Корейский апокалипсис для чайников

Комната оказалась на втором этаже. Ынхёк катил мой чемодан по коридору, попутно комментируя каждую дверь, мимо которой мы проходили. — Это ванная. Общая. Но там есть график, кто когда моется — Шиндон составил, потому что мы как-то раз вчетвером пытались залезть утром и сломали дверь. Это комната Хичоля. Туда лучше не заходить без стука. И со стуком тоже не заходить. Он может быть… в процессе. Ну, ты понимаешь. Или не понимаешь. Короче, просто не заходи. Я кивала как болванчик, пытаясь запомнить хоть что-то, но мысли путались. Я шла по коридору дома, в котором жили Super Junior. SUPER JUNIOR. Те самые, чьи постеры висели у меня над кроватью в старшей школе. Те самые, чьи песни я слушала в наушниках, когда ехала в метро на работу. Те самые, чьи видео я пересматривала в три часа ночи, когда не могла уснуть. И теперь Ынхёк — Ли ХёкДже собственной персоной — катил мой чемодан и рассказывал про сломанную дверь в ванную. Внутри меня что-то сжималось и разжималось. Хотелось заорать. Хотелось завизжать, как та девчонка в аэропорту, только громче. Хотелось глупо, по-идиотски улыбаться во весь рот. Но вместо этого я молча шла следом, вцепившись в лямку рюкзака, и только глаза бегали по сторонам как у мыши, которая попала в сырный склад и не знает, с какого куска начать. Ынхёк обернулся, и я тут же сделала лицо кирпичом. Спокойное такое лицо. Типа «ну да, ну айдолы, ну живые, ну бывает». Хотя внутри всё орало: «ЭТО ЫНХЁК! ЖИВОЙ! ОН КАТИТ ТВОЙ ЧЕМОДАН! СДЕЛАЙ ЖЕ ЛИЦО ПОПРОЩЕ, ДУРА!» — …а это твоя комната! — он остановился перед дверью в конце коридора и театральным жестом открыл её. — Та-да! Я заглянула внутрь. Комната была небольшая, но уютная. Кровать у окна. Письменный стол. Шкаф. Полка для книг. На кровати лежало что-то пушистое — присмотревшись, я поняла, что это плед с котиками. На столе стояла маленькая вазочка с цветком — кажется, орхидея. — Это Шивон, — сказал Ынхёк, заметив мой взгляд. — У него пунктик насчёт уюта. Он всем новым людям тащит растения. Говорит, помогает адаптироваться. — А плед? — А плед — это Рёук. Сказал, что ночью может быть холодно, а ты из России, но всё равно. Мы вообще-то думали, что ты будешь… ну… — он замялся. — Какой? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти робко. Я всё ещё пыталась осознать, что нахожусь в этом доме. — Не знаю. Более суровой? В кожаной куртке? С медведем? Я хрюкнула. Смех получился сдавленный, потому что внутри всё ещё боролись желание заржать в голос и желание провалиться сквозь пол от смущения. — Медведя не завезли. Извините. — Ничего, — улыбнулся Ынхёк, и улыбка у него была такая тёплая, что я чуть не завизжала прямо там. Сдержалась. Еле-еле. — Плед с котиками тоже неплохо. Располагайся. Ужин через полчаса. Если что — моя комната напротив. И Донхэ рядом. И Кюхён в конце коридора, но он, наверное, ещё спит. Или притворяется, что спит. Он у нас такой. Он вышел, оставив меня одну. Я постояла секунду, глядя на плед с котиками. На орхидею. На чистое бельё, аккуратно заправленное — явно не мужской рукой, может, домработница, может, тот же Шивон. Потом я села на кровать. Стянула кепку. Стянула очки. Закрыла лицо руками. И тихо, чтобы никто не услышал, сказала в ладони: — Пиздец. Это было очень информативное «пиздец». Оно означало всё сразу: и шок, и радость, и ужас, и восторг, и ощущение, что я сплю и вот-вот проснусь в своей съёмной квартире в Казани с видом на соседскую стену. Я ущипнула себя за руку. Больно. Значит, не сплю. Ынхёк. Живой. Разговаривал со мной. Шутил про медведя. УЛЫБАЛСЯ. И улыбка у него была… такая… Я зарылась лицом в плед с котиками и издала какой-то сдавленный звук — не то писк, не то стон, не то всё сразу. — Соберись, Пенкина, — сказала я себе. — Ты взрослая женщина. Двадцать три года. Пирсинг. Татухи. Ты слушаешь метал и панк-рок. Ты не имеешь права пищать при виде айдолов. Внутренний голос хмыкнул: «А ты уже пищишь». Я показала ему фигу и начала распаковываться. Ладно. Принято. Я в Сеуле. Я в доме с СуДжу. Через полчаса — ужин. Надо умыться. Переодеться. И постараться не выглядеть так, будто меня только что вытащили из стиральной машины. Я быстро распаковала самое необходимое. Тапки-покеболы. Зарядку для телефона. Пачку сигарет — на всякий случай, хотя курить в доме я не собиралась. Сменную футболку — потому что та, что на мне, уже провела со мной перелёт и выглядела соответственно. Любимые карго — чистые, без пятен, для первого ужина. В ванной я умылась, поправила волосы (бесполезно — от корейской влажности они уже начали виться как бешеные), проверила пирсинг, покрутила кольца на губе. Посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала смотрела Маша Пенкина — растрёпанная, с красными от усталости глазами, но с каким-то новым выражением лица. Как будто она ещё не поняла, что происходит, но уже решила, что будет участвовать. — Ну чё, Пенкина, — сказала я отражению. — Погнали. Только не пищи. И не улыбайся как дура. И не неси херню раньше, чем подумаешь. Отражение кивнуло. Кажется, мы друг друга поняли. --- Запах из кухни тянулся по всему первому этажу. Острый, пряный, с нотками сыра и чего-то жареного. Я спускалась по лестнице, ориентируясь на этот запах, и желудок предательски заурчал. Последний раз я ела в самолёте, и та «курица с рисом» была скорее имитацией еды, чем едой. На кухне уже кипела жизнь. Рёук стоял у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Шиндон сидел за столом и нарезал овощи — ловко, быстро, как будто делал это каждый день. Донхэ раскладывал тарелки. Ынхёк что-то искал в холодильнике, бормоча под нос. — О, русская! — заметил меня Шиндон. — Садись. Чувствуй себя как дома. — Только не говори «как дома», — сказал Донхэ. — Она может подумать, что у нас тоже бардак. — А у нас не бардак? — У нас творческий беспорядок. Это другое. Я замерла в дверях. Просто стояла и смотрела. Они все были… живые. Настоящие. Донхэ двигался плавно, как танцор — он и был танцором, — и от этого простое раскладывание тарелок выглядело как маленький танец. Ынхёк бормотал что-то себе под нос, и его голос был точно таким, как в видео — низковатый, с хрипотцой, живой. Рёук в фартуке, с ложкой в руке, с таким лицом, будто он священнодействует, а не просто помешивает соус. Шиндон, который резал овощи с такой скоростью, что нож мелькал, но при этом умудрялся шутить. Я хотела что-то сказать. Правда хотела. Но язык прилип к нёбу. Прям как тогда, в прихожей. Только теперь не от шока — от другого. От странного, тёплого чувства, что я смотрю на них, и они настоящие, и они говорят о какой-то ерунде, и это — моя жизнь теперь. Хотя бы на ближайшие недели. — Эй, — Донхэ обернулся и заметил, что я всё ещё стою в дверях. — Ты в порядке? — А? — я моргнула и поняла, что, кажется, слишком долго на него смотрела. Даже не моргала. Просто пялилась. Как сова. — Да! Да, я в порядке. Просто… задумалась. — О чём? — О том, как хорошо пахнет, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Серьёзно. Это просто… вау. Рёук-сси, что вы готовите? Рёук обернулся, и его лицо осветилось такой гордостью, что я чуть не улыбнулась в ответ как дура. Сдержалась. Почти. — Ттокпокки! — объявил он. — С сыром. И ещё чон — овощные блинчики. И чапчче. И курица. В общем, много всего. — Я могу помочь? — спросила я. Рёук моргнул. — Помочь? — Ну да. Я вообще-то люблю готовить. Когда настроение есть. И когда музыка играет. И когда можно экспериментировать. Правда, иногда эксперименты заканчиваются… эм… странно. Однажды я пыталась сделать пасту с манго. Не спрашивайте зачем. Но в целом я неплохо готовлю. Честно. Рёук смотрел на меня секунду. Потом его лицо расплылось в улыбке — такой искренней, что у меня внутри что-то ёкнуло. — Правда? — спросил он. — Ты любишь готовить? — Люблю. Когда не лень. А тут такой запах, что я прям… ну, вдохновилась. — Тогда мой руки и давай сюда. Будешь делать чон. — А можно музыку? — спросила я. — Я под музыку лучше готовлю. — Какую? — Ну… — я замялась. — У меня есть плейлист. Там рок, панк, немножко металла, немножко K-pop… В общем, сборная солянка. — Включай! — разрешил Рёук. Я достала телефон, нашла свой «кухонный» плейлист и включила первую попавшуюся песню. Из динамиков заорали «Король и Шут». Шиндон замер с ножом в руке. Ынхёк выглянул из холодильника. Донхэ застыл с тарелкой. — Это… что? — спросил Шиндон. — «Король и Шут», — сказала я. — Легендарная русская панк-рок группа. Солиста уже нет в живых, но музыка осталась. Это классика. — Звучит… — Шиндон помолчал, подбирая слово, — …энергично. — Ага. Под неё отлично резать овощи. Проверено. Я вымыла руки, встала рядом с Шиндоном и начала помогать с овощами. Нож лежал в руке удобно, движения были привычными — я действительно любила готовить, когда находило настроение. А сейчас настроение было. Ещё какое. — У тебя хорошо получается, — заметил Рёук, заглядывая через плечо. — Ты не врала. — Я вообще редко вру, — сказала я. — Только когда страшно. — А сейчас страшно? — Сейчас — нет. Сейчас — весело. И это было правдой. Я стояла на кухне с СуДжу, резала овощи под «Король и Шут» и чувствовала себя… странно. Хорошо. Как будто я была здесь всегда. Как будто это — нормально. Как будто они — просто люди. Ну, очень красивые люди. Особенно Донхэ. Я поймала себя на том, что опять пялюсь, и быстро отвела взгляд. «Не пялься, — сказала я себе. — Ты же не фанатка на концерте. Ты — участница программы. Международной. Почти дипломат». Внутренний голос заржал. Я его проигнорировала. --- Когда ужин был готов, мы накрыли стол в гостиной. Ттокпокки дымились в большой миске, чон лежали горкой, чапчче переливалось в тарелке, кимчи стояло в отдельной плошке. Я оглядела стол и почувствовала что-то вроде гордости — я тоже приложила к этому руку. В прямом смысле. — Маша делала чон, — объявил Рёук, когда все начали собираться. — Сама. Я только подсказывал. — Почти сама, — поправила я. — Рёук-сси очень помогал. — Скромная, — заметил Шиндон, усаживаясь за стол. — Это хорошо. — Это временно, — сказала я. И тут же поняла, что ляпнула. Ну вот. Опять. Сначала сказала, потом подумала. Шиндон хмыкнул. Донхэ улыбнулся. А Ынхёк просто заржал. — Временная скромность, — прокомментировал он. — Звучит как название альбома. — Или как диагноз, — добавил кто-то. Я обернулась. В дверях гостиной стоял Кюхён. И вот тут я чуть не завизжала. По-настоящему. Потому что это был ОН. Чо Кюхён. Собственной персоной. Не на экране, не на фотке, не в видео — а прямо здесь, в дверях, живой. В свободной футболке. В спортивных штанах. Волосы слегка взлохмачены — то ли после сна, то ли потому что он только что их взъерошил рукой. В одной руке — телефон, в другой — ничего, но он держал руку так, будто в ней должна быть чашка кофе. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Это лицо. Эти глаза — тёмные, с прищуром. Эти скулы. Эта линия подбородка. Этот… боже, он был до отвращения, до безобразия красивым. Вживую. Не через камеру, которая сглаживает и приукрашивает, а вот так — настоящий. Кожа, ресницы, губы. Я смотрела и понимала, что сейчас, вот прямо сейчас, мой мозг отключился, и если я что-то скажу, это будет что-то очень глупое. Поэтому я молчала. Просто стояла и смотрела. Как сова. Опять. Кюхён обвёл взглядом собравшихся, заметил меня и замер на секунду. Наши взгляды встретились. У него были очень тёмные глаза. И в них что-то мелькнуло — не узнавание (мы же не виделись раньше, откуда), а скорее… оценка? Любопытство? Как будто он увидел что-то новое и ещё не решил, интересно ему это или нет. — О, — сказал он. — Русская. И тут мой рот открылся. — Вообще-то у меня есть имя, — сказала я. — Маша. Или Мария, если официально. Но не «русская». У меня что, на лбу написано «Made in Russia»? В комнате повисла пауза. Я закрыла рот. Поздно. Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. А я уже вылетела. Без фильтра. Как обычно. «Бля, — сказал внутренний голос. — Ты только что наехала на Кюхёна. На Чо Кюхёна. Ты вообще в своём уме?» Я не была в своём уме. Мой ум остался где-то в аэропорту. Кюхён моргнул. Медленно. Потом уголок его рта дрогнул — то ли в усмешке, то ли в спазме. — Ого, — сказал он. — У неё есть когти. — Я предупреждал, — раздался голос от двери... После того как Кюхён сказал про когти, а Хичоль спустился и начал свою речь про «она матюкается и не боится», Итук поднял руку, призывая всех к тишине. — Маша, — сказал он. — У нас тут неформальная обстановка, как ты уже заметила. Мы все общаемся на «ты», даже несмотря на разницу в возрасте. Если ты не против, можешь тоже. Будет странно, если ты одна будешь говорить нам «вы». Я моргнула. Вообще-то по всем правилам корейского этикета я должна была использовать вежливую речь — они все старше, некоторые почти в два раза. Но, с другой стороны, они действительно общались между собой на панмале, даже с Итуком, который был лидером. И атмосфера была... домашняя. — Вы уверены? — спросила я. — Ну, то есть... ты уверен? Чёрт, уже путаюсь. — Уверен, — Итук улыбнулся. — Если кто-то будет против — пусть скажет сейчас. Все промолчали. Хичоль пожал плечами. Кюхён сделал вид, что ему всё равно, но я заметила, как он чуть кивнул. — Тогда ладно, — сказала я. — Но предупреждаю: на «ты» я матюкаюсь ещё чаще. — Мы в курсе, — сказал Хичоль. — Это часть твоего шарма. — У меня есть шарм? — Сомнительный, но есть. Я хрюкнула. Итук вздохнул, но было видно, что он не злится. И мы продолжили прерванный диалог с Хичолем, я уловила что он говорил последним — Я не дралась с мальчишками, — сказала я. — Врёшь. — Ну, может, пару раз. — Вот! — Хичоль торжествующе ткнул в меня пальцем. — Что я говорил! Он уселся за стол, подвинул Шиндона и начал накладывать себе еду, не переставая говорить: — Кю, ты с ней поосторожнее. Она тебя за три секунды сделает. — Я не собираюсь никого делать, — сказала я. — Я просто хочу поужинать. — Конечно-конечно, — Хичоль подмигнул мне. — Мы все тут просто хотим поужинать. А потом просыпаемся в три часа ночи и орём друг на друга из-за видеоигр. — Это ты орёшь, — заметил Кюхён, усаживаясь за стол. Он сел прямо напротив меня и теперь смотрел с тем же прищуром — оценивающе, с лёгким прищуром. Как кот, который решает, достойна ли эта конкретная мышь его внимания. — Терпение — добродетель, — философски изрёк Хичоль. Я старалась не пялиться на Кюхёна. Честно старалась. Но глаза сами собой возвращались к нему. Он был… ну, Кюхён. Тот самый. С голосом, от которого у меня мурашки по коже, когда он поёт. С лицом, которое я сто раз рассматривала на фотках. С руками — я заметила его пальцы, длинные, с аккуратными ногтями, когда он тянулся за палочками. И это было так… не знаю. Слишком. Слишком красиво, слишком реально, слишком близко. Я опустила взгляд в свою тарелку и начала есть. Просто чтобы чем-то занять рот. С лестницы спустился Итук — уже переодевшийся в домашнее, но всё равно собранный, как будто сейчас выйдет на сцену. За ним — Шивон, который держал в руке маленькую лейку. Я чуть не поперхнулась. — Я поливал цветы, — сказал Шивон, перехватив мой взгляд. — Это важно. — Я знаю, — ответила я. — Мне уже рассказали. — Кто рассказал? — Все. — Хорошо. Значит, ты в курсе. Цветы — это важно. Он поставил лейку куда-то в угол и сел за стол с таким видом, будто это было самое естественное продолжение вечера. Последним пришёл Йесон. Он вошёл через боковую дверь, молча кивнул и сел на свободное место. Выглядел уставшим, но довольным. Я смотрела на него и думала: «Это Йесон. Тот самый Йесон, чей вокал я разбирала по нотам, потому что хотела понять, как он это делает. Он сидит в трёх метрах от меня и молча ест овощные блинчики, которые я помогала жарить». — Йесон-хён всегда такой, — шёпотом пояснил Ынхёк, наклонившись ко мне. — Когда работает, забывает о еде. Потом приходит и молча съедает всё, что осталось. — Я слышу, — сказал Йесон, не поднимая головы. — Я знаю. — Тогда зачем ты это говоришь? — Чтобы она знала. — Она бы сама поняла. Я сидела, переводила взгляд с одного на другого, и внутри всё пело. Буквально пело. Они были здесь. Все. Живые, настоящие, красивые до невозможности. Донхэ с его глазами-рыбками и мягкой улыбкой. Ынхёк с его острыми скулами и смешными комментариями. Хичоль с его безумным пучком и хитрым взглядом. Рёук — домашний, уютный, гордящийся своей стряпнёй. Шиндон, который шутил, даже когда ел. Шивон с его цветами. Йесон — загадочный и молчаливый. Итук — как папа, который пытается следить за порядком, но уже смирился, что это невозможно. И Кюхён. С его прищуром. С его «у неё есть когти». Сидит напротив. Ест ттокпокки. Иногда поднимает взгляд и смотрит на меня — оценивающе, но уже не так остро, как вначале. Я пыталась не улыбаться как дура. Но, кажется, у меня не очень получалось. — Чего ты лыбишься? — спросил Кюхён. — Ничего, — ответила я, тут же убирая улыбку с лица. — Просто… вкусно. — Врёшь, — сказал он. Но на этот раз — без подкола. Просто констатировал факт. — Ну, может, немножко, — призналась я. — Но про вкусно — правда. И тут меня накрыло. Нет, не эмоциями — физически. Я вдруг почувствовала странное тепло в груди. Оно появилось ниоткуда, как будто кто-то включил обогреватель где-то внутри меня. Тепло было мягким, почти приятным — но неожиданным. Я даже опустила палочки и прислушалась к себе. — Маша? — Донхэ заметил, что я замерла. — Всё в порядке? — Да-да, — я тряхнула головой. — Просто… устала, наверное. Длинный день. Я соврала. Не просто устала. Что-то было не так. Или так? Это тепло — оно не было моим. Оно было чужое. Словно я случайно глотнула чьего-то настроения. Чьей-то радости. Чьего-то спокойствия. Я оглядела стол. Все продолжали есть, болтать, смеяться. Никто не выглядел так, будто только что потерял кусочек тепла. Но у меня внутри это тепло сидело — и грело. Как уголёк. «Странно, — сказал внутренний голос. — Очень странно». Я отмахнулась от него. Списываю на усталость. На перелёт. На смену часовых поясов. На всё что угодно. Ужин продолжался. Хичоль рассказывал какую-то историю про концерт в Токио, где всё пошло не по плану. Ынхёк его перебивал. Шиндон ржал. Рёук подкладывал мне добавку. Кюхён смотрел на меня. Всё ещё с прищуром. Но теперь в нём было меньше подозрительности. Больше любопытства. — А ты правда матюкаешься на двух языках? — спросил он вдруг. — На трёх, — ответила я. — Русский, корейский, английский. И ещё немножко на японском, но там только пара слов. — Впечатляет. А самое любимое ругательство? — Кюхён! — одёрнул Итук. — Что? Это же культурный обмен! Я изучаю русскую культуру! — Мат — это не культура. — Ещё какая культура, — возразил Хичоль. — Очень экспрессивная. Я вот знаю «сука блять». Меня научили на гастролях в Москве. — Это не то, чему стоит учиться на гастролях, — вздохнул Итук. — Самое полезное как раз! — У меня есть словарик, — вставил Шивон, и все уставились на него. — Русских ругательств. Мне друг прислал. Там с переводом и контекстом. Очень удобно. — Шивон, — сказал Итук укоризненно. — Что? Я для общего развития! Я не выдержала и засмеялась. В голос. Так, как смеюсь, когда уже всё равно — когда ситуация настолько абсурдна, что остаётся только ржать. Смех получился громкий, с завываниями — тот самый, который Ленка называет «смесь гиены и злодейского хохота». Я тут же зажала рот рукой, но было поздно. — Ого, — сказал Ынхёк. — Это что сейчас было? — Смех, — пискнула я. — Извините. Я иногда громко смеюсь. Очень громко. Это… ну, у меня просто эмоции через край. — Я заметил, — сказал Кюхён. И в его голосе было что-то, от чего я покраснела. Не знаю, что именно. Может, то, как он это сказал. Может, то, что он смотрел на меня, пока говорил. Я спряталась за чашкой чая. После ужина все разбрелись кто куда. Шиндон и Ынхёк ушли в гостиную смотреть какое-то шоу. Рёук начал убирать посуду — я попыталась помочь, но он сказал: «Ты уже помогала с готовкой, так что теперь — гость. Отдыхай». Шивон куда-то исчез. Йесон вернулся в студию. Итук поднялся наверх. Хичоль задержался у лестницы. — Маша, — сказал он. — Да? — Ты забавная. И, кажется, неглупая. Это хорошо. Потому что тут, — он обвёл рукой дом, — нужно быть либо забавной, либо неглупой. Лучше и то, и другое. — Спасибо, — осторожно сказала я. — Наверное. — Это не комплимент. Это инструкция по выживанию. И да, — он вдруг понизил голос, — если Кю будет тебя доставать — просто дай сдачи. Он это уважает. — Я запомню. — Вот и молодец. И он исчез наверху. Я осталась в гостиной одна. Ну, почти одна. На диване сидел Донхэ — он, кажется, никуда не ушёл, а просто сидел и смотрел в телефон. — Не обращай внимания на Хичоля, — сказал он, не поднимая головы. — Он любит строить из себя страшного, но на самом деле он — самое доброе существо в этом доме. Ну, после Рёука. — Я заметила. — Кюхён тоже не злой. Просто… у него такое чувство юмора. Он проверяет людей. Если не сломаешься — будешь своим человеком. — Я не сломаюсь, — сказала я. — Я упрямая. Донхэ поднял голову и улыбнулся. Его глаза-рыбки блеснули, и улыбка была такой тёплой, что я чуть снова не завизжала. Сдержалась. Но улыбнулась в ответ. Кажется, глупо. Кажется, очень довольно. Ну и плевать. — Вот и хорошо, — сказал он. — Завтра устроим тебе нормальную экскурсию по Сеулу. А там посмотрим. — Что посмотрим? — Как пойдёт, — он пожал плечами. — Ты, кажется, из тех людей, с которыми всё само собой происходит. Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и пошла наверх. В комнате переоделась в пижаму — футболка с «Король и Шут» и шорты, — залезла под плед с котиками и уставилась в потолок. За стеной что-то гудело — может, водопровод, может, Йесон пел. В коридоре кто-то прошёл — шаги лёгкие, кажется, Рёук. Где-то далеко, на первом этаже, слышался смех — Ынхёк смотрел своё шоу. Я лежала в темноте и перебирала в голове всё, что случилось за день. Аэропорт. Ким Минсу. Дом. СуДжу. Все они — живые, настоящие, красивые. И я видела их. Говорила с ними. Готовила с Рёуком. Спорила с Кюхёном. Смеялась так, что они все на меня посмотрели. И это странное тепло в груди, которое появилось во время ужина и до сих пор не ушло. Что это было? Усталость? Эмоции? Или что-то другое? Я не знала. Но завтра будет новый день. Первый полный день в Сеуле. Первая экскурсия. И кто знает, с кем ещё сведёт меня случай. Я закрыла глаза. Уткнулась в подушку. И почти сразу провалилась в сон. С мыслью о том, что где-то в этом доме Кюхён, возможно, всё ещё сидит на кухне и думает, как бы меня подколоть завтра. Я была к этому готова. Ну, почти.