс только взвизгнул и взбесился ещё больше — прыгнул снова, целясь в ногу. Антон оказался рядом в тот же миг. Руслана даже не поняла, как он переместился — просто тень, рывок, и вот его пальцы уже вцепились в челюсти агрессивного пса. Он с силой растягивал пасть, не обращая внимания на то, что острые зубы рвут его собственную кожу. Пёс заскулил — сначала тонко, потом громче, но звук быстро перешёл в хрип, когда челюсть начала поддаваться. Раздался хруст кости — мерзкий, влажный. Мягкие ткани рвались, алая кровь брызнула на бежевую плитку пола. Челюсть ротвейлера повисла на одной кожице, язык вывалился наружу, и пёс, дёрнувшись ещё пару раз, обмяк и потерял сознание. Антон разжал пальцы, осмотрел свои ладони. На них глубоко впились собачьи клыки, оставив рваные раны. Но на глазах у Русланы края ран начали стягиваться, затягиваться — сначала медленно, потом быстрее, пока не остались только розовые рубцы, которые через минуту исчезли совсем. Из-за угла, запыхавшись, выбежал мужчина лет сорока — в синей пухлой куртке и очках, из-под которых испуганно смотрели бледные глаза. В его руке болтался поводок с оторванным концом. Он увидел своего пса в луже крови, неподвижного, с разорванной мордой, и его лицо перекосило от шока и ярости. — Что вы сделали! — закричал он, почти переходя на визг. — Вы убили мою собаку! — Нужно зайти и поговорить, — произнёс Антон ровно, будто приглашал на чашечку кофе. В его голосе не было ни угрозы, ни оправдания — только констатация неизбежного. Но мужчина, похоже, не услышал. Он раскрыл рот, чтобы снова что-то крикнуть, но Антон был уже рядом. Рука взметнулась — короткий, точный удар в висок. Мужчина обмяк, как тряпичная кукла, и начал заваливаться, но Антон подхватил его, словно тот ничего не весил — легко, почти небрежно, перекинул через плечо, как мешок с картошкой. — Иди в квартиру, — бросил он Руслане, не повышая голоса. Руслана не дрогнула. Ни один мускул на её лице не двинулся — только глаза следили за происходящим с острым, почти хищным интересом. Внутри, где-то глубоко, плескался остаточный адреналин после атаки пса, но он не перерос в панику. Скорее — в холодную, изучающую наблюдательность. Она послушно развернулась и зашагала обратно к лифту. Они снова оказались на кухне. Антон держал бесчувственное тело мужчины перед собой, прижимая к груди, как трофей. Его дыхание стало глубже, громче — в горле клокотало. Глаза вспыхнули алым ободком — ярко, на всю радужку, а клыки заострились, удлинились, превратившись в два тонких лезвия. Он схватил соседа ещё крепче, запрокинул его голову, обнажая шею, и прокусил кожу. Кровь брызнула не сразу — сначала тонкой струйкой, потом обильнее, заливая воротник куртки, капая на пол. Антон пил — жадно, глубоко, прикрыв глаза, и на его лице, искажённом до этого болью от съеденной пищи, появилось выражение утолённой, почти экстатической благодати. Руслана смотрела на это с завораживающим интересом. Сердце забилось чаще, дыхание само собой начало сбиваться с ритма. Где-то внизу живота разлилась сладкая, томная волна — возбуждение, острое и неуместное в этой кухне, среди запаха крови и смерти. Ей захотелось смотреть ещё, видеть, как он пьёт, как тело мужчины постепенно обмякает, становясь пустой оболочкой. Она почувствовала, как губы сами собой приоткрываются, как дыхание становится глубже. Но только на секунду. Она тут же взяла себя в руки — резко выпрямилась, сжала челюсть и заставила себя дышать ровно. Лицо снова стало каменным. «Что за черт? — мелькнуло в голове. — Он только что убил человека, а меня… заводит?» Антон оторвался от шеи жертвы, когда из ранки уже почти не текла кровь. Бросил тело на пол — оно упало с глухим стуком, как обескровленный мешок. Антон вытер рот тыльной стороной ладони, провёл по лицу, моргнул раз, другой — и глаза его снова стали тёмно-зелёными, спокойными. Лицо обрело здоровый, ровный оттенок. Он выглядел так, будто только что выспался после долгой и глубокой ночи. Он не теряя ни секунды, подхватил тело на плечо, кости жалобно хрустнули, переламываясь под неестественным углом, откинул крышку пластиковой бочки на балконе и начал сгибать труп, утрамбовывая. По квартире разносился громкий, сухой хруст — ломались рёбра, позвонки, суставы. Антон действовал безжалостно и быстро, как мясник, разделывающий тушу. Крышка бочки закрылась с глухим щелчком. — Там ещё псина за дверью, — констатировала Руслана, стоя у стола и скрестив руки на груди. В её голосе не было ни отвращения, ни страха — только констатация факта. Антон молниеносно пронёсся мимо неё — настолько быстро, что ветер от его движения шевельнул её волосы. Он вышел в подъезд, подхватил мёртвого ротвейлера за загривок и швырнул с балкона — вниз, в сугробы. Даже звука падения не дождался. Вернулся, закрыл балконную дверь и, как ни в чём не бывало, кивнул на выход. — Убрал, — спокойно произнёс он. — Идём.