Моя прелесть

— Ты не будешь кусать локти, если он будет счастлив с Юанем. — Мне всё равно. — Ладно, — согласился Мэнмо легко. Слишком легко. Даже как-то подозрительно легко. — Как скажешь. Мужчина с зелёными глазами прошёл к окну, за которым не было города. Только белый туман, ровный и бесконечный, как незаполненная страница. Ведь то, где они находились сейчас, не существовало на карте. Обычные люди назвали бы это мистикой. А Мэнмо сошёл бы за злого колдуна. Ведь добрых-то не существует. Шэнь Цинцю задумался, прислушиваясь к саднящему в сердце чувству ревности. Веер мужчины открылся медленно, в такт его разгарающейся злости. — Но всё же, — произнёс он наконец, тихо, почти себе, — я хочу увидеть их встречу. —Так и знал, что захочешь! Я предусмотрительный. Мэнмо нажал на пару клавиш и развернул ноутбук. Камера была где-то под потолком, в вентиляционной решётке, и давала хороий обзор на всю комнату. Стол, заваленный книгами и распечатками. Ноутбук в центре этого хаоса был единственной точкой порядка. За ноутбуком сидел человек. Скрючившийся. Рядом со столом стояла трость прислонённая к краю, как вещь, с которой давно смирились, но так и не подружились. Мужчина что-то строчил и бил по клавишам с ожесточением. Его раздражение чувствовалось даже через экран. — Что он делает? — произнёс Шэнь Цинцю. — Пишет отзыв на очередную главу, — сказал Мэнмо. — Видимо, она ему опять не по душе. Он спорит с каждой главой. — Пауза. — Не может принять эту историю. Сам не знает из-за чего. И не может прекратить читать. Мужчина на экране начал вставать. Медленно, с той осторожностью, с которой встают люди, знающие заранее, что будет больно. Он взял трость поморщившись и пошёл на кухню, с трудом переставляя ноги. Левая слушалась хуже правой. Камера проводила его. На кухне он заваривал чай и руки его дрожали. Камера позволяла увидеть его действия через открытую дверь. — Но почему он в очках, — произнёс Шэнь Цинцю. — Откуда трость. Почему руки дрожат. — Ну, — сказал Мэнмо, — как думаешь, откуда? Шэнь Цинцю ничего не ответил. Он с грустью смотрел на этого мужчину, который в борьбе со своим телом заваривал чай, ставил в микроволновку несколько мантоу в тарелке. — Проекция твоих увечий, — произнёс Мэнмо без жалости. — Он сам не понимает, почему так происходит. С момента, как твоя часть души, блуждая, нашла тело умирающего юноши и вселилась, началась деградация. Руки и ноги отказывают временами. Ходит он с трудом. Зрение тоже... один глаз совсем не видит. Врачи разводят руками потому что не понимают причины. Лечат только симптомы. Дают обезбаливающее. Шэнь Цинцю смотрел на экран. На эти дрожащие руки над чашкой. Это было очень грустно. — Ты сам отказался от той части себя, что страдала, — продолжил Мэнмо. — Хотел сохранить рассудок. Твёрдость духа. Избавиться, как ты сам говорил, от всего ненужного. — Он повернулся к нему. — Так чего же ты хочешь от него теперь? — Я рад, — произнёс Шэнь Цинцю тихо и горько , — что тот, кого я вижу... не я. — Мда, — сказал Мэнмо. — Но это всё равно побег от себя. Не находишь? В какой-то момент придётся принять себя, Цзю. Иначе не вылечить душу. Иначе эту боль не унять. Невозможно двинуться вперёд не решив проблемы прошлого. — Считаешь, мне нужно стать калекой, чтобы быть счастливым? — На какое-то время, чтобы исправить это. — Мэнмо смотрел на него прямо. — Ты заклинатель. У тебя особое тело. Таким, как он, ты не будешь, если примешь эту часть обратно. Но сначала надо принять. — Даже пробовать не хочу. — Мда... Мэнмо не договорил, только посмотрел на экран с тем выражением лица , которое бывает у мудрых и опытных людей. Они-то видят насколько сложный путь впереди и уже примерно представляют, сколько раз на нём придется споткнутся. — Такого Ло Бинхэ не ожидает, — добавил он негромко. Тем временем мужчина, хромая, вернулся за стол. С трудом, опираясь на трость, неся в другой руке тарелку с мантоу он сел. Закинул в рот одну штучку, машинально, как едят люди, которые не думают о еде, занятые чем-то более важным, и начал строчить послание снова. — Приблизь, — сказал Шэнь Цинцю. Мэнмо щёлкнул мышью. Камера приблизилась, и текст на экране стал читаемым. «Бездарный автор, бездарный роман...» И тут мужчина закашлялся. Он подавился, потянулся к чашке, что стояла на столе, рука дрогнула, чашка опрокинулась и он сполз со стула на пол, руки его искали опору, но не находили. Он задыхался. — Нет, нет, нет. Бингэ даже не пришёл еще. — прошептал Шэнь Цзю. Мэнмо уже делал пассы руками. Два движения великого демона снов и в пространстве открылся проход. Шэнь Цинцю шагнул первым и бросился к телу. Мэнмо шел за ним. Они подхватили Шэнь Юаня, приподняли голову. Умирающий мужчина схватился за Шэнь Цинцю рефлекторно, как хватаются за что угодно, когда земля уходит из-под ног. Пальцы сжались на его руке. Лицо было бледными. Внезапно тот улыбнулся, будто узнал Лорда Цинцзин и выдохнул. Глаза остекленели. Рука умиращего с силой сжала руку цинцзинца. Шэнь Цинцю почувствовал что-то похожее на удар тока. А потом боль прокотилась по телу. Это была его боль. Та самая, которую он отверг когда-то и сказал себе: "Этого нет, этого никогда не было, это не я" Боль отвержения. Боль презрения. Боль любви. Он думал, что избавился. А она просто жила здесь в этом теле, в этих дрожащих руках, в этой трости у стола, в кашле от мантоу, в одиночестве, в ночных отзывах на роман о себе самом. Ждала. — Мэнмо. Она вернулась в меня. Как мне ее достать — я не хочу... Шёпот был тихим. Паническим. Он обернулся. Мэнмо не было. Прохода не было. И тела Шэнь Юаня не было тоже. Шэнь Цинцю медленно огляделся начиная осознавать, что попал в ловушку. Он осмотрелся. Полки. Фигурки. Целый мир из аккуратно расставленных фигурок. Ло Бингэ в нескольких версиях. Ша Хуалин. Лю Минъянь. Нинь Иньинь. Все девушки одеты... почти что в ничего. Даже Ша Хуалин не позволяла себе этого в той реальности. Шэнь Цинцю смотрел на них секунду. Потом молча, сгрёб женских полуобнаженных персонажей в призывных позах и бросил в мусорное ведро у стола. — Мерзость, — произнёс он. Остались три фигурки Ло Бинхэ, и каждая была отдельной болью, отдельной главой, отдельным временем, которое не вернуть. Первая — мальчик. Совсем маленький, совсем юный. Со слезами на щеках, застывшими в лаке. Мальчик смотрел куда-то вперёд с чувством безнадежной тоски. Вторая — подросток. Раненый в плечо. Видимо, это момент перед бездной. Глаза красные уже и метка есть но взгляд тот же самый что и у детской фигурки. Умоляющий смилостивиться. Третья — Император Демонов. В шикарном красном с черным облачении. Он воплощал в себе всё то, во что превратилась его боль, все пролитые им слёзы, все те испытания которые он пережил. В руках его был огромный кровавый меч. Шэнь Цинцю стоял над ними. Мысли бежали быстро, он складывал все пазлы произошедшего сейчас. — Мэнмо, — произнёс он ровно, — ты меня слышишь? Тишина — Мэнмо. Тяжелый выдох послышался и расстворился в тишине комнаты. — Ты всё заранее продумал, да. — Мэнмо не ответил. — А я-то удивлялся, почему ты заставил этого оболтуса подписать такой контракт. Я думал, предосторожность, перестраховка ради Юаня и его самого, чтоб потом над трупом не выл, как обычно. — Шэнь Цинцю усмехнулся невесело, с тем восхищением к чужой предусмотрительности, которое приходит вместе с осознанием, что тебя переиграли. — А ты уже тогда знал, что сделаешь! Со мной сделаешь! Он опять услышал выдох. — Я за эту тысячу лет расслабился с тобой. Не ожидал. — Голос его стал тише — Пригрелся. Подумал, на какую-то тысячу лет, что у меня друг есть. Один, но настоящий. И тут Мэнмо не выдержал. — Я и сейчас тебе друг. И именно как друг я уже не могу смотреть на то, как ты себя презираешь. Как отбираешь у себя счастье. Буквально казнишь себя. Не принимаешь свою часть так долго... Шэнь Цинцю молчал. — Первые сто лет я думал, что нужно время. Время все лечит, время объясняет, время расставляет все по местам. Но время шло. Эпохи сменяли друг друга. Люди рождались и умирали и рождались снова. А ты так и не сделал самого важного шага. — Пауза. — Твоя часть души скиталась как дворняга от тела к телу, от жизни к жизни, от одного умирающего к следующему. Страдала. Ждала. Тысяча лет боли и несчастий, Цзю. Тысяча лет. Фигурка мальчика со слезами на щеках смотрела на Лорда Цинцзин вопрошая о любви. — Хватит, — сказал Мэнмо. — Тебе нужно разобраться с собой. Не с ним, не с Бинхэ, не с тем, что было, а с собой. Принять то, что ты отрезал. Всё то, что называл слабостью, ненужным и лишним. — Голос стал мягче. — И я как твой друг не могу смотреть на это спокойно. Больше не могу. Шэнь Цинцю долго молчал. Смотрел на три фигурки. На мальчика. На юношу у края. На Императора в красном. — Ты мог бы просто попросить, — произнёс он наконец. — Мог, — согласился Мэнмо. — Но ты бы отказался. Пауза. — Да, — сказал Шэнь Цинцю тихо и взял в руки фигурку ребенка. В этот момент раздался звонок в дверь. Ло Бингэ пришел.