Мёртвый эфир

Оставшаяся часть рабочего дня пролетела быстро, как всегда, когда голова занята не эфиром, а совсем другим. Вечерние новости — очередная порция бессмысленных сводок, планерка с Леной, на которой редактор уже в деталях обсуждала предстоящее интервью с тем самым рэпером. Сценарий готовили заранее, суетливо, словно ничего не случилось и не случилось. Ни убийств, ни мёртвого Михаила, ни вампира за пультом. Конвейер работал. Когда студия опустела, Руслана вышла на улицу, закинула в рот никотиновую жвачку — привычный, приторно-сладкий вкус растёкся по языку, — и села в свой автомобиль. Она не торопилась заводить двигатель. Вместо этого уставилась в окно, на тёмную фигуру Антона, который неторопливо переходил дорогу, направляясь к своему новому дому. Он шёл легко, почти скользя, не оглядываясь. Нужно было ехать домой. Но Руслана осталась стоять на парковке, вглядываясь в окна его квартиры на шестом этаже. Она ждала, когда там загорится свет. Свет не загорался. «Возможно, ему и не нужен свет», — подумала она, усмехнувшись. Но она знала, где он живёт, знала этаж, знала квартиру. И в памяти снова, как назойливая пластинка, всплыла та старая фотография. Два солдата. Один — с лицом, которое она теперь ни с кем не спутает. «Он воевал? На той фотографии он ещё был человеком?» Она рассмеялась — коротко, холодно, почти монотонно. Смех разнёсся по пустому салону автомобиля, отразившись от стёкол. «Зачем я вообще трачу на него время?» Одёрнула себя резко, как пощёчиной. Повернула ключ зажигания, двигатель ожил, фонари моргнули. Руслана развернулась с парковки и уехала в сторону своего района, оставив тёмные окна Антона позади. Дома она снова лежала в ванной, погрузившись в горячую воду по самые плечи. Глаза были открыты, но взгляд упёрся в зеркальный потолок, где отражалось её собственное тело — бледное, худое, с едва намеченными мышцами и синими прожилками вен. В голове снова и снова прокручивалась картина сегодняшнего дня: тело мужчины, безжизненно обмякшее в руках Антона, и то, как его клыки вгрызались в чужую плоть, лишая жизни. Как кровь стекала по шее, как он пил — жадно, неистово. По телу прошла волна мурашек, и вода вдруг показалась ледяной, хотя из крана всё ещё шёл пар. Теперь она думала о другом. О том, как эти острые, нечеловеческие зубы впиваются в её собственную кожу. Как язык скользит по ранке, слизывая капли. Как его руки — сильные, быстрые — сжимают её тело. Дыхание начало учащаться. Она закрыла глаза, и в темноте век Антон предстал перед ней — раздевая её, касаясь её, двигаясь в такт, которого не существовало. Её собственная рука скользила по животу, по груди, по внутренней стороне бёдер — резко, намеренно, так, как, она представляла, делал бы он, набирая темп другой. Жадно, отчаянно. Руслана выгнулась дугой под тихим плеском воды, поджала губы, сдерживая выдох, и через несколько мгновений резко отпустила напряжение, беззвучно выдохнув сквозь зубы. Тело обмякло, погрузившись обратно в почти остывшую воду. Она открыла глаза, посмотрела на своё отражение в потолке — и с силой прикусила щёку изнутри, до острой, отрезвляющей боли. «Думаешь о нём, — пронеслось в голове. — Совсем с ума сошла». Она вылезла из ванны, насухо вытерлась жёстким полотенцем, не глядя в зеркало. Достала из аптечного ящика блистер с морфином — привычный, почти родной на ощупь. Прошла в комнату. Таблетка легла на зеркальную поверхность пепельницы. Толчёная, аккуратная дорожка — ритуал, отточенный до автоматизма. Один вдох — и порошок исчез, растворился в слизистой, оставляя за собой горечь и пустоту. Руслана откинулась на подушку, глядя в белый потолок, где не было отражений. «Надеюсь, он не умеет читать мысли, — подумала она устало, — потому что, если он их прочтёт, это явно потешит его эго. А тешить эго я не собираюсь ни одному мужчине. И плевать — вампир он или человек». Она вытянулась на кровати, чувствуя, как морфин мягко разливается по венам, вытесняя всё лишнее: и страх, и влечение, и этот дурацкий, неуместный жар в животе. «Лучше морфин, — решила она, закрывая глаза. — Чем влечение непонятно к кому». Тело стало тяжёлым, веки — свинцовыми. Где-то на границе сна и яви она ещё успела подумать, что он, возможно, сейчас тоже не спит. Стоит у тёмного окна и смотрит в её сторону. Но эта мысль утонула в наркотическом спокойствии, оставив после себя только холодную, пустую тишину. Она проснулась от нескольких звуков сразу — резких, раздражающих, будто кто-то специально настроил их на максимальную громкость. Будильник трезвонил свою противную, механическую песню, а телефон, лежавший на тумбочке, безостановочно вибрировал и звонил, экран мигал входящими вызовами. Руслана с трудом разлепила веки. Взгляд упал на электронное табло часов. 08:42. Красные, как кровь, цифры врезались в сознание. Она подорвалась — резко, будто её ошпарили кипятком. Сердце ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле. Проспала. Впервые за долгое время — проспала. Схватив телефон, она увидела десяток пропущенных — от Лены, от Игоря, даже от неизвестного номера, который, скорее всего, был стационарным телефоном студии. Адреналин ворвался в кровь, разгоняя остатки сна. Морфин и недельное истощение выбили её из привычной колеи, и организм, видимо, решил, что можно позволить себе роскошь провалиться в глубокий, беспробудный сон. Она нажала «ответить», не успев даже откашляться. Лена взяла трубку после первого гудка. — Руслана Руслановна, — послышался голос редактора на том конце. Официальный, холодный, без привычной «ты» и без тени утренней бодрости. Руслана выдохнула, уже внутренне приготовившись к порции дерьма. Она знала этот тон: сейчас последует выговор, возможно, угроза штрафа или выговора. Но для неё это было всего лишь неприятной процедурой — как укол или чистка зубов. Не страшно, но выматывает. — Здравствуйте, — произнесла она, и голос её, по отработанной за год практике, мгновенно стал бодрым, мягким, почти эфирным. Она даже губы растянула в дежурную улыбку — на всякий случай, хотя Лена не видела. — Почему ты трубку не брала? — Лена перешла на «ты», но тон остался жёстким. — Мне же нужно знать: ты просто опаздываешь или вообще не придёшь? — Я буду через сорок минут, — ответила Руслана ровно, уже вставая с кровати и натягивая джинсы одной рукой. — Отравилась вчера, телефон сел. Если нужно, напишу объяснительную. — Не нужно объяснительных, — выдохнула в трубку редактор, и в этом выдохе послышалась усталость. — Пока траур на линии, можно пойти на уступки. Но в штатном режиме это нарушение дисциплины. — Она замолчала на секунду, и Руслана услышала, как на фоне кто-то что-то говорит. — Быстро приезжай. За тебя сейчас Игорь пашет в одного. Лена сбросила звонок. Руслана выругалась про себя — коротко, смачно, беззвучно двигая губами. Затем, за пару минут, привела себя в порядок: плеснула в лицо ледяной водой, расчесалась, проглотила две таблетки зубсольва и влила в себя две банки энергетика одну за другой. Сладкая, шипучая кислота обожгла горло и желудок, но тело отозвалось первыми проблесками бодрости. Она выскочила на улицу, завела машину и поехала на работу, срезая через дворы и узкие кварталы, где пробки были чуть меньше. Руль в руках дрожал от напряжения — не от страха, от спешки. Она ворвалась в здание радиостанции почти бегом, толкнув дверь студии с такой силой, что она ударилась о стену. Игорь сидел за микрофоном один — без соведущего — и, как ни странно, умудрялся шутить с позвонившими слушателями, поддерживая видимость лёгкости. За пультом диджея сидела Алёна — почасовичка, которую вызывали на подмены, когда кто-то из постоянных отсутствовал. Короткая стрижка, вечно серьёзное лицо, пальцы быстро бегают по регуляторам. Антона не было. Руслана мельком бросила взгляд на его пустое место — и тут же одёрнула себя. Некогда. Она заняла своё кресло, пробежалась глазами по сценарию, перехватывая инициативу у Игоря на общение с дозвонившимися слушателями. Быстро прочистила горло — голос сел после утренней спешки, — и между короткими паузами, гудками звонков и рекламными вставками её мозг наконец получил возможность думать. «У него что-то опять стряслось?» — предполагала Руслана про себя, перелистывая страницу сценария. Она не строила теорий, не гадала — просто фиксировала факт: нет его на месте. И всё. Она вновь пробежалась по сценарию, как раз когда пришла очередь Игоря читать утренние новости. Он прокашлялся и начал: — Доброе утро. В криминальной хронике сегодня: местный «Дракула» вновь дал о себе знать. Массовое убийство на набережной — пять человек, тела брошены прямо на лёд. Обескровлены, на шеях — характерные следы от зубов. Полиция просит всех, кто что-либо видел, обратиться по горячей линии… Руслана замерла на секунду, держа микрофон в опущенной руке. До неё сразу дошло: другие. Те самые «животные», о которых говорил Антон — те, кого он убирает со своей территории. Возможно, он сейчас там, и с ним что-то стряслось. Или он сам на охоте. Или — хуже — его ранили. Она не была удивлена. Не строила теорий. Только предполагала, выстраивая в голове возможные сценарии, как эфирную сетку. Время покажет. А пока — работа. Глаза её снова скользнули к пустому стулу за пультом. Алёна невозмутимо переключала треки, не обращая внимания. Игорь, закончив новостной блок, откинулся на спинку и вытер пот со лба. Руслана сделала глоток принесённого с собой энергетика, откашлялась и снова включила микрофон. В студии горел привычный полумрак, только лампочки пульта мерцали разноцветными огоньками. Её голос звучал ровно и бодро, а мысли крутились вокруг тёмного, пустого дома через дорогу и вопроса, который она пока не хотела задавать даже самой себе: «А если он не вернётся?» День пролетел словно час — эфир, новости, звонки, реклама, снова эфир. Всё смешалось в однообразную серую ленту, которую Руслана прокручивала на автомате, не вникая, не запоминая. К концу смены она поняла: оставаться на работе не имело смысла. Впереди выходные, и за два дня весь этот материал, все эти утренние сводки и вечерние обсуждения благополучно сотрутся из памяти. Как будто их и не было. Она вышла из здания, и её взгляд вновь, почти на автомате, скользнул вверх — к окнам Антона. Шестой этаж. Тёмные стёкла, в которых отражался серый февральский закат. Ни света, ни тени. Пусто. «Не зажёг, — подумала она, — или его вообще нет дома». Руслана быстро села в машину, завела двигатель и, даже не прогревая как следует, вырулила со стоянки. Дорога домой привычно слилась в череду фонарей, светофоров, редких машин — и мыслей, которые она старательно отгоняла. Дома всё пошло по привычному ритуалу: душ, чистая футболка, холодный энергетик из холодильника. Она легла в постель, глядя в белый потолок, потом перевела взгляд на окно — то самое, с которого Антон спрыгнул в прошлый раз. Подоконник был приоткрыт, лёгкий сквозняк шевелил занавеску. Она хотела подумать о нём — о его прыжке, о том, как он приземлился на асфальт и побежал прочь в своей тонкой футболке, — но не успела. Тело скрутило резким, неожиданным рвотным позывом. Руслана едва успела добежать до туалета, упав на колени перед унитазом. Желудок сжимался мерзкими, неконтролируемыми спазмами, выворачивая наизнанку. В нос ударил кислый запах рвоты, смешанный с приторной химической отдушкой энергетика и полупереваренными остатками утреннего бутерброда. Её выворачивало снова и снова, даже когда уже нечем было — только желчью и горькой слюной. Она спустила воду, смывая всё, что успело выплеснуться. Прополоскала рот — вода на вкус казалась металлической, — вытерла губы тыльной стороной ладони и прислонилась спиной к холодной плитке. Тело бил озноб, крупная дрожь поднималась от поясницы к плечам, зубы едва не стучали. «Ломка, — поняла она с ледяной уверенностью. — Это ломка. Спут… не перепутаю». Но как? Она не превышала дозу. Руслана оттолкнулась от стены и, шатаясь, бросилась к тумбочке. Пальцы дрожали так сильно, что она едва смогла выдвинуть ящик. Достала календарик — свой драгоценный, расчерченный календарик, где каждый приём был отмечен галочкой или крестиком, где всё было под контролем, выверено до миллиграмма. Всё чисто. Ни одного лишнего приёма. Ни одной пропущенной или удвоенной дозы. — Какого хуя? — прошептала она в пустоту, и голос её сел, прозвучал чужим, хриплым. Дыхание участилось, грудь ходила ходуном. Сначала она проспала на работу — неслыханное дело. Затем на протяжении всего эфира её мучила давящая, тошнотная слабость, которую она списывала на недосып. А теперь это. Она вновь прошла в ванную, распахнула дверцу шкафчика и выгребла все упаковки морфина. Блистеры веером рассыпались по раковине. Она считала, пересчитывала, сверяла с календарём. Всё сходилось. Количество таблеток — то самое, которое должно было остаться. Но что-то было не так. Она поднесла блистер к глазам, повернула к тусклому свету лампочки, и холодный пот, выступивший на лбу, скатился по виску и замер на скуле. Дозировка. Она смотрела на мелкие белые цифры, выбитые на пластике. 20 мг. В два раза больше той дозы, которую она принимала всегда — привычные, отработанные 10 мг. Пётр. Это Пётр подложил ей большую дозу. Сыграл на том, что она не заметит, не проверит сам блистер — доверится внешнему виду, привычному названию. Упаковка была та же, цвет тот же, только цифры другие. — Мерзавец, — выдохнула Руслана, сжимая блистер так, что пластик затрещал. — Решил подсадить меня конкретно. И подсадил. До серьёзных симптомов, до того, что тело ломает уже через несколько часов после последнего приёма. Она отбросила блистер в сторону и лихорадочно начала перебирать другие упаковки — те, что были куплены раньше, у других людей. Все они были правильные, старые, с привычной дозировкой. Но их оставалось на один, от силы на два раза. Она открыла ящик с зубсольвом — препаратом, который снимал симптомы ломки, позволял продержаться без морфина. Пустые ячейки. Одна за другой. Всё, что было, закончилось. Руслана медленно закрыла шкафчик и прислонилась лбом к холодному зеркалу. В отражении — бледное, осунувшееся лицо, красные глаза, влажные от напряжения пряди волос, прилипшие к щекам. «Теперь я один на один с этим, — сказала она себе. — Ни Петра с его двойной дозой, ни зубсольва, ни нормального морфина. Только ломка, которая будет нарастать, и выходные, которые я планировала провести в покое». Она выключила свет в ванной, чтобы не видеть своё лицо, и побрела в комнату. Тело всё ещё трясло мелкой дрожью, и она знала, что это только начало. Самое страшное придёт через несколько часов — когда все мышцы заноют, когда начнётся бессонница, когда каждый нерв будет кричать о дозе. Руслана рухнула на кровать, подтянула колени к животу и уставилась в окно. В чёрном стекле отражалась комната — и где-то там, за этим стеклом, была та же тьма, что и в окнах Антона. Она усмехнулась — коротко, беззвучно, и закрыла глаза. Спать она не будет. Это точно. Но хотя бы полежит, попытается притвориться, что всё в порядке. И не думать о том, что за дверью, в темноте, никто не придёт ей на помощь. И никто не должен. Потому что она справится сама. Как всегда.