Корейский апокалипсис для чайников

Проснулась я от того, что кто-то орал. Нет, серьёзно. Где-то внизу, на первом этаже, раздавался громкий, возмущённый крик на корейском. Я подскочила на кровати, чуть не свалившись с неё вместе с пледом-котиками, и попыталась сфокусировать зрение. Глаза отказывались открываться полностью, голова была тяжёлая, как после попойки, хотя я ничего вчера не пила — чай, только чай, но усталость от перелёта и перегрузки впечатлениями давала о себе знать. Часы на телефоне показывали семь утра. СЕМЬ УТРА. Я легла спать около полуночи, и это значило, что я проспала от силы часов пять-шесть, потому что ещё и ворочалась полночи, переваривая впечатления. Мне снился Кюхён — он сидел на скамейке и пил кофе, а я пыталась сказать ему что-то умное на корейском, но получался только мат. Крик повторился. Теперь я разобрала слова. Это был Хичоль. И он орал на кого-то, кто, судя по ответному рёву, был Ынхёком. — ТЫ ВЗЯЛ МОЙ ЗАРЯДНИК?! ОПЯТЬ?! — Я НЕ БРАЛ! У МЕНЯ СВОЙ! — У ТЕБЯ СВОЙ СЛОМАЛСЯ ДВА ДНЯ НАЗАД, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ВРЁШЬ! — Я КУПИЛ НОВЫЙ! — ГДЕ?! В МАГАЗИНЕ ЛЖИ?! — В МАГАЗИНЕ ЭЛЕКТРОНИКИ, ПРИДУРОК! — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ПРИДУРКОМ, ПРИДУРОК! Я села на кровати и потёрла лицо. Доброе утро, Маша Пенкина. Ты в доме с СуДжу. И их утро начинается примерно так же, как мои студенческие будни в общаге: с ор, взаимных обвинений и поисков того, что кто-то у кого-то стащил. Разница только в том, что в общаге орали на русском, а тут — на корейском. И люди, которые орали, были всемирно известными айдолами, а не Ваней с пятого курса, который вечно забывал вернуть мой кипятильник. Я натянула домашние штаны, сунула ноги в тапки-покеболы и выползла в коридор. Там уже стоял Рёук — в пижаме с какими-то мультяшными динозавриками, с чашкой чая в руке и с таким выражением лица, будто это утро ничем не отличалось от любого другого. Пижама была просто офигенная — голубая, с зелёными бронтозаврами, которые улыбались и держали в лапках маленькие сердечки. Я на секунду зависла, разглядывая её. Рёук перехватил мой взгляд и пояснил: — Подарок от фанатов. Очень удобная, между прочим. — Верю, — сказала я хрипло. — Доброе утро. — Доброе утро! Как спалось? — Нормально, — я зевнула, не успев прикрыть рот рукой. — А они всегда так? — Каждое утро. Хичоль теряет что-то, Ынхёк оказывается крайним, даже если не виноват, Итук пытается их утихомирить. Подожди, сейчас будет третья фаза. И точно. С лестницы раздался голос Итука — спокойный, но с такими стальными нотками, что даже у меня мурашки по спине побежали, хотя кричали не на меня: — Хичоль. Ынхёк. Семь утра. Если вы сейчас же не заткнётесь, я лично отключу Wi-Fi. На неделю. На первом этаже воцарилась тишина. Прям гробовая. Даже птицы за окном, кажется, перестали петь. Я представила, как они там, внизу, замерли с открытыми ртами, и хрюкнула. — Фаза три, — прокомментировал Рёук, делая глоток чая. — Работает безотказно. Уже лет десять. Итук-хён знает наши болевые точки. Wi-Fi — это святое. Идём, я готовлю завтрак. Поможешь? — Спрашиваешь, — я потянулась и зевнула. — Только дай мне сначала умыться. И покурить. — Курить — это на балконе второго этажа. Там пепельница. Шивон поставил. Специально для тебя, кстати. — В смысле — специально? — Ну, он знал, что ты куришь. У него всё продумано. Он даже узнал, какие сигареты ты предпочитаешь, но не смог найти Chapman в Сеуле. Извинялся. Я моргнула. Шивон из Super Junior извинялся, что не смог найти мои сигареты. Заочно. Ещё до моего приезда. Это было… мило? Странно? И то, и другое. — Я даже не знаю, что сказать. — Скажи «спасибо», когда увидишь его, — улыбнулся Рёук. — Он любит, когда благодарят. — Обязательно скажу. Спасибо, что предупредил. — Не за что. Жду на кухне через полчаса. Он развернулся и пошёл вниз, а я побрела в ванную. Умывалась я долго — корейская влажность уже начала сказываться на моих волосах, они вились как бешеные и отказывались слушаться. Я плеснула в лицо холодной водой, почистила зубы, проверила пирсинг — всё на месте, ничего не потерялось за ночь. Потом покрутила кольца на губе, покрутила штангу в языке, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала смотрела всё та же Маша Пенкина, но теперь с кругами под глазами. Круги были не просто тёмные — они были эпические, как будто я не спала неделю. Хотя прошло всего две ночи в Корее. — Отлично выглядишь, Пенкина, — сказала я отражению. — Прям звезда. Прям участница международной программы. Отражение скорчило рожу. Я скорчила рожу в ответ. --- Балкон второго этажа оказался маленьким, но очень уютным. Плетёный стул — явно ручная работа, с подушечкой в цветочек. Столик — деревянный, с резными ножками. И та самая пепельница — керамическая, в форме черепахи. Черепаха была зелёная, с жёлтыми пятнышками на панцире, и смотрела на меня выпуклыми глазами с немым укором. Я оценила. Кто бы мог подумать, что Шивон из Super Junior окажется человеком, который покупает пепельницы в форме черепах для гостей-курильщиков. Хотя, положа руку на сердце, после пледа с котиками и орхидеи в моей комнате я уже ничему не удивлялась. Я закурила первую за день сигарету — Chapman, вишня, — и уставилась на Сеул. Вид с балкона открывался не такой панорамный, как из окна моей комнаты, но всё равно захватывал дух. Утренний город лежал передо мной как на ладони: небоскрёбы в дымке, зелень на склонах далёких гор, река, блестящая в лучах восходящего солнца, крошечные фигурки машин на мостах. Всё это было нереально красиво. Как открытка. Как кадр из дорамы. Как сон, от которого не хочется просыпаться. Я выпустила дым и подумала: «Я в Сеуле. Я курю на балконе дома, где живут Super Junior. Вчера я ела ттокпокки, которые приготовил Рёук. Со мной за одним столом сидел Донхэ. Кюхён назвал меня оптихуисткой. Итук — сам Пак Чонсу, лидер СуДжу — сказал, что у меня девять очков репутации. Это реальность. Это моя реальность». — Охуеть, — сказала я вслух. — Кто охуел? Я чуть не выронила сигарету. В дверях балкона стоял Кюхён. Всё в той же домашней футболке — чёрной, с каким-то иностранным логотипом, — но теперь с чашкой кофе в руке. Волосы всё ещё взлохмачены, но уже не так, как вчера — видимо, он всё-таки причесался. Или провёл по голове рукой, что у него, судя по всему, считалось причёсыванием. На лице — выражение лёгкой заинтересованности, как у сытого кота, который увидел что-то новое и ещё не решил, будет он с этим играть или просто пойдёт дальше. — Я, — честно ответила я. — Охуеваю от происходящего. В хорошем смысле. — Это называется «культурный шок». — Это называется «я до сих пор не верю, что я здесь». Он прислонился к дверному косяку и сделал глоток кофе. Движения у него были плавные, ленивые, как у человека, который никуда не спешит. Или как у кота, который знает, что мир подождёт. — А я думал, ты правильная, — сказал он. — С чего ты это взял? — Ну, не знаю. Программа культурного обмена, официальное приглашение, дипломатия, всё такое. Думал, ты будешь ходить в костюме и говорить «спасибо-пожалуйста». А ты куришь на балконе и говоришь «охуеть». Я выпустила дым и усмехнулась. — Костюм я забыла. И «спасибо-пожалуйста» — это не ко мне. Я, знаешь ли, простая русская девушка. У меня три кредита, несданная сессия в анамнезе, и я забыла выключить утюг перед отлётом. Кюхён моргнул. Медленно. Как будто обрабатывал информацию. — Ты серьёзно забыла выключить утюг? — Абсолютно. Соседка уже звонила. Сказала, пахнет палёным. Но, говорит, ничего не сгорело. Пока. — Утюг, — повторил он. — Ты оставила включённый утюг. В пустой квартире. И улетела в другую страну. — Ну, я же не специально. Я просто… забыла. У меня СДВГ, наверное. Или просто мозгов нет. Или и то, и другое. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Очень долгим. Я уже начала думать, что сказала что-то не то — может, не стоило признаваться в своей бытовой некомпетентности, может, он сейчас решит, что я совсем дура, и потеряет ко мне тот крошечный интерес, который у него был. Но потом он вдруг хмыкнул — коротко, сухо, но это был смех. Самый настоящий. И от этого смеха у меня внутри что-то дрогнуло, потому что Кюхён смеялся редко — я знала это по видео, по интервью, по рассказам фанатов, — а тут он смеялся из-за меня. Из-за моей тупости с утюгом. — Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — это объясняет многое. — Что именно? — То, как ты вчера огрызалась. То, как ты говорила с Чанёлем. То, как ты вообще себя ведёшь. Ты просто… — он помолчал, подбирая слово, — …безбашенная. — Я не безбашенная, — возразила я. — Я оптихуистка. — Кто? — Оптихуистка. Это когда если всё хорошо — радуюсь. Если всё плохо — сначала матюкаюсь, потом думаю, как исправить. И ещё — если всё совсем плохо, я всё равно найду что-то смешное. Потому что иначе с ума сойти можно. Кюхён сделал глоток кофе. Очень медленно. Как будто пробовал это слово на вкус. — Оп-ти-ху-ист-ка, — произнёс он по слогам. С акцентом получилось смешно, но он старался. — Это русское слово? — Русское. Народное. Не уверена, что оно есть в словарях, но в жизни — очень даже есть. — Оптихуистка, — повторил он. — Мне нравится. Пожалуй, буду тебя так называть. — Зови как хочешь. Только не «русская». У меня есть имя вообще-то. — Договорились. Оптихуистка. Он развернулся и ушёл — так же лениво, как появился. Я осталась на балконе с догорающей сигаретой, глядя ему вслед. Что это сейчас было? Он только что дал мне прозвище? Или комплимент? Или и то, и другое? С Кюхёном вообще было непонятно. Он вроде подкалывал, но в то же время… не знаю. В его подколах было что-то почти дружеское. Как будто он проверял меня на прочность и пока не разочаровался. Я потушила сигарету в черепаху — бедная черепаха уже начала наполняться окурками — и пошла на кухню. --- Завтрак прошёл шумно, но уже не так хаотично, как вчерашний ужин. Видимо, угроза отключить Wi-Fi возымела действие. Хичоль сидел смирно и ковырялся в своём телефоне, периодически бросая на Ынхёка подозрительные взгляды — видимо, вопрос с зарядником так и не был решён окончательно. Ынхёк жевал тост с авокадо с таким видом, будто это был лучший тост в его жизни. Итук мирно пил чай. Шиндон что-то смотрел в телефоне, периодически хмыкая и показывая экран Донхэ — тот наклонялся, смотрел и тоже хмыкал. Шивон поливал цветы на подоконнике. Утром, Карл, в восемь утра он поливал цветы. Орхидеи, фиалки, ещё что-то в горшочках — целый мини-сад. У него была маленькая лейка, и он ходил от горшка к горшку с выражением абсолютной серьёзности на лице. Как будто от того, польёт ли он этот цветок сейчас, зависела судьба мира. Йесон отсутствовал. Рёук сказал, что он ушёл в студию ещё в шесть утра, потому что «вдохновение не ждёт». Видимо, творческие люди так и живут: просыпаются ни свет ни заря и идут записывать вокал, пока остальные спорят о зарядниках. Я помогала Рёуку с яичницей — он сказал, что хочет «что-то простое», потому что вчерашний ужин отнял много сил, а я сказала, что умею делать омлет с сыром и помидорами. Он загорелся идеей. — Омлет? С сыром? Настоящий русский омлет? — Ну, не то чтобы русский, — я замялась, разбивая яйца в миску. — Омлет — он везде омлет. Но я делаю его по-своему. С сыром, с помидорами, иногда с колбасой, если есть. И с приправами. — С какими приправами? — Ну… соль, перец, паприка. Иногда сушёный чеснок. Иногда что-то острое. — Острое — это хорошо, — одобрил Рёук. — У меня есть кочхуджан. И твенджан. И ещё кое-что. — Кочху… что? — Кочхуджан. Паста из красного перца. Острая. Очень корейская штука. — Давай, — сказала я. — Экспериментировать — так экспериментировать. В итоге мы приготовили странный, но офигенно вкусный гибрид: с одной стороны — русский омлет с сыром и помидорами, с другой — корейский омлет с кочхуджаном и зелёным луком. Рёук помешивал свою половину и параллельно показывал мне, как правильно держать палочки для готовки (у меня были свои, но я честно попробовала корейские). Я в это время включила музыку — на этот раз что-то из старого, «Сектор Газа», песня «Туман». Рёук, услышав первые аккорды, сначала замер, а потом вдруг начал подтанцовывать, помешивая омлет на сковороде. — Что это за музыка? — спросил он. — Русский панк-рок девяностых, — ответила я. — Группа «Сектор Газа». Мой папа такое слушал. И мама. И вся страна, кажется. Они уже не существуют, солист умер, но музыка осталась. Легенда. — Интересно. Очень… энергично. И мрачно одновременно. — Ага. Под неё отлично готовить. Проверено. Особенно когда настроение такое — не весёлое, но и не грустное. Рабочее. Рёук кивнул и продолжил помешивать, уже в такт музыке. Я смотрела на него и думала: какой он всё-таки… свой. Не звезда, не айдол, а просто человек, который любит готовить. С ним было легко. Как с Ленкой на кухне, когда мы в четыре утра решали, что хотим пельменей, и начинали их лепить, засыпая мукой весь пол. Только тут вместо Ленки был Рёук из Super Junior, и вместо пельменей — омлет с кочхуджаном. Когда омлет был готов, Рёук попробовал мою половину и одобрительно закивал: — Вкусно. Правда вкусно. Ты хорошо готовишь. — Спасибо. Твоя половина тоже огонь. Прям вау. — У нас, кстати, будет возможность приготовить что-то более серьёзное, — сказал Рёук, раскладывая омлет по тарелкам. — Позже, когда все разъедутся по делам. Я покажу тебе корейскую кухню. Настоящую. Не ту, что в ресторанах для туристов, а домашнюю. Если хочешь. Я чуть не выронила лопатку, которой перекладывала омлет на тарелки. — Ты серьёзно? — А что такого? — он улыбнулся. — Ты любишь готовить, я люблю готовить. Отличный культурный обмен. Я тебе — корейскую кухню, ты мне — русскую. Идёт? — Идёт! — сказала я, может быть, слишком громко. — Только предупреждаю: я люблю экспериментировать. Иногда получается странно. Однажды я пыталась сделать пасту с манго. Не спрашивай. — И как? Получилось? — Съедобно. Но странно. Очень странно. — Странно — это интересно, — сказал он, и в его глазах что-то блеснуло. Кажется, предвкушение. — Значит, будем экспериментировать вместе. Я глянула на него и вдруг подумала: он правда добрый. Не напускной, не для камер, не потому что так надо. Просто добрый. И готовка с ним — это не обучение, не наставничество, а именно что совместное творчество. Как будто мы сто лет знаем друг друга. И от этой мысли то странное тепло в груди — то самое, что появилось вчера, — разгорелось чуть ярче. --- После завтрака, когда все начали расходиться, Итук вдруг хлопнул в ладоши — жест, который я уже начала узнавать, — и объявил: — Так. Сегодня мы показываем Маше Сеул. Кто едет? — Я! — тут же отозвался Ынхёк, поднимая руку как школьник. — Я тоже, — сказал Донхэ. — У меня запись, — сказал Шиндон с сожалением. — Но вечером свободен. Если вы куда-то пойдёте вечером — я с вами. — У меня стрим, — сказал Хичоль. — Но если будет что-то интересное — зовите. Особенно если там еда. Или если вы пойдёте туда, где дают бесплатные напитки. — Бесплатных напитков не обещаю, — сказал Итук. — Но если ты хочешь присоединиться позже — звони. — Я работаю, — коротко сказал Йесон, появившийся на кухне ровно в тот момент, когда Рёук убирал со стола. Он налил себе кофе и теперь стоял, прислонившись к стойке. Выглядел он так, будто не спал всю ночь, но был абсолютно доволен жизнью. — У меня вокал. Потом запись. Но вечером, может быть… — Может быть, — повторил Итук. — Это уже лучше, чем обычно. — Цветы, — сказал Шивон, и все кивнули. Как будто это было достаточным объяснением. Я чуть не прыснула — честное слово, у этого человека была самая спокойная и предсказуемая жизнь из всех здесь присутствующих. — Я с вами, — сказал вдруг Кюхён. И все посмотрели на него. Пауза была такая, что я услышала, как тикают часы на стене. Кажется, даже Хичоль оторвался от телефона. А Ынхёк перестал жевать тост, который доедал уже минут пять. — Ты? — переспросил Ынхёк. — Добровольно? На экскурсию? — Что? Мне скучно, — Кюхён пожал плечами с таким видом, будто это было самым естественным решением в мире. — Ты же вроде собирался играть весь день, — заметил Донхэ. — В игры я и вечером поиграю. А тут — живое развлечение. — И он посмотрел на меня. Прямо на меня. Своим фирменным взглядом — с прищуром, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Я не была уверена, что мне нравится быть «живым развлечением». Вообще-то я была почти уверена, что мне это НЕ нравится. Но протестовать не стала. В конце концов, экскурсия с СуДжу — это экскурсия с СуДжу. Даже если один из них смотрит на меня как на экспериментальный образец в лаборатории. — Тогда решено, — сказал Итук. — Я, Ынхёк, Донхэ и Кюхён. Четверо. Выезжаем через час. Маша, ты успеешь собраться? — Я? Да. Конечно. Через час — отлично. — А Рёук? — спросил Донхэ. — У меня свои планы, — улыбнулся Рёук, вытирая руки полотенцем. — Надо сходить в магазин, купить продукты на вечер. Но вечером увидимся. Я приготовлю ужин. — Я помогу! — сказала я. — Договорились. — И он улыбнулся мне. У него была очень тёплая улыбка. Как у старшего брата, которого у меня никогда не было. --- Час на сборы — это много или мало? Когда ты обычная девушка, которая собирается на прогулку — много. Когда ты девушка, которая собирается на прогулку с четырьмя айдолами — катастрофически мало. Я стояла перед открытым чемоданом и понимала, что мне нечего надеть. Нет, серьёзно. У меня было полно одежды — я же собиралась три дня, — но ничего ПОДХОДЯЩЕГО. Ничего хоть отдалённо стильного. Ничего, что сказало бы: «Я — участница международной программы, а не бомж с вокзала, который случайно зашёл не в тот район». В моём чемодане было ровно три категории вещей: Категория первая: «домашнее». Растянутые футболки. Штаны с пятнами от чая. Тапки-покеболы. То, в чём можно выйти до туалета и обратно, но не на экскурсию. Категория вторая: «спортивное». Спортивные штаны, пара худи, кроссовки. Удобно, но выглядит так, будто я собралась в спортзал, а не на прогулку по Сеулу. Категория третья: «я слушаю рок, и мне плевать». Футболки с принтами. Карго. Grinders. Кепки с грубыми надписями. В принципе, это было моё обычное состояние, но… — Да блин, — сказала я, роясь в чемодане. — Ну почему я не взяла ничего нормального? Хоть одну блузку? Хоть одни приличные джинсы без дырок? «Потому что ты — это ты», — ответил внутренний голос. — Заткнись, — сказала я ему. — Ты не помогаешь. «А я и не должен помогать. Я — голос твоей совести, а не твой стилист». В итоге я выбрала свои любимые карго — те, что поновее, без пятен, — футболку с принтом «Хвост Феи» (подарок Ленки, она сказала: «Будешь в Корее — хоть кто-то узнает, что это Fairy Tail, и ты найдёшь родственную душу»), кеды и кепку. Кепка была та самая, с грубой надписью, которую я купила на рок-фесте два года назад. Надпись гласила: «Я НЕ ЗЛАЯ, У МЕНЯ ПРОСТО ТАКОЕ ЛИЦО». Я подумала, что это отлично подходит к ситуации. Волосы оставила как есть — они всё равно делали что хотели, вились во все стороны и отказывались подчиняться расчёске. Поправила пирсинг — кольца на губе блестели, штанга в языке была на месте. Надела очки. Посмотрела в зеркало. — Сойдёт, — сказала я отражению. — Ты не на подиум. Ты не на свидание. Ты на экскурсию. С четырьмя мужиками, которые будут в масках и кепках и которым плевать, во что ты одета. «А Кюхён заметит», — вставил внутренний голос. — Заткнись, — повторила я. — При чём тут Кюхён? «Не знаю. Но он заметит. Он всё замечает». Я показала отражению средний палец и пошла вниз. --- Внизу меня уже ждали. Итук, Ынхёк, Донхэ и Кюхён стояли в прихожей. Все четверо — в «гражданском»: джинсы, футболки, кепки, маски. Но даже так, даже в масках и кепках, даже без сценического макияжа и укладки, они выглядели… ну, как айдолы. Осанка, движения, аура. Сразу видно — не простые прохожие. Что-то в том, как они стояли, как поворачивали головы, как поправляли маски — всё это кричало: «Мы — люди, которые привыкли, что на них смотрят». Особенно Донхэ. Он стоял ближе всех к лестнице, и когда я спустилась, он повернулся и улыбнулся мне — глазами, потому что рот был скрыт маской, но эти его глаза-рыбки и так всё сказали. У него была удивительная улыбка — она делала его лицо открытым, тёплым, почти детским. Я чуть не споткнулась на последней ступеньке. — Готова? — спросил он. Голос звучал мягко, приглушённо из-за маски. — Готова, — ответила я. Голос чуть дрогнул, но я надеюсь, никто не заметил. Кюхён, конечно, заметил. Он хмыкнул и поправил свою маску. — Футболка смешная, — сказал он, кивая на принт. — Это из аниме? — Из манги вообще-то, — поправила я. — Fairy Tail. Хвост Феи. Это культовое произведение. — Не смотрел. — Много потерял. Там про дружбу, магию и про то, что настоящая сила — в людях, которые рядом с тобой. И ещё там куча драк и глупых шуток. Тебе бы понравилось. — Почему это? — Потому что ты сам — ходячая глупая шутка, — сказала я. И тут же прикусила язык. Бля. Опять. Раньше говоришь, чем думаешь. Но Кюхён не обиделся. Он прищурился, и в его глазах за маской что-то блеснуло. — Одно очко в твою пользу, — сказал он. — У меня же девять! — Теперь десять. За честность. — У неё есть счёт? — спросил Ынхёк. — Теперь да, — сказал Кюхён. — Я веду. — Прекрасно, — вздохнул Итук. — У нас теперь два счёта. Мой — репутационный, и Кюхёна — непонятно за что. — За честность и дерзость, — пояснил Кюхён. — Просто прекрасно. Поехали. --- В минивэне я оказалась зажатой между Донхэ и Ынхёком. Это было… странно. Нет, не странно. Очень странно. С одной стороны от меня сидел человек, на которого я пялилась вчера и сегодня и который улыбался мне так тепло, что я забывала, как дышать. С другой стороны — человек, который шутил без остановки и у которого был смех, похожий на лай гиены — я слышала его вчера за ужином. Кюхён сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в телефон. Итук сел впереди, рядом с водителем. Машина тронулась. — Ты была когда-нибудь в корейских дворцах? — спросил Донхэ, поворачиваясь ко мне. Его плечо касалось моего — в минивэне было тесновато, — и от этого касания по моей руке бежали мурашки. Я надеялась, что он не замечает. — Только в дорамах, — честно ответила я. — И на фотографиях. Ну, знаешь, когда смотришь историческую дораму и думаешь: «Красиво, но туда, наверное, не пускают простых смертных». — Пускают, — улыбнулся он. — Кёнбоккун — это классика. Главный дворец династии Чосон. Его построили в 1395 году. Потом сожгли во время Имджинской войны с Японией. Потом восстановили — правда, только через двести лет. Там красиво. Особенно утром, пока мало туристов. И там есть секретный сад — правда, секретный он только по названию, но всё равно. — Ты говоришь как гид, — заметила я. — Я и есть гид, — он подмигнул. — По совместительству. Итук-хён тоже гид, но он больше по административной части. А я — по исторической. — Не верь ему, — влез Ынхёк. — Он просто любит рассказывать про историю. У него пунктик. Один раз мы были в Японии, и он два часа рассказывал мне про сёгунат Токугава. Я чуть не уснул. — Ты сам спросил, — парировал Донхэ. — Я спросил: «Что это за здание?» А не «Расскажи мне всю историю Японии с шестнадцатого по девятнадцатый век». — Зато теперь ты знаешь про сёгунат Токугава. — Я забыл это через пять минут! — Это не моя проблема. Я слушала их перепалку и улыбалась. Это было так… по-домашнему. Как будто я сидела в машине со старыми друзьями, которые знают друг друга сто лет и могут спорить о ерунде просто потому, что им нравится спорить. — У каждого свои пунктики, — сказала я. — У Донхэ — история. У Ынхёка — танцы, наверное? — Танцы, — подтвердил Ынхёк. — И ещё видеоигры. Но танцы — в первую очередь. — У меня — еда, — добавил Кюхён, не отрываясь от телефона. — А у тебя что за пунктик? — спросил меня Итук, обернувшись с переднего сиденья. Я задумалась. Действительно. Что у меня за пунктик? Мат? Музыка? Сигареты? Тапки-покеболы? Бардак в квартире? — Я коллекционирую странные татуировки, — сказала я наконец. — И слушаю музыку, от которой у нормальных людей уши сворачиваются. — Например? — Кюхён поднял голову от телефона. Кажется, я его заинтересовала. Или ему просто надоело читать. — Например, русский панк-рок девяностых. Или металл. Или фонк. — Фонк? — Это такое… — я попыталась подобрать слова, — тяжело объяснить. Музыка для тех, кто хочет одновременно танцевать и драться. Басы такие, что стены трясутся. И ритм — как пульс. — Забавно, — сказал Кюхён. — Ты всё находишь забавным. — Не всё. Только тебя. Я не нашлась, что ответить. Просто отвернулась к окну и сделала вид, что разглядываю пейзаж — многоэтажки, деревья, реку, блестящую в лучах солнца, горы на горизонте. Но краем глаза заметила, что Донхэ улыбается. И Ынхёк тоже. И даже Итук, кажется, хмыкнул — тихо, но я услышала. «Отлично, Пенкина, — сказал внутренний голос. — Ты — местный клоун. Привыкай. Твоя работа — развлекать айдолов своими выходками». Я показала внутреннему голосу фигу — на этот раз мысленно, но очень старательно. --- Кёнбоккун был великолепен. Нет, не так. КЁНБОККУН БЫЛ ВЕЛИКОЛЕПЕН. Заглавными буквами. С восклицательными знаками. С фанфарами. Я вылезла из машины и замерла, задрав голову. Передо мной возвышались главные ворота — Кванхвамун, — и они были… огромные. Огромные каменные столбы, массивная деревянная крыша с изогнутыми карнизами, яркая роспись — красное, зелёное, золотое. Всё это великолепие обрамляли современные небоскрёбы, которые выглядывали из-за старинных пагод как пришельцы из будущего. Контраст был настолько дикий, что у меня на секунду закружилась голова. Представьте: с одной стороны — четырнадцатый век, династия Чосон, короли в шёлковых одеждах и придворные в ханбоках. С другой — двадцать первый век, стекло и бетон, люди в масках и с айфонами. И всё это в одном кадре. В одном пространстве. В одном городе. — Вау, — сказала я. Просто выдохнула, потому что других слов не было. — Вау, — передразнил Кюхён за моей спиной. — И это всё? Три года учила корейский, а словарный запас — «вау»? — Отстань от неё, — сказал Донхэ. — У человека культурный шок. Это нормально. — Культурный шок — это когда ты первый раз видишь кимчи на завтрак, — заметил Ынхёк. — А это просто красивое здание. — «Просто красивое здание», — повторила я. — Ынхёк, этому зданию больше шестисот лет. — Я знаю. Я просто прикалываюсь. На самом деле я тоже люблю Кёнбоккун. Особенно когда здесь мало людей и можно спокойно гулять. Как сейчас. Мы прошли через ворота во внутренний двор. Перед нами раскинулась огромная площадь, вымощенная камнем, а впереди — ещё одни ворота, и ещё, и ещё, целая анфилада, уходящая вдаль. По бокам стояли здания с разноцветными крышами — зелёное, красное, синее, — с резными балками и колоннами, с драконами и фениксами на карнизах. Везде были туристы — немного, человек двадцать-тридцать, но всё равно заметно. Кто-то фотографировался на фоне ворот, кто-то ходил с гидом, кто-то просто сидел на скамейках и наслаждался погодой. Итук взял на себя роль главного гида. Он шёл чуть впереди и рассказывал: — Кёнбоккун построили в 1395 году, через три года после основания династии Чосон. Название означает «Дворец лучезарного счастья». Во время Имджинской войны в 1592 году его сожгли дотла. Почти триста лет он лежал в руинах — у королевской семьи не было денег на восстановление. Только в 1867 году его отстроили заново. А потом, в двадцатом веке, во время японской оккупации, большую часть зданий снесли. То, что мы видим сейчас — это результат реставрации, которая началась в девяностых и продолжается до сих пор. — Они хотят восстановить всё? — спросила я. — Да. Это долгий процесс. Но то, что уже сделано — впечатляет. Я слушала, открыв рот. Итук говорил спокойно, но с таким знанием дела, будто он сам участвовал в реставрации. Я и не знала, что он настолько увлекается историей. Хотя, если подумать, он же лидер. Он должен знать всё. В том числе — историю собственной страны. Мы прошли через вторые ворота — Хыннемун, — и оказались на ещё одной площади. Здесь стояли каменные столбы с отметками — Итук объяснил, что это ранговые камни, указывающие, где должны стоять чиновники во время церемоний. У каждого чиновника было своё место в зависимости от ранга. Первый ранг стоял ближе к трону, девятый — дальше всех. — Представляешь, стоять тут часами, в ханбоке, летом, — сказал Ынхёк. — Жара, влажность, а ты стоишь и не двигаешься. И нельзя ни чихнуть, ни почесаться. — Зато какая дисциплина, — заметила я. — Дисциплина — это хорошо. Но я бы, наверное, упал в обморок через час. — Ты бы упал в обморок через пятнадцать минут, — поправил Кюхён. — Двадцать. — Пятнадцать. — Ставлю на семнадцать с половиной, — сказал Донхэ. — Вы что, заключаете пари на то, через сколько минут я упаду в обморок в воображаемой ситуации? — возмутился Ынхёк. — Да, — хором сказали Кюхён и Донхэ. Я заржала. В голос. Тот самый смех — громкий, с завываниями, который Ленка называла «гиена встретила злодея из мультика». Я тут же зажала рот рукой, но было поздно. Несколько туристов обернулись. — Вот это смех, — сказал Ынхёк с уважением. — Серьёзный смех. — Извините, — просипела я. — Я иногда громко смеюсь. Очень громко. Это не специально. — Да ладно, — отмахнулся Донхэ. — У нас у всех странный смех. Ты слышала, как смеётся Шиндон? — Нет ещё. — Услышишь. Это как гром среди ясного неба. А смех Итука — как сирена. Мы в детстве пугались. — Эй! — возмутился Итук. — Это комплимент, хён. Твой смех слышно за три квартала. Очень удобно — если ты потеряешься, мы всегда можем найти тебя по звуку. Я снова заржала, уже не сдерживаясь. Итук вздохнул, но в его глазах что-то блеснуло — кажется, он и сам еле сдерживал улыбку. Мы двинулись дальше, и у третьих ворот — Кынчжонмун, — ведущих к главному тронному залу, я споткнулась. Буквально на ровном месте. Там был камень, чуть выступающий над остальной кладкой, — может, ему было шестьсот лет, может, его положили во время реставрации, но факт остаётся фактом: моя нога зацепилась за него ровно в тот момент, когда я засмотрелась на резного дракона на карнизе. Я полетела вперёд, уже представляя, как разбиваю колени о древнюю брусчатку, как меня поднимают под руки, как туристы достают телефоны и снимают позорную русскую, которая не умеет ходить… Но упасть мне не дали. Донхэ — он стоял ближе всех — среагировал мгновенно. Его рука метнулась вперёд и поймала меня за локоть. Крепко. Надёжно. Я замерла в наклонном положении, как персонаж «Матрицы», который уклоняется от пуль, только вместо пуль была брусчатка, а вместо Нео — Ли Донхэ, который держал меня за руку и не давал упасть. — Осторожно! — сказал он. Голос был обеспокоенный, но не испуганный. Как будто он ловил падающих русских каждый день. — Бля, — сказала я. И замерла. Потому что осознала, что только что сказала это вслух. При Итуке. Который стоял в трёх шагах и рассказывал про тронный зал, про королевские церемонии, про то, как послы кланялись девять раз. Про послов. Про поклоны. А я — БЛЯ. Повисла тишина. Такая тишина, что я услышала, как где-то далеко кричит птица. Или это был турист. Или это была моя совесть. Ынхёк прикрыл рот рукой. Его плечи тряслись — он пытался не заржать и, кажется, проигрывал эту битву. Кюхён стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем же лёгким прищуром, но теперь в его глазах плясали откровенные искорки. Ему было весело. Очень весело. Донхэ всё ещё держал меня за локоть — крепко, но бережно, и я чувствовала, как тепло от его руки разливается по всему телу. Или это не от его руки. Или это то самое странное тепло, которое появилось вчера, а сегодня усилилось после рукопожатия с Чанёлем. Я уже ничего не понимала. Итук обернулся. Медленно. Как в фильме ужасов. Как в том моменте, когда героиня понимает, что сейчас будет что-то страшное. — Что ты сказала? — спросил он. Голос был спокойный. СЛИШКОМ спокойный. Таким голосом учителя в школе говорят: «Повтори, пожалуйста, что ты сказал, мне показалось или ты только что произнёс нецензурное слово в присутствии всего класса?» — Я… эм… — мой мозг лихорадочно искал выход. Язык заплетался. — Это… междометие. Русское. Означает… удивление. И боль. И ещё много всего. В общем, это не мат. Почти. Ну, то есть мат, но не совсем. В общем, извините. — Почти, — повторил Итук. С тем же спокойным выражением лица. — Она так ругается, — подал голос Кюхён. И по его тону было ясно: он наслаждается. Наслаждается каждой секундой моего позора. — Я вчера выяснил. У неё это вместо знаков препинания. Вместо точек и запятых — «бля» и другие интересные слова. — Я не… — Маша, — Итук поднял руку, и я замолчала. Просто захлопнула рот и приготовилась к самому худшему. Сейчас он скажет, что я позорю программу. Что я должна быть примером. Что он разочарован. Что… — Я знаю, что такое «бля», — сказал он. Я моргнула. Открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Вы… знаете? — У нас были гастроли в России. И в Украине. И в Беларуси. Много гастролей. Я слышал это слово сотни раз. От фанатов, от организаторов, от случайных прохожих. — Он вдруг улыбнулся — уголками губ, чуть заметно, но это была улыбка. — Но обычно его не говорят во дворце. Так что — минус одно очко. — Очко? Какое очко? — Очко репутации. У тебя их было десять. Теперь девять. Я же говорил вчера. — Так это серьёзно? Это реально система? — Абсолютно серьёзно. У нас в группе всё — система. Даже штрафы за мат в исторических местах. — А что будет, когда закончатся? — спросила я. — Ну, когда дойдёт до нуля? — Тогда мы отправим тебя обратно в Россию, — сказал он всё с той же полуулыбкой. — Шучу. Просто будем подкалывать сильнее. И, может быть, заставим мыть посуду. Или слушать лекцию Шивона о важности вежливой речи. Ынхёк наконец не выдержал и заржал — громко, заливисто, сгибаясь пополам. Я даже вздрогнула от неожиданности — его смех действительно был очень громким. Донхэ наконец отпустил мой локоть, и я вдруг почувствовала странную пустоту, как будто без его руки стало холоднее. Он шагнул в сторону и тоже засмеялся — тише, мягче, но искренне. Кюхён покачал головой и сказал: — Девять очков. Неплохо для первого дня экскурсии. — Я думала, у меня все десять! — возмутилась я. — Я же ничего такого не делала! — Было десять. Но ты сказала «бля» при Итуке. В Кёнбоккуне. В главном дворце династии Чосон. Это автоматический минус один. Правила есть правила. — А если я скажу что-то хуже? — Минус два. — А если на корейском? — Минус три. И Шивон прочитает тебе лекцию о важности вежливой речи. С диаграммами. Он любит диаграммы. Я представила Шивона, читающего лекцию о вежливости, с лейкой в одной руке и указкой в другой, и не удержалась — хрюкнула. Потом ещё раз. А потом заржала в голос — тот самый смех гиены, — и уже не могла остановиться. — Ладно, — сказала я, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Буду следить за языком. Постараюсь. Честное слово. — Не старайся, — сказал Кюхён. — Так веселее. — Кюхён, — укоризненно сказал Итук. — Что? Это правда. Без неё мы бы просто ходили и смотрели на старые здания. Как обычные туристы. А так — интерактив. И драма. И счёт очков. И Донхэ ловит её, как в дораме. Донхэ, услышав своё имя, чуть покраснел — или мне показалось? Под маской было сложно разобрать. Но уши у него, кажется, стали чуть розовее. Или это просто солнце. — Я просто стоял ближе всех, — сказал он. — Конечно-конечно, — Кюхён кивнул с таким видом, будто вообще не верил ни единому слову. Я не знала, что сказать. Просто стояла и чувствовала, как мои собственные щёки теплеют. Блин. Блин-блин-блин. Это всё солнце. Точно, солнце. --- Остаток экскурсии прошёл без происшествий. Ну, почти. Мы обошли весь дворцовый комплекс. Заглянули в главный тронный зал — Кынчжонджон, — где короли принимали послов и проводили церемонии. Итук рассказал про трон — оказывается, он стоял на возвышении, и к нему вели три лестницы: центральная — только для короля, боковые — для придворных. На потолке были разноцветные росписи — драконы, облака, журавли. Я задрала голову и чуть не упала снова — на этот раз меня никто не ловил, но я вовремя схватилась за колонну. Заглянули в павильон Кёнхверу — тот самый, на воде, который я сто раз видела на открытках. Он стоял посреди пруда, на каменных опорах, и отражался в воде так красиво, что у меня дух захватило. Ынхёк сказал, что здесь короли устраивали пиры, и я попыталась представить, как тут всё выглядело сотни лет назад: музыка, шёлк, фонари, отражения в воде. Получилось очень живо — может, потому что я смотрела слишком много исторических дорам. Заглянули в сад — тот самый «секретный», который на самом деле был не секретным. Там росли сосны, изогнутые как бонсай, и цвели какие-то цветы, и было тихо-тихо, только ветер шумел в кронах. Я замерла на минуту, просто впитывая эту тишину, и подумала: «Вот оно. Вот это — Корея. Не аэропорт, не небоскрёбы, не реклама с айдолами. А это: старые сосны, каменные стены, тишина». Донхэ сфотографировал меня на фоне главного тронного зала — настоял Ынхёк: «Ты должна отправить это маме! Докажи, что ты реально здесь, а не в компьютерной игре!» Я честно отправила маме фото, на котором стою на фоне старинного здания, а рядом — четверо парней в масках, показывающих «виктори». Вернее, трое показывали «виктори», а Кюхён стоял с каменным лицом, но даже так выглядел как модель. Мама ответила через минуту: «Кто эти люди? Почему у них маски? Это не заразное?» Я написала: «Корейские друзья. Нет, не заразное. Просто в Корее так принято». Мама прислала смайлик с сердечком и подпись: «Шапку надень. И не кури много». — Твоя мама переживает за тебя? — спросил Донхэ, заглядывая в мой телефон. Я чуть не выронила его — он подошёл неслышно, как кошка. — Все мамы переживают, — ответила я. — Даже когда их детям двадцать три года и они в другой стране. Мама считает, что я должна носить шапку, даже если на улице плюс тридцать. — Это мило, — сказал он. — Моя мама тоже переживает. Говорит, чтобы я не забывал есть. — Ты забываешь есть? — Иногда. Когда работаю. Рёук меня ругает. Говорит: «Хён, ты скоро исчезнешь, если будешь так питаться». — Рёук — хороший человек. — Очень хороший, — согласился Донхэ. — И готовит отлично. Тебе повезло, что ты будешь с ним готовить сегодня. Он редко кого пускает на кухню. А тебя сразу пустил. Я хотела ответить, но тут подошёл Ынхёк и бесцеремонно влез между нами: — Так, голубки, хватит ворковать. Пойдёмте дальше! Итук-хён уже ушёл вперёд, а мы тут застряли. — Мы не ворковали, — сказал Донхэ. — Ага, конечно. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Прям сцена из дорамы. «О, oppa, спасибо, что поймал меня, я чуть не упала». — Я такого не говорила! — возмутилась я. — Но подумала, — сказал Кюхён, который неизвестно откуда взялся за моей спиной. Я аж подпрыгнула. — Ты подумала. У тебя на лице было написано. — На моём лице ничего не написано! У меня просто такое лицо! — Да-да. Именно это написано на твоей кепке. Я схватилась за голову. Точно. Кепка. «Я НЕ ЗЛАЯ, У МЕНЯ ПРОСТО ТАКОЕ ЛИЦО». Забыла, что она на мне. — Ладно, — сказала я. — Один-ноль в твою пользу. Но я всё равно не думала «oppa». Я вообще не использую это слово. — Почему? — спросил Ынхёк с любопытством. — Потому что это слишком… не знаю. Слишком айдольское. Слишком фанатское. А я не фанатка. Я участница программы. Международной. Почти дипломат. — Ты повторяешь это как мантру, — заметил Кюхён. — Потому что пытаюсь сама в это поверить! Они заржали. Все трое. Даже Кюхён. А я стояла и думала: «Вот я, Маша Пенкина, стою в королевском дворце, и три айдола ржут над моими шутками. Это реальность. Это происходит прямо сейчас». И тут я поняла кое-что важное. Я перестала бояться. Не совсем — страх никуда не делся, он всё ещё сидел где-то в глубине, — но поверх него легло что-то другое. Что-то похожее на… удовольствие? На азарт? На ощущение, что я на своём месте. Что я могу быть собой — громкой, матюкающейся, неуклюжей, — и это не отталкивает их, а наоборот. Это было странное чувство. Очень странное. И очень приятное. --- После Кёнбоккуна мы поехали в Инсадон — старый район с сувенирными лавками, чайными и уличной едой. Итук сказал, что это место обязательно для посещения, потому что тут «настоящий дух Кореи». По дороге мы застряли в пробке, и Ынхёк с Кюхёном начали спорить о том, какой маршрут лучше. Спорили они так громко и так эмоционально, что водитель — пожилой кореец — пару раз оборачивался и смотрел на них с выражением «что я делаю не так в этой жизни». Я сидела зажатая между Донхэ и дверцей и просто слушала. Это было как реалити-шоу. Как будто я включила телевизор, а там — Super Junior, специальный выпуск «Спора о маршрутах». — Я говорю тебе, через Чонно быстрее! — Чонно в это время забит! Надо было через Ыльджиро! — Ыльджиро — это крюк в три километра! — Зато без пробок! — Откуда ты знаешь? Ты что, Google Maps? — Я лучше, чем Google Maps! — Ты даже не можешь найти собственный телефон! — Это другое! Донхэ наклонился ко мне и прошептал: — Они могут спорить часами. Лучше не вмешивайся. — Я и не собиралась, — ответила я. — Мне даже интересно. У них это как вид спорта? — Хуже. Это образ жизни. Итук, сидевший впереди, обернулся и сказал: — Если вы не заткнётесь, я включу музыку. Очень громко. — Какую? — подозрительно спросил Ынхёк. — Баллады. — Всё, молчим, — хором сказали Ынхёк и Кюхён. Я чуть не подавилась смехом — у них был такой синхронный испуг на лицах, будто им пригрозили не балладами, а как минимум ядерной войной. — Что не так с балладами? — спросила я. — Ничего, — сказал Итук. — Просто они оба терпеть не могут медленные песни. Говорят, под них хочется спать. — Под баллады надо думать о жизни, — сказал Донхэ. — А они не любят думать о жизни. — Мы любим думать о жизни, — возразил Ынхёк. — Просто не под музыку, от которой хочется лечь и умереть. — Это не музыка, от которой хочется умереть. Это музыка, от которой хочется чувствовать. — О, Боже, — простонал Кюхён. — Сейчас Донхэ начнёт философствовать. — И начну! — Донхэ оживился. — Баллады — это же душа. В них — эмоции. Боль. Любовь. Тоска. — Вот именно. Тоска, — Кюхён скрестил руки на груди. — Я приехал на экскурсию не для того, чтобы тосковать. — А для чего ты приехал? — спросила я. — Чтобы развлекаться, — он глянул на меня. — И ты — часть развлечения. — Спасибо, — сказала я сухо. — Очень лестно быть «частью развлечения». — Ты не просто часть, — он чуть склонил голову набок. — Ты — главная часть. Без тебя было бы скучно. И вот тут я зависла. Потому что это прозвучало… не как подкол. Как признание. Как будто он только что сказал: «Ты делаешь этот день интереснее». Не прямо. Не этими словами. Но смысл был именно такой. Я не нашлась, что ответить. Просто отвернулась к окну и стала смотреть на пробку. Но краем глаза заметила, что Донхэ улыбается. Инсадон встретил нас шумом, запахом жареного риса и благовоний, и бесконечными рядами сувенирных лавок. Узкие улочки, мощённые камнем, старые здания с деревянными фасадами, вывески на хангыле, туристы, художники, продавцы, уличные музыканты. Где-то играла традиционная музыка — каягым, кажется, — и её звуки смешивались с современным K-pop, доносившимся из какого-то кафе. Смесь эпох, стилей, вкусов. — Так, — сказал Итук. — Здесь мы разделимся. Я хочу зайти в книжный. Ынхёк, ты вроде говорил про сувениры? — Да! Мне нужно купить подарок для сестры. И для мамы. И для… — Понял. Донхэ? — Я хочу показать Маше чайную. Настоящую. Где подают чай из жареного риса. — А я просто пойду с вами, — сказал Кюхён. — Мне всё равно. Итук кивнул и скрылся в толпе. Ынхёк убежал куда-то в сторону сувенирных лавок. А мы втроём — Донхэ, Кюхён и я — двинулись по главной улице Инсадона. Донхэ рассказывал про историю района: оказывается, Инсадон был центром искусства ещё при Чосоне, здесь жили художники и каллиграфы, и эта традиция сохранилась до сих пор. Мы проходили мимо галерей с картинами, мимо лавок с керамикой, мимо уличных торговцев, которые продавали хотток — сладкие блинчики с начинкой из коричневого сахара и орехов. Я купила один, и Донхэ купил, и даже Кюхён взял — правда, сказал, что «только чтобы не выделяться». — Вкусно? — спросила я, наблюдая, как он жуёт. — Сладко, — сказал он. — Ты не любишь сладкое? — Люблю. Просто не признаюсь. — Почему? — Потому что это ruins my image. — Какой имидж? — я чуть не поперхнулась хоттоком. — Имидж крутого макнэ, который ест только острое и пьёт только кофе? — Именно. — А на самом деле ты тайком ешь конфеты и смотришь дорамы про любовь. Он подавился хоттоком. Донхэ заржал и хлопнул его по спине. — Откуда ты… — начал Кюхён, кашляя. — Я просто угадала, — сказала я. — Но теперь ты подтвердил. — Ты опасная, — сказал он, прокашлявшись. — Очень опасная. — Я знаю. Мы зашли в чайную — маленькую, спрятанную в переулке, с деревянными столами и циновками на полу. Пахло жасмином и чем-то ещё — успокаивающим, тёплым. Донхэ заказал три чашки чая из жареного риса. Мы сели у окна, выходящего в крошечный внутренний сад. — Здесь красиво, — сказала я. — Это одно из моих любимых мест, — ответил Донхэ. — Когда мне нужно подумать или просто отдохнуть, я прихожу сюда. Тут тихо. — Правда тихо, — согласилась я. Кюхён ничего не сказал. Он сидел и смотрел в окно, и лицо у него было задумчивое. Я вдруг подумала: интересно, о чём он думает? Он всегда казался таким… закрытым. На сцене — яркий, с этим своим голосом, от которого мурашки. В жизни — колючий, с подколами и прищуром. А сейчас — просто сидел, пил чай и молчал. И это было… не знаю. По-настоящему. Как будто он на секунду перестал быть «Кюхёном из Super Junior» и стал просто Чо Кюхёном. Человеком. Я не стала нарушать тишину. Просто пила чай и смотрела, как в саду за окном ветер колышет листья. --- Из чайной мы вышли около трёх часов дня. Солнце уже не пекло так сильно, тени стали длиннее, улицы наполнились вечерней прохладой. Итук и Ынхёк ждали нас у входа в Инсадон — Итук с пакетом книг, Ынхёк с кучей свёртков. — Ты купил весь рынок? — спросил Кюхён. — Почти, — гордо сказал Ынхёк. — Тут подарки для всех. И для тебя тоже. — Что? — Держи. — Он сунул Кюхёну маленький свёрток. Кюхён развернул его. Внутри оказалась пара носков. С котиками. В точности как плед Рёука — голубые, с зелёными глазами, только на носках котики держали в лапках не сердечки, а маленькие чашки с кофе. — Это намёк, — сказал Ынхёк. — На что? — На то, что ты слишком много пьёшь кофе. Кюхён посмотрел на носки. Потом на Ынхёка. Потом снова на носки. И вдруг улыбнулся — не криво, не ехидно, а по-настоящему. Широко. С ямочками на щеках. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста. И в этот момент — именно в этот момент — я поняла, что пропала. Не в романтическом смысле. А в том смысле, что эти люди — они настоящие. Не картинки, не айдолы, не персонажи. Люди, которые дарят друг другу носки с котиками и пьют чай в старых чайных, и орут из-за зарядников по утрам, и ведут счёт моим штрафным очкам. И я — часть этого. Хотя бы на время. Это было странное, тёплое, совершенно неуместное чувство. Но я его приняла. --- Домой мы вернулись к вечеру. Я зашла в прихожую, стянула кеды и рухнула на диван в гостиной, даже не дойдя до своей комнаты. Ноги гудели. Глаза слипались. В голове был туман. Но где-то внутри, в груди, всё ещё пульсировало то странное тепло. Оно никуда не делось. Наоборот — стало сильнее. — Эй, — услышала я гГлава 3. Первая экскурсия, или Как я сказала «бля» при Итуке и чуть не умерла от стыда --- Проснулась я от того, что кто-то орал. Нет, серьёзно. Где-то внизу, на первом этаже, раздавался громкий, возмущённый крик на корейском. Я подскочила на кровати, чуть не свалившись с неё вместе с пледом-котиками, и попыталась сфокусировать зрение. Глаза отказывались открываться полностью, голова была тяжёлая, как после попойки, хотя я ничего вчера не пила — чай, только чай, но усталость от перелёта и перегрузки впечатлениями давала о себе знать. Часы на телефоне показывали семь утра. СЕМЬ УТРА. Я легла спать около полуночи, и это значило, что я проспала от силы часов пять-шесть, потому что ещё и ворочалась полночи, переваривая впечатления. Мне снился Кюхён — он сидел на скамейке и пил кофе, а я пыталась сказать ему что-то умное на корейском, но получался только мат. Крик повторился. Теперь я разобрала слова. Это был Хичоль. И он орал на кого-то, кто, судя по ответному рёву, был Ынхёком. — ТЫ ВЗЯЛ МОЙ ЗАРЯДНИК?! ОПЯТЬ?! — Я НЕ БРАЛ! У МЕНЯ СВОЙ! — У ТЕБЯ СВОЙ СЛОМАЛСЯ ДВА ДНЯ НАЗАД, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ВРЁШЬ! — Я КУПИЛ НОВЫЙ! — ГДЕ?! В МАГАЗИНЕ ЛЖИ?! — В МАГАЗИНЕ ЭЛЕКТРОНИКИ, ПРИДУРОК! — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ПРИДУРКОМ, ПРИДУРОК! Я села на кровати и потёрла лицо. Доброе утро, Маша Пенкина. Ты в доме с СуДжу. И их утро начинается примерно так же, как мои студенческие будни в общаге: с ор, взаимных обвинений и поисков того, что кто-то у кого-то стащил. Разница только в том, что в общаге орали на русском, а тут — на корейском. И люди, которые орали, были всемирно известными айдолами, а не Ваней с пятого курса, который вечно забывал вернуть мой кипятильник. Я натянула домашние штаны, сунула ноги в тапки-покеболы и выползла в коридор. Там уже стоял Рёук — в пижаме с какими-то мультяшными динозавриками, с чашкой чая в руке и с таким выражением лица, будто это утро ничем не отличалось от любого другого. Пижама была просто офигенная — голубая, с зелёными бронтозаврами, которые улыбались и держали в лапках маленькие сердечки. Я на секунду зависла, разглядывая её. Рёук перехватил мой взгляд и пояснил: — Подарок от фанатов. Очень удобная, между прочим. — Верю, — сказала я хрипло. — Доброе утро. — Доброе утро! Как спалось? — Нормально, — я зевнула, не успев прикрыть рот рукой. — А они всегда так? — Каждое утро. Хичоль теряет что-то, Ынхёк оказывается крайним, даже если не виноват, Итук пытается их утихомирить. Подожди, сейчас будет третья фаза. И точно. С лестницы раздался голос Итука — спокойный, но с такими стальными нотками, что даже у меня мурашки по спине побежали, хотя кричали не на меня: — Хичоль. Ынхёк. Семь утра. Если вы сейчас же не заткнётесь, я лично отключу Wi-Fi. На неделю. На первом этаже воцарилась тишина. Прям гробовая. Даже птицы за окном, кажется, перестали петь. Я представила, как они там, внизу, замерли с открытыми ртами, и хрюкнула. — Фаза три, — прокомментировал Рёук, делая глоток чая. — Работает безотказно. Уже лет десять. Итук-хён знает наши болевые точки. Wi-Fi — это святое. Идём, я готовлю завтрак. Поможешь? — Спрашиваешь, — я потянулась и зевнула. — Только дай мне сначала умыться. И покурить. — Курить — это на балконе второго этажа. Там пепельница. Шивон поставил. Специально для тебя, кстати. — В смысле — специально? — Ну, он знал, что ты куришь. У него всё продумано. Он даже узнал, какие сигареты ты предпочитаешь, но не смог найти Chapman в Сеуле. Извинялся. Я моргнула. Шивон из Super Junior извинялся, что не смог найти мои сигареты. Заочно. Ещё до моего приезда. Это было… мило? Странно? И то, и другое. — Я даже не знаю, что сказать. — Скажи «спасибо», когда увидишь его, — улыбнулся Рёук. — Он любит, когда благодарят. — Обязательно скажу. Спасибо, что предупредил. — Не за что. Жду на кухне через полчаса. Он развернулся и пошёл вниз, а я побрела в ванную. Умывалась я долго — корейская влажность уже начала сказываться на моих волосах, они вились как бешеные и отказывались слушаться. Я плеснула в лицо холодной водой, почистила зубы, проверила пирсинг — всё на месте, ничего не потерялось за ночь. Потом покрутила кольца на губе, покрутила штангу в языке, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала смотрела всё та же Маша Пенкина, но теперь с кругами под глазами. Круги были не просто тёмные — они были эпические, как будто я не спала неделю. Хотя прошло всего две ночи в Корее. — Отлично выглядишь, Пенкина, — сказала я отражению. — Прям звезда. Прям участница международной программы. Отражение скорчило рожу. Я скорчила рожу в ответ. --- Балкон второго этажа оказался маленьким, но очень уютным. Плетёный стул — явно ручная работа, с подушечкой в цветочек. Столик — деревянный, с резными ножками. И та самая пепельница — керамическая, в форме черепахи. Черепаха была зелёная, с жёлтыми пятнышками на панцире, и смотрела на меня выпуклыми глазами с немым укором. Я оценила. Кто бы мог подумать, что Шивон из Super Junior окажется человеком, который покупает пепельницы в форме черепах для гостей-курильщиков. Хотя, положа руку на сердце, после пледа с котиками и орхидеи в моей комнате я уже ничему не удивлялась. Я закурила первую за день сигарету — Chapman, вишня, — и уставилась на Сеул. Вид с балкона открывался не такой панорамный, как из окна моей комнаты, но всё равно захватывал дух. Утренний город лежал передо мной как на ладони: небоскрёбы в дымке, зелень на склонах далёких гор, река, блестящая в лучах восходящего солнца, крошечные фигурки машин на мостах. Всё это было нереально красиво. Как открытка. Как кадр из дорамы. Как сон, от которого не хочется просыпаться. Я выпустила дым и подумала: «Я в Сеуле. Я курю на балконе дома, где живут Super Junior. Вчера я ела ттокпокки, которые приготовил Рёук. Со мной за одним столом сидел Донхэ. Кюхён назвал меня оптихуисткой. Итук — сам Пак Чонсу, лидер СуДжу — сказал, что у меня девять очков репутации. Это реальность. Это моя реальность». — Охуеть, — сказала я вслух. — Кто охуел? Я чуть не выронила сигарету. В дверях балкона стоял Кюхён. Всё в той же домашней футболке — чёрной, с каким-то иностранным логотипом, — но теперь с чашкой кофе в руке. Волосы всё ещё взлохмачены, но уже не так, как вчера — видимо, он всё-таки причесался. Или провёл по голове рукой, что у него, судя по всему, считалось причёсыванием. На лице — выражение лёгкой заинтересованности, как у сытого кота, который увидел что-то новое и ещё не решил, будет он с этим играть или просто пойдёт дальше. — Я, — честно ответила я. — Охуеваю от происходящего. В хорошем смысле. — Это называется «культурный шок». — Это называется «я до сих пор не верю, что я здесь». Он прислонился к дверному косяку и сделал глоток кофе. Движения у него были плавные, ленивые, как у человека, который никуда не спешит. Или как у кота, который знает, что мир подождёт. — А я думал, ты правильная, — сказал он. — С чего ты это взял? — Ну, не знаю. Программа культурного обмена, официальное приглашение, дипломатия, всё такое. Думал, ты будешь ходить в костюме и говорить «спасибо-пожалуйста». А ты куришь на балконе и говоришь «охуеть». Я выпустила дым и усмехнулась. — Костюм я забыла. И «спасибо-пожалуйста» — это не ко мне. Я, знаешь ли, простая русская девушка. У меня три кредита, несданная сессия в анамнезе, и я забыла выключить утюг перед отлётом. Кюхён моргнул. Медленно. Как будто обрабатывал информацию. — Ты серьёзно забыла выключить утюг? — Абсолютно. Соседка уже звонила. Сказала, пахнет палёным. Но, говорит, ничего не сгорело. Пока. — Утюг, — повторил он. — Ты оставила включённый утюг. В пустой квартире. И улетела в другую страну. — Ну, я же не специально. Я просто… забыла. У меня СДВГ, наверное. Или просто мозгов нет. Или и то, и другое. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Очень долгим. Я уже начала думать, что сказала что-то не то — может, не стоило признаваться в своей бытовой некомпетентности, может, он сейчас решит, что я совсем дура, и потеряет ко мне тот крошечный интерес, который у него был. Но потом он вдруг хмыкнул — коротко, сухо, но это был смех. Самый настоящий. И от этого смеха у меня внутри что-то дрогнуло, потому что Кюхён смеялся редко — я знала это по видео, по интервью, по рассказам фанатов, — а тут он смеялся из-за меня. Из-за моей тупости с утюгом. — Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — это объясняет многое. — Что именно? — То, как ты вчера огрызалась. То, как ты говорила с Чанёлем. То, как ты вообще себя ведёшь. Ты просто… — он помолчал, подбирая слово, — …безбашенная. — Я не безбашенная, — возразила я. — Я оптихуистка. — Кто? — Оптихуистка. Это когда если всё хорошо — радуюсь. Если всё плохо — сначала матюкаюсь, потом думаю, как исправить. И ещё — если всё совсем плохо, я всё равно найду что-то смешное. Потому что иначе с ума сойти можно. Кюхён сделал глоток кофе. Очень медленно. Как будто пробовал это слово на вкус. — Оп-ти-ху-ист-ка, — произнёс он по слогам. С акцентом получилось смешно, но он старался. — Это русское слово? — Русское. Народное. Не уверена, что оно есть в словарях, но в жизни — очень даже есть. — Оптихуистка, — повторил он. — Мне нравится. Пожалуй, буду тебя так называть. — Зови как хочешь. Только не «русская». У меня есть имя вообще-то. — Договорились. Оптихуистка. Он развернулся и ушёл — так же лениво, как появился. Я осталась на балконе с догорающей сигаретой, глядя ему вслед. Что это сейчас было? Он только что дал мне прозвище? Или комплимент? Или и то, и другое? С Кюхёном вообще было непонятно. Он вроде подкалывал, но в то же время… не знаю. В его подколах было что-то почти дружеское. Как будто он проверял меня на прочность и пока не разочаровался. Я потушила сигарету в черепаху — бедная черепаха уже начала наполняться окурками — и пошла на кухню. --- Завтрак прошёл шумно, но уже не так хаотично, как вчерашний ужин. Видимо, угроза отключить Wi-Fi возымела действие. Хичоль сидел смирно и ковырялся в своём телефоне, периодически бросая на Ынхёка подозрительные взгляды — видимо, вопрос с зарядником так и не был решён окончательно. Ынхёк жевал тост с авокадо с таким видом, будто это был лучший тост в его жизни. Итук мирно пил чай. Шиндон что-то смотрел в телефоне, периодически хмыкая и показывая экран Донхэ — тот наклонялся, смотрел и тоже хмыкал. Шивон поливал цветы на подоконнике. Утром, Карл, в восемь утра он поливал цветы. Орхидеи, фиалки, ещё что-то в горшочках — целый мини-сад. У него была маленькая лейка, и он ходил от горшка к горшку с выражением абсолютной серьёзности на лице. Как будто от того, польёт ли он этот цветок сейчас, зависела судьба мира. Йесон отсутствовал. Рёук сказал, что он ушёл в студию ещё в шесть утра, потому что «вдохновение не ждёт». Видимо, творческие люди так и живут: просыпаются ни свет ни заря и идут записывать вокал, пока остальные спорят о зарядниках. Я помогала Рёуку с яичницей — он сказал, что хочет «что-то простое», потому что вчерашний ужин отнял много сил, а я сказала, что умею делать омлет с сыром и помидорами. Он загорелся идеей. — Омлет? С сыром? Настоящий русский омлет? — Ну, не то чтобы русский, — я замялась, разбивая яйца в миску. — Омлет — он везде омлет. Но я делаю его по-своему. С сыром, с помидорами, иногда с колбасой, если есть. И с приправами. — С какими приправами? — Ну… соль, перец, паприка. Иногда сушёный чеснок. Иногда что-то острое. — Острое — это хорошо, — одобрил Рёук. — У меня есть кочхуджан. И твенджан. И ещё кое-что. — Кочху… что? — Кочхуджан. Паста из красного перца. Острая. Очень корейская штука. — Давай, — сказала я. — Экспериментировать — так экспериментировать. В итоге мы приготовили странный, но офигенно вкусный гибрид: с одной стороны — русский омлет с сыром и помидорами, с другой — корейский омлет с кочхуджаном и зелёным луком. Рёук помешивал свою половину и параллельно показывал мне, как правильно держать палочки для готовки (у меня были свои, но я честно попробовала корейские). Я в это время включила музыку — на этот раз что-то из старого, «Сектор Газа», песня «Туман». Рёук, услышав первые аккорды, сначала замер, а потом вдруг начал подтанцовывать, помешивая омлет на сковороде. — Что это за музыка? — спросил он. — Русский панк-рок девяностых, — ответила я. — Группа «Сектор Газа». Мой папа такое слушал. И мама. И вся страна, кажется. Они уже не существуют, солист умер, но музыка осталась. Легенда. — Интересно. Очень… энергично. И мрачно одновременно. — Ага. Под неё отлично готовить. Проверено. Особенно когда настроение такое — не весёлое, но и не грустное. Рабочее. Рёук кивнул и продолжил помешивать, уже в такт музыке. Я смотрела на него и думала: какой он всё-таки… свой. Не звезда, не айдол, а просто человек, который любит готовить. С ним было легко. Как с Ленкой на кухне, когда мы в четыре утра решали, что хотим пельменей, и начинали их лепить, засыпая мукой весь пол. Только тут вместо Ленки был Рёук из Super Junior, и вместо пельменей — омлет с кочхуджаном. Когда омлет был готов, Рёук попробовал мою половину и одобрительно закивал: — Вкусно. Правда вкусно. Ты хорошо готовишь. — Спасибо. Твоя половина тоже огонь. Прям вау. — У нас, кстати, будет возможность приготовить что-то более серьёзное, — сказал Рёук, раскладывая омлет по тарелкам. — Позже, когда все разъедутся по делам. Я покажу тебе корейскую кухню. Настоящую. Не ту, что в ресторанах для туристов, а домашнюю. Если хочешь. Я чуть не выронила лопатку, которой перекладывала омлет на тарелки. — Ты серьёзно? — А что такого? — он улыбнулся. — Ты любишь готовить, я люблю готовить. Отличный культурный обмен. Я тебе — корейскую кухню, ты мне — русскую. Идёт? — Идёт! — сказала я, может быть, слишком громко. — Только предупреждаю: я люблю экспериментировать. Иногда получается странно. Однажды я пыталась сделать пасту с манго. Не спрашивай. — И как? Получилось? — Съедобно. Но странно. Очень странно. — Странно — это интересно, — сказал он, и в его глазах что-то блеснуло. Кажется, предвкушение. — Значит, будем экспериментировать вместе. Я глянула на него и вдруг подумала: он правда добрый. Не напускной, не для камер, не потому что так надо. Просто добрый. И готовка с ним — это не обучение, не наставничество, а именно что совместное творчество. Как будто мы сто лет знаем друг друга. И от этой мысли то странное тепло в груди — то самое, что появилось вчера, — разгорелось чуть ярче. --- После завтрака, когда все начали расходиться, Итук вдруг хлопнул в ладоши — жест, который я уже начала узнавать, — и объявил: — Так. Сегодня мы показываем Маше Сеул. Кто едет? — Я! — тут же отозвался Ынхёк, поднимая руку как школьник. — Я тоже, — сказал Донхэ. — У меня запись, — сказал Шиндон с сожалением. — Но вечером свободен. Если вы куда-то пойдёте вечером — я с вами. — У меня стрим, — сказал Хичоль. — Но если будет что-то интересное — зовите. Особенно если там еда. Или если вы пойдёте туда, где дают бесплатные напитки. — Бесплатных напитков не обещаю, — сказал Итук. — Но если ты хочешь присоединиться позже — звони. — Я работаю, — коротко сказал Йесон, появившийся на кухне ровно в тот момент, когда Рёук убирал со стола. Он налил себе кофе и теперь стоял, прислонившись к стойке. Выглядел он так, будто не спал всю ночь, но был абсолютно доволен жизнью. — У меня вокал. Потом запись. Но вечером, может быть… — Может быть, — повторил Итук. — Это уже лучше, чем обычно. — Цветы, — сказал Шивон, и все кивнули. Как будто это было достаточным объяснением. Я чуть не прыснула — честное слово, у этого человека была самая спокойная и предсказуемая жизнь из всех здесь присутствующих. — Я с вами, — сказал вдруг Кюхён. И все посмотрели на него. Пауза была такая, что я услышала, как тикают часы на стене. Кажется, даже Хичоль оторвался от телефона. А Ынхёк перестал жевать тост, который доедал уже минут пять. — Ты? — переспросил Ынхёк. — Добровольно? На экскурсию? — Что? Мне скучно, — Кюхён пожал плечами с таким видом, будто это было самым естественным решением в мире. — Ты же вроде собирался играть весь день, — заметил Донхэ. — В игры я и вечером поиграю. А тут — живое развлечение. — И он посмотрел на меня. Прямо на меня. Своим фирменным взглядом — с прищуром, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Я не была уверена, что мне нравится быть «живым развлечением». Вообще-то я была почти уверена, что мне это НЕ нравится. Но протестовать не стала. В конце концов, экскурсия с СуДжу — это экскурсия с СуДжу. Даже если один из них смотрит на меня как на экспериментальный образец в лаборатории. — Тогда решено, — сказал Итук. — Я, Ынхёк, Донхэ и Кюхён. Четверо. Выезжаем через час. Маша, ты успеешь собраться? — Я? Да. Конечно. Через час — отлично. — А Рёук? — спросил Донхэ. — У меня свои планы, — улыбнулся Рёук, вытирая руки полотенцем. — Надо сходить в магазин, купить продукты на вечер. Но вечером увидимся. Я приготовлю ужин. — Я помогу! — сказала я. — Договорились. — И он улыбнулся мне. У него была очень тёплая улыбка. Как у старшего брата, которого у меня никогда не было. --- Час на сборы — это много или мало? Когда ты обычная девушка, которая собирается на прогулку — много. Когда ты девушка, которая собирается на прогулку с четырьмя айдолами — катастрофически мало. Я стояла перед открытым чемоданом и понимала, что мне нечего надеть. Нет, серьёзно. У меня было полно одежды — я же собиралась три дня, — но ничего ПОДХОДЯЩЕГО. Ничего хоть отдалённо стильного. Ничего, что сказало бы: «Я — участница международной программы, а не бомж с вокзала, который случайно зашёл не в тот район». В моём чемодане было ровно три категории вещей: Категория первая: «домашнее». Растянутые футболки. Штаны с пятнами от чая. Тапки-покеболы. То, в чём можно выйти до туалета и обратно, но не на экскурсию. Категория вторая: «спортивное». Спортивные штаны, пара худи, кроссовки. Удобно, но выглядит так, будто я собралась в спортзал, а не на прогулку по Сеулу. Категория третья: «я слушаю рок, и мне плевать». Футболки с принтами. Карго. Grinders. Кепки с грубыми надписями. В принципе, это было моё обычное состояние, но… — Да блин, — сказала я, роясь в чемодане. — Ну почему я не взяла ничего нормального? Хоть одну блузку? Хоть одни приличные джинсы без дырок? «Потому что ты — это ты», — ответил внутренний голос. — Заткнись, — сказала я ему. — Ты не помогаешь. «А я и не должен помогать. Я — голос твоей совести, а не твой стилист». В итоге я выбрала свои любимые карго — те, что поновее, без пятен, — футболку с принтом «Хвост Феи» (подарок Ленки, она сказала: «Будешь в Корее — хоть кто-то узнает, что это Fairy Tail, и ты найдёшь родственную душу»), кеды и кепку. Кепка была та самая, с грубой надписью, которую я купила на рок-фесте два года назад. Надпись гласила: «Я НЕ ЗЛАЯ, У МЕНЯ ПРОСТО ТАКОЕ ЛИЦО». Я подумала, что это отлично подходит к ситуации. Волосы оставила как есть — они всё равно делали что хотели, вились во все стороны и отказывались подчиняться расчёске. Поправила пирсинг — кольца на губе блестели, штанга в языке была на месте. Надела очки. Посмотрела в зеркало. — Сойдёт, — сказала я отражению. — Ты не на подиум. Ты не на свидание. Ты на экскурсию. С четырьмя мужиками, которые будут в масках и кепках и которым плевать, во что ты одета. «А Кюхён заметит», — вставил внутренний голос. — Заткнись, — повторила я. — При чём тут Кюхён? «Не знаю. Но он заметит. Он всё замечает». Я показала отражению средний палец и пошла вниз. --- Внизу меня уже ждали. Итук, Ынхёк, Донхэ и Кюхён стояли в прихожей. Все четверо — в «гражданском»: джинсы, футболки, кепки, маски. Но даже так, даже в масках и кепках, даже без сценического макияжа и укладки, они выглядели… ну, как айдолы. Осанка, движения, аура. Сразу видно — не простые прохожие. Что-то в том, как они стояли, как поворачивали головы, как поправляли маски — всё это кричало: «Мы — люди, которые привыкли, что на них смотрят». Особенно Донхэ. Он стоял ближе всех к лестнице, и когда я спустилась, он повернулся и улыбнулся мне — глазами, потому что рот был скрыт маской, но эти его глаза-рыбки и так всё сказали. У него была удивительная улыбка — она делала его лицо открытым, тёплым, почти детским. Я чуть не споткнулась на последней ступеньке. — Готова? — спросил он. Голос звучал мягко, приглушённо из-за маски. — Готова, — ответила я. Голос чуть дрогнул, но я надеюсь, никто не заметил. Кюхён, конечно, заметил. Он хмыкнул и поправил свою маску. — Футболка смешная, — сказал он, кивая на принт. — Это из аниме? — Из манги вообще-то, — поправила я. — Fairy Tail. Хвост Феи. Это культовое произведение. — Не смотрел. — Много потерял. Там про дружбу, магию и про то, что настоящая сила — в людях, которые рядом с тобой. И ещё там куча драк и глупых шуток. Тебе бы понравилось. — Почему это? — Потому что ты сам — ходячая глупая шутка, — сказала я. И тут же прикусила язык. Бля. Опять. Раньше говоришь, чем думаешь. Но Кюхён не обиделся. Он прищурился, и в его глазах за маской что-то блеснуло. — Одно очко в твою пользу, — сказал он. — У меня же девять! — Теперь десять. За честность. — У неё есть счёт? — спросил Ынхёк. — Теперь да, — сказал Кюхён. — Я веду. — Прекрасно, — вздохнул Итук. — У нас теперь два счёта. Мой — репутационный, и Кюхёна — непонятно за что. — За честность и дерзость, — пояснил Кюхён. — Просто прекрасно. Поехали. --- В минивэне я оказалась зажатой между Донхэ и Ынхёком. Это было… странно. Нет, не странно. Очень странно. С одной стороны от меня сидел человек, на которого я пялилась вчера и сегодня и который улыбался мне так тепло, что я забывала, как дышать. С другой стороны — человек, который шутил без остановки и у которого был смех, похожий на лай гиены — я слышала его вчера за ужином. Кюхён сидел напротив, скрестив руки на груди, и смотрел в телефон. Итук сел впереди, рядом с водителем. Машина тронулась. — Ты была когда-нибудь в корейских дворцах? — спросил Донхэ, поворачиваясь ко мне. Его плечо касалось моего — в минивэне было тесновато, — и от этого касания по моей руке бежали мурашки. Я надеялась, что он не замечает. — Только в дорамах, — честно ответила я. — И на фотографиях. Ну, знаешь, когда смотришь историческую дораму и думаешь: «Красиво, но туда, наверное, не пускают простых смертных». — Пускают, — улыбнулся он. — Кёнбоккун — это классика. Главный дворец династии Чосон. Его построили в 1395 году. Потом сожгли во время Имджинской войны с Японией. Потом восстановили — правда, только через двести лет. Там красиво. Особенно утром, пока мало туристов. И там есть секретный сад — правда, секретный он только по названию, но всё равно. — Ты говоришь как гид, — заметила я. — Я и есть гид, — он подмигнул. — По совместительству. Итук-хён тоже гид, но он больше по административной части. А я — по исторической. — Не верь ему, — влез Ынхёк. — Он просто любит рассказывать про историю. У него пунктик. Один раз мы были в Японии, и он два часа рассказывал мне про сёгунат Токугава. Я чуть не уснул. — Ты сам спросил, — парировал Донхэ. — Я спросил: «Что это за здание?» А не «Расскажи мне всю историю Японии с шестнадцатого по девятнадцатый век». — Зато теперь ты знаешь про сёгунат Токугава. — Я забыл это через пять минут! — Это не моя проблема. Я слушала их перепалку и улыбалась. Это было так… по-домашнему. Как будто я сидела в машине со старыми друзьями, которые знают друг друга сто лет и могут спорить о ерунде просто потому, что им нравится спорить. — У каждого свои пунктики, — сказала я. — У Донхэ — история. У Ынхёка — танцы, наверное? — Танцы, — подтвердил Ынхёк. — И ещё видеоигры. Но танцы — в первую очередь. — У меня — еда, — добавил Кюхён, не отрываясь от телефона. — А у тебя что за пунктик? — спросил меня Итук, обернувшись с переднего сиденья. Я задумалась. Действительно. Что у меня за пунктик? Мат? Музыка? Сигареты? Тапки-покеболы? Бардак в квартире? — Я коллекционирую странные татуировки, — сказала я наконец. — И слушаю музыку, от которой у нормальных людей уши сворачиваются. — Например? — Кюхён поднял голову от телефона. Кажется, я его заинтересовала. Или ему просто надоело читать. — Например, русский панк-рок девяностых. Или металл. Или фонк. — Фонк? — Это такое… — я попыталась подобрать слова, — тяжело объяснить. Музыка для тех, кто хочет одновременно танцевать и драться. Басы такие, что стены трясутся. И ритм — как пульс. — Забавно, — сказал Кюхён. — Ты всё находишь забавным. — Не всё. Только тебя. Я не нашлась, что ответить. Просто отвернулась к окну и сделала вид, что разглядываю пейзаж — многоэтажки, деревья, реку, блестящую в лучах солнца, горы на горизонте. Но краем глаза заметила, что Донхэ улыбается. И Ынхёк тоже. И даже Итук, кажется, хмыкнул — тихо, но я услышала. «Отлично, Пенкина, — сказал внутренний голос. — Ты — местный клоун. Привыкай. Твоя работа — развлекать айдолов своими выходками». Я показала внутреннему голосу фигу — на этот раз мысленно, но очень старательно. --- Кёнбоккун был великолепен. Нет, не так. КЁНБОККУН БЫЛ ВЕЛИКОЛЕПЕН. Заглавными буквами. С восклицательными знаками. С фанфарами. Я вылезла из машины и замерла, задрав голову. Передо мной возвышались главные ворота — Кванхвамун, — и они были… огромные. Огромные каменные столбы, массивная деревянная крыша с изогнутыми карнизами, яркая роспись — красное, зелёное, золотое. Всё это великолепие обрамляли современные небоскрёбы, которые выглядывали из-за старинных пагод как пришельцы из будущего. Контраст был настолько дикий, что у меня на секунду закружилась голова. Представьте: с одной стороны — четырнадцатый век, династия Чосон, короли в шёлковых одеждах и придворные в ханбоках. С другой — двадцать первый век, стекло и бетон, люди в масках и с айфонами. И всё это в одном кадре. В одном пространстве. В одном городе. — Вау, — сказала я. Просто выдохнула, потому что других слов не было. — Вау, — передразнил Кюхён за моей спиной. — И это всё? Три года учила корейский, а словарный запас — «вау»? — Отстань от неё, — сказал Донхэ. — У человека культурный шок. Это нормально. — Культурный шок — это когда ты первый раз видишь кимчи на завтрак, — заметил Ынхёк. — А это просто красивое здание. — «Просто красивое здание», — повторила я. — Ынхёк, этому зданию больше шестисот лет. — Я знаю. Я просто прикалываюсь. На самом деле я тоже люблю Кёнбоккун. Особенно когда здесь мало людей и можно спокойно гулять. Как сейчас. Мы прошли через ворота во внутренний двор. Перед нами раскинулась огромная площадь, вымощенная камнем, а впереди — ещё одни ворота, и ещё, и ещё, целая анфилада, уходящая вдаль. По бокам стояли здания с разноцветными крышами — зелёное, красное, синее, — с резными балками и колоннами, с драконами и фениксами на карнизах. Везде были туристы — немного, человек двадцать-тридцать, но всё равно заметно. Кто-то фотографировался на фоне ворот, кто-то ходил с гидом, кто-то просто сидел на скамейках и наслаждался погодой. Итук взял на себя роль главного гида. Он шёл чуть впереди и рассказывал: — Кёнбоккун построили в 1395 году, через три года после основания династии Чосон. Название означает «Дворец лучезарного счастья». Во время Имджинской войны в 1592 году его сожгли дотла. Почти триста лет он лежал в руинах — у королевской семьи не было денег на восстановление. Только в 1867 году его отстроили заново. А потом, в двадцатом веке, во время японской оккупации, большую часть зданий снесли. То, что мы видим сейчас — это результат реставрации, которая началась в девяностых и продолжается до сих пор. — Они хотят восстановить всё? — спросила я. — Да. Это долгий процесс. Но то, что уже сделано — впечатляет. Я слушала, открыв рот. Итук говорил спокойно, но с таким знанием дела, будто он сам участвовал в реставрации. Я и не знала, что он настолько увлекается историей. Хотя, если подумать, он же лидер. Он должен знать всё. В том числе — историю собственной страны. Мы прошли через вторые ворота — Хыннемун, — и оказались на ещё одной площади. Здесь стояли каменные столбы с отметками — Итук объяснил, что это ранговые камни, указывающие, где должны стоять чиновники во время церемоний. У каждого чиновника было своё место в зависимости от ранга. Первый ранг стоял ближе к трону, девятый — дальше всех. — Представляешь, стоять тут часами, в ханбоке, летом, — сказал Ынхёк. — Жара, влажность, а ты стоишь и не двигаешься. И нельзя ни чихнуть, ни почесаться. — Зато какая дисциплина, — заметила я. — Дисциплина — это хорошо. Но я бы, наверное, упал в обморок через час. — Ты бы упал в обморок через пятнадцать минут, — поправил Кюхён. — Двадцать. — Пятнадцать. — Ставлю на семнадцать с половиной, — сказал Донхэ. — Вы что, заключаете пари на то, через сколько минут я упаду в обморок в воображаемой ситуации? — возмутился Ынхёк. — Да, — хором сказали Кюхён и Донхэ. Я заржала. В голос. Тот самый смех — громкий, с завываниями, который Ленка называла «гиена встретила злодея из мультика». Я тут же зажала рот рукой, но было поздно. Несколько туристов обернулись. — Вот это смех, — сказал Ынхёк с уважением. — Серьёзный смех. — Извините, — просипела я. — Я иногда громко смеюсь. Очень громко. Это не специально. — Да ладно, — отмахнулся Донхэ. — У нас у всех странный смех. Ты слышала, как смеётся Шиндон? — Нет ещё. — Услышишь. Это как гром среди ясного неба. А смех Итука — как сирена. Мы в детстве пугались. — Эй! — возмутился Итук. — Это комплимент, хён. Твой смех слышно за три квартала. Очень удобно — если ты потеряешься, мы всегда можем найти тебя по звуку. Я снова заржала, уже не сдерживаясь. Итук вздохнул, но в его глазах что-то блеснуло — кажется, он и сам еле сдерживал улыбку. Мы двинулись дальше, и у третьих ворот — Кынчжонмун, — ведущих к главному тронному залу, я споткнулась. Буквально на ровном месте. Там был камень, чуть выступающий над остальной кладкой, — может, ему было шестьсот лет, может, его положили во время реставрации, но факт остаётся фактом: моя нога зацепилась за него ровно в тот момент, когда я засмотрелась на резного дракона на карнизе. Я полетела вперёд, уже представляя, как разбиваю колени о древнюю брусчатку, как меня поднимают под руки, как туристы достают телефоны и снимают позорную русскую, которая не умеет ходить… Но упасть мне не дали. Донхэ — он стоял ближе всех — среагировал мгновенно. Его рука метнулась вперёд и поймала меня за локоть. Крепко. Надёжно. Я замерла в наклонном положении, как персонаж «Матрицы», который уклоняется от пуль, только вместо пуль была брусчатка, а вместо Нео — Ли Донхэ, который держал меня за руку и не давал упасть. — Осторожно! — сказал он. Голос был обеспокоенный, но не испуганный. Как будто он ловил падающих русских каждый день. — Бля, — сказала я. И замерла. Потому что осознала, что только что сказала это вслух. При Итуке. Который стоял в трёх шагах и рассказывал про тронный зал, про королевские церемонии, про то, как послы кланялись девять раз. Про послов. Про поклоны. А я — БЛЯ. Повисла тишина. Такая тишина, что я услышала, как где-то далеко кричит птица. Или это был турист. Или это была моя совесть. Ынхёк прикрыл рот рукой. Его плечи тряслись — он пытался не заржать и, кажется, проигрывал эту битву. Кюхён стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем же лёгким прищуром, но теперь в его глазах плясали откровенные искорки. Ему было весело. Очень весело. Донхэ всё ещё держал меня за локоть — крепко, но бережно, и я чувствовала, как тепло от его руки разливается по всему телу. Или это не от его руки. Или это то самое странное тепло, которое появилось вчера, а сегодня усилилось после рукопожатия с Чанёлем. Я уже ничего не понимала. Итук обернулся. Медленно. Как в фильме ужасов. Как в том моменте, когда героиня понимает, что сейчас будет что-то страшное. — Что ты сказала? — спросил он. Голос был спокойный. СЛИШКОМ спокойный. Таким голосом учителя в школе говорят: «Повтори, пожалуйста, что ты сказал, мне показалось или ты только что произнёс нецензурное слово в присутствии всего класса?» — Я… эм… — мой мозг лихорадочно искал выход. Язык заплетался. — Это… междометие. Русское. Означает… удивление. И боль. И ещё много всего. В общем, это не мат. Почти. Ну, то есть мат, но не совсем. В общем, извините. — Почти, — повторил Итук. С тем же спокойным выражением лица. — Она так ругается, — подал голос Кюхён. И по его тону было ясно: он наслаждается. Наслаждается каждой секундой моего позора. — Я вчера выяснил. У неё это вместо знаков препинания. Вместо точек и запятых — «бля» и другие интересные слова. — Я не… — Маша, — Итук поднял руку, и я замолчала. Просто захлопнула рот и приготовилась к самому худшему. Сейчас он скажет, что я позорю программу. Что я должна быть примером. Что он разочарован. Что… — Я знаю, что такое «бля», — сказал он. Я моргнула. Открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Вы… знаете? — У нас были гастроли в России. И в Украине. И в Беларуси. Много гастролей. Я слышал это слово сотни раз. От фанатов, от организаторов, от случайных прохожих. — Он вдруг улыбнулся — уголками губ, чуть заметно, но это была улыбка. — Но обычно его не говорят во дворце. Так что — минус одно очко. — Очко? Какое очко? — Очко репутации. У тебя их было десять. Теперь девять. Я же говорил вчера. — Так это серьёзно? Это реально система? — Абсолютно серьёзно. У нас в группе всё — система. Даже штрафы за мат в исторических местах. — А что будет, когда закончатся? — спросила я. — Ну, когда дойдёт до нуля? — Тогда мы отправим тебя обратно в Россию, — сказал он всё с той же полуулыбкой. — Шучу. Просто будем подкалывать сильнее. И, может быть, заставим мыть посуду. Или слушать лекцию Шивона о важности вежливой речи. Ынхёк наконец не выдержал и заржал — громко, заливисто, сгибаясь пополам. Я даже вздрогнула от неожиданности — его смех действительно был очень громким. Донхэ наконец отпустил мой локоть, и я вдруг почувствовала странную пустоту, как будто без его руки стало холоднее. Он шагнул в сторону и тоже засмеялся — тише, мягче, но искренне. Кюхён покачал головой и сказал: — Девять очков. Неплохо для первого дня экскурсии. — Я думала, у меня все десять! — возмутилась я. — Я же ничего такого не делала! — Было десять. Но ты сказала «бля» при Итуке. В Кёнбоккуне. В главном дворце династии Чосон. Это автоматический минус один. Правила есть правила. — А если я скажу что-то хуже? — Минус два. — А если на корейском? — Минус три. И Шивон прочитает тебе лекцию о важности вежливой речи. С диаграммами. Он любит диаграммы. Я представила Шивона, читающего лекцию о вежливости, с лейкой в одной руке и указкой в другой, и не удержалась — хрюкнула. Потом ещё раз. А потом заржала в голос — тот самый смех гиены, — и уже не могла остановиться. — Ладно, — сказала я, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы. — Буду следить за языком. Постараюсь. Честное слово. — Не старайся, — сказал Кюхён. — Так веселее. — Кюхён, — укоризненно сказал Итук. — Что? Это правда. Без неё мы бы просто ходили и смотрели на старые здания. Как обычные туристы. А так — интерактив. И драма. И счёт очков. И Донхэ ловит её, как в дораме. Донхэ, услышав своё имя, чуть покраснел — или мне показалось? Под маской было сложно разобрать. Но уши у него, кажется, стали чуть розовее. Или это просто солнце. — Я просто стоял ближе всех, — сказал он. — Конечно-конечно, — Кюхён кивнул с таким видом, будто вообще не верил ни единому слову. Я не знала, что сказать. Просто стояла и чувствовала, как мои собственные щёки теплеют. Блин. Блин-блин-блин. Это всё солнце. Точно, солнце. --- Остаток экскурсии прошёл без происшествий. Ну, почти. Мы обошли весь дворцовый комплекс. Заглянули в главный тронный зал — Кынчжонджон, — где короли принимали послов и проводили церемонии. Итук рассказал про трон — оказывается, он стоял на возвышении, и к нему вели три лестницы: центральная — только для короля, боковые — для придворных. На потолке были разноцветные росписи — драконы, облака, журавли. Я задрала голову и чуть не упала снова — на этот раз меня никто не ловил, но я вовремя схватилась за колонну. Заглянули в павильон Кёнхверу — тот самый, на воде, который я сто раз видела на открытках. Он стоял посреди пруда, на каменных опорах, и отражался в воде так красиво, что у меня дух захватило. Ынхёк сказал, что здесь короли устраивали пиры, и я попыталась представить, как тут всё выглядело сотни лет назад: музыка, шёлк, фонари, отражения в воде. Получилось очень живо — может, потому что я смотрела слишком много исторических дорам. Заглянули в сад — тот самый «секретный», который на самом деле был не секретным. Там росли сосны, изогнутые как бонсай, и цвели какие-то цветы, и было тихо-тихо, только ветер шумел в кронах. Я замерла на минуту, просто впитывая эту тишину, и подумала: «Вот оно. Вот это — Корея. Не аэропорт, не небоскрёбы, не реклама с айдолами. А это: старые сосны, каменные стены, тишина». Донхэ сфотографировал меня на фоне главного тронного зала — настоял Ынхёк: «Ты должна отправить это маме! Докажи, что ты реально здесь, а не в компьютерной игре!» Я честно отправила маме фото, на котором стою на фоне старинного здания, а рядом — четверо парней в масках, показывающих «виктори». Вернее, трое показывали «виктори», а Кюхён стоял с каменным лицом, но даже так выглядел как модель. Мама ответила через минуту: «Кто эти люди? Почему у них маски? Это не заразное?» Я написала: «Корейские друзья. Нет, не заразное. Просто в Корее так принято». Мама прислала смайлик с сердечком и подпись: «Шапку надень. И не кури много». — Твоя мама переживает за тебя? — спросил Донхэ, заглядывая в мой телефон. Я чуть не выронила его — он подошёл неслышно, как кошка. — Все мамы переживают, — ответила я. — Даже когда их детям двадцать три года и они в другой стране. Мама считает, что я должна носить шапку, даже если на улице плюс тридцать. — Это мило, — сказал он. — Моя мама тоже переживает. Говорит, чтобы я не забывал есть. — Ты забываешь есть? — Иногда. Когда работаю. Рёук меня ругает. Говорит: «Хён, ты скоро исчезнешь, если будешь так питаться». — Рёук — хороший человек. — Очень хороший, — согласился Донхэ. — И готовит отлично. Тебе повезло, что ты будешь с ним готовить сегодня. Он редко кого пускает на кухню. А тебя сразу пустил. Я хотела ответить, но тут подошёл Ынхёк и бесцеремонно влез между нами: — Так, голубки, хватит ворковать. Пойдёмте дальше! Итук-хён уже ушёл вперёд, а мы тут застряли. — Мы не ворковали, — сказал Донхэ. — Ага, конечно. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Прям сцена из дорамы. «О, oppa, спасибо, что поймал меня, я чуть не упала». — Я такого не говорила! — возмутилась я. — Но подумала, — сказал Кюхён, который неизвестно откуда взялся за моей спиной. Я аж подпрыгнула. — Ты подумала. У тебя на лице было написано. — На моём лице ничего не написано! У меня просто такое лицо! — Да-да. Именно это написано на твоей кепке. Я схватилась за голову. Точно. Кепка. «Я НЕ ЗЛАЯ, У МЕНЯ ПРОСТО ТАКОЕ ЛИЦО». Забыла, что она на мне. — Ладно, — сказала я. — Один-ноль в твою пользу. Но я всё равно не думала «oppa». Я вообще не использую это слово. — Почему? — спросил Ынхёк с любопытством. — Потому что это слишком… не знаю. Слишком айдольское. Слишком фанатское. А я не фанатка. Я участница программы. Международной. Почти дипломат. — Ты повторяешь это как мантру, — заметил Кюхён. — Потому что пытаюсь сама в это поверить! Они заржали. Все трое. Даже Кюхён. А я стояла и думала: «Вот я, Маша Пенкина, стою в королевском дворце, и три айдола ржут над моими шутками. Это реальность. Это происходит прямо сейчас». И тут я поняла кое-что важное. Я перестала бояться. Не совсем — страх никуда не делся, он всё ещё сидел где-то в глубине, — но поверх него легло что-то другое. Что-то похожее на… удовольствие? На азарт? На ощущение, что я на своём месте. Что я могу быть собой — громкой, матюкающейся, неуклюжей, — и это не отталкивает их, а наоборот. Это было странное чувство. Очень странное. И очень приятное. --- После Кёнбоккуна мы поехали в Инсадон — старый район с сувенирными лавками, чайными и уличной едой. Итук сказал, что это место обязательно для посещения, потому что тут «настоящий дух Кореи». По дороге мы застряли в пробке, и Ынхёк с Кюхёном начали спорить о том, какой маршрут лучше. Спорили они так громко и так эмоционально, что водитель — пожилой кореец — пару раз оборачивался и смотрел на них с выражением «что я делаю не так в этой жизни». Я сидела зажатая между Донхэ и дверцей и просто слушала. Это было как реалити-шоу. Как будто я включила телевизор, а там — Super Junior, специальный выпуск «Спора о маршрутах». — Я говорю тебе, через Чонно быстрее! — Чонно в это время забит! Надо было через Ыльджиро! — Ыльджиро — это крюк в три километра! — Зато без пробок! — Откуда ты знаешь? Ты что, Google Maps? — Я лучше, чем Google Maps! — Ты даже не можешь найти собственный телефон! — Это другое! Донхэ наклонился ко мне и прошептал: — Они могут спорить часами. Лучше не вмешивайся. — Я и не собиралась, — ответила я. — Мне даже интересно. У них это как вид спорта? — Хуже. Это образ жизни. Итук, сидевший впереди, обернулся и сказал: — Если вы не заткнётесь, я включу музыку. Очень громко. — Какую? — подозрительно спросил Ынхёк. — Баллады. — Всё, молчим, — хором сказали Ынхёк и Кюхён. Я чуть не подавилась смехом — у них был такой синхронный испуг на лицах, будто им пригрозили не балладами, а как минимум ядерной войной. — Что не так с балладами? — спросила я. — Ничего, — сказал Итук. — Просто они оба терпеть не могут медленные песни. Говорят, под них хочется спать. — Под баллады надо думать о жизни, — сказал Донхэ. — А они не любят думать о жизни. — Мы любим думать о жизни, — возразил Ынхёк. — Просто не под музыку, от которой хочется лечь и умереть. — Это не музыка, от которой хочется умереть. Это музыка, от которой хочется чувствовать. — О, Боже, — простонал Кюхён. — Сейчас Донхэ начнёт философствовать. — И начну! — Донхэ оживился. — Баллады — это же душа. В них — эмоции. Боль. Любовь. Тоска. — Вот именно. Тоска, — Кюхён скрестил руки на груди. — Я приехал на экскурсию не для того, чтобы тосковать. — А для чего ты приехал? — спросила я. — Чтобы развлекаться, — он глянул на меня. — И ты — часть развлечения. — Спасибо, — сказала я сухо. — Очень лестно быть «частью развлечения». — Ты не просто часть, — он чуть склонил голову набок. — Ты — главная часть. Без тебя было бы скучно. И вот тут я зависла. Потому что это прозвучало… не как подкол. Как признание. Как будто он только что сказал: «Ты делаешь этот день интереснее». Не прямо. Не этими словами. Но смысл был именно такой. Я не нашлась, что ответить. Просто отвернулась к окну и стала смотреть на пробку. Но краем глаза заметила, что Донхэ улыбается. Инсадон встретил нас шумом, запахом жареного риса и благовоний, и бесконечными рядами сувенирных лавок. Узкие улочки, мощённые камнем, старые здания с деревянными фасадами, вывески на хангыле, туристы, художники, продавцы, уличные музыканты. Где-то играла традиционная музыка — каягым, кажется, — и её звуки смешивались с современным K-pop, доносившимся из какого-то кафе. Смесь эпох, стилей, вкусов. — Так, — сказал Итук. — Здесь мы разделимся. Я хочу зайти в книжный. Ынхёк, ты вроде говорил про сувениры? — Да! Мне нужно купить подарок для сестры. И для мамы. И для… — Понял. Донхэ? — Я хочу показать Маше чайную. Настоящую. Где подают чай из жареного риса. — А я просто пойду с вами, — сказал Кюхён. — Мне всё равно. Итук кивнул и скрылся в толпе. Ынхёк убежал куда-то в сторону сувенирных лавок. А мы втроём — Донхэ, Кюхён и я — двинулись по главной улице Инсадона. Донхэ рассказывал про историю района: оказывается, Инсадон был центром искусства ещё при Чосоне, здесь жили художники и каллиграфы, и эта традиция сохранилась до сих пор. Мы проходили мимо галерей с картинами, мимо лавок с керамикой, мимо уличных торговцев, которые продавали хотток — сладкие блинчики с начинкой из коричневого сахара и орехов. Я купила один, и Донхэ купил, и даже Кюхён взял — правда, сказал, что «только чтобы не выделяться». — Вкусно? — спросила я, наблюдая, как он жуёт. — Сладко, — сказал он. — Ты не любишь сладкое? — Люблю. Просто не признаюсь. — Почему? — Потому что это ruins my image. — Какой имидж? — я чуть не поперхнулась хоттоком. — Имидж крутого макнэ, который ест только острое и пьёт только кофе? — Именно. — А на самом деле ты тайком ешь конфеты и смотришь дорамы про любовь. Он подавился хоттоком. Донхэ заржал и хлопнул его по спине. — Откуда ты… — начал Кюхён, кашляя. — Я просто угадала, — сказала я. — Но теперь ты подтвердил. — Ты опасная, — сказал он, прокашлявшись. — Очень опасная. — Я знаю. Мы зашли в чайную — маленькую, спрятанную в переулке, с деревянными столами и циновками на полу. Пахло жасмином и чем-то ещё — успокаивающим, тёплым. Донхэ заказал три чашки чая из жареного риса. Мы сели у окна, выходящего в крошечный внутренний сад. — Здесь красиво, — сказала я. — Это одно из моих любимых мест, — ответил Донхэ. — Когда мне нужно подумать или просто отдохнуть, я прихожу сюда. Тут тихо. — Правда тихо, — согласилась я. Кюхён ничего не сказал. Он сидел и смотрел в окно, и лицо у него было задумчивое. Я вдруг подумала: интересно, о чём он думает? Он всегда казался таким… закрытым. На сцене — яркий, с этим своим голосом, от которого мурашки. В жизни — колючий, с подколами и прищуром. А сейчас — просто сидел, пил чай и молчал. И это было… не знаю. По-настоящему. Как будто он на секунду перестал быть «Кюхёном из Super Junior» и стал просто Чо Кюхёном. Человеком. Я не стала нарушать тишину. Просто пила чай и смотрела, как в саду за окном ветер колышет листья. --- Из чайной мы вышли около трёх часов дня. Солнце уже не пекло так сильно, тени стали длиннее, улицы наполнились вечерней прохладой. Итук и Ынхёк ждали нас у входа в Инсадон — Итук с пакетом книг, Ынхёк с кучей свёртков. — Ты купил весь рынок? — спросил Кюхён. — Почти, — гордо сказал Ынхёк. — Тут подарки для всех. И для тебя тоже. — Что? — Держи. — Он сунул Кюхёну маленький свёрток. Кюхён развернул его. Внутри оказалась пара носков. С котиками. В точности как плед Рёука — голубые, с зелёными глазами, только на носках котики держали в лапках не сердечки, а маленькие чашки с кофе. — Это намёк, — сказал Ынхёк. — На что? — На то, что ты слишком много пьёшь кофе. Кюхён посмотрел на носки. Потом на Ынхёка. Потом снова на носки. И вдруг улыбнулся — не криво, не ехидно, а по-настоящему. Широко. С ямочками на щеках. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста. И в этот момент — именно в этот момент — я поняла, что пропала. Не в романтическом смысле. А в том смысле, что эти люди — они настоящие. Не картинки, не айдолы, не персонажи. Люди, которые дарят друг другу носки с котиками и пьют чай в старых чайных, и орут из-за зарядников по утрам, и ведут счёт моим штрафным очкам. И я — часть этого. Хотя бы на время. Это было странное, тёплое, совершенно неуместное чувство. Но я его приняла. --- Домой мы вернулись к вечеру. Я зашла в прихожую, стянула кеды и рухнула на диван в гостиной, даже не дойдя до своей комнаты. Ноги гудели. Глаза слипались. В голове был туман. Но где-то внутри, в груди, всё ещё пульсировало то странное тепло. Оно никуда не делось. Наоборот — стало сильнее. — Эй, — услышала я голос. Открыла глаза. Надо мной стоял Рёук, в фартуке, с ложкой в руке. — Ужин через час. Ты как, живая? — Почти, — прохрипела я. — Тогда отдохни. И приходи на кухню. У меня там кимчи-ччигэ. Нужен помощник. — Буду, — пообещала я. И прикрыла глаза. Где-то наверху орал Хичоль — опять, кажется, на этот раз он проиграл в онлайн-игре. Ынхёк где-то рядом хвастался покупками. Донхэ наливал себе воду на кухне. Кюхён прошёл мимо дивана и на секунду остановился. — Спишь? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Ну, может, чуть-чуть. — Оптихуистка, — сказал он. — Вставай. Рёук ждёт. И ушёл. Я улыбнулась. Встала. И поплелась на кухню. Впереди был ужин. --- Продолжение следует — Глава 4. Вечерняя готовка с Рёуком, философский разговор с Донхэ и неожиданное открытие.олос. Открыла глаза. Надо мной стоял Рёук, в фартуке, с ложкой в руке. — Ужин через час. Ты как, живая? — Почти, — прохрипела я. — Тогда отдохни. И приходи на кухню. У меня там кимчи-ччигэ. Нужен помощник. — Буду, — пообещала я. И прикрыла глаза. Где-то наверху орал Хичоль — опять, кажется, на этот раз он проиграл в онлайн-игре. Ынхёк где-то рядом хвастался покупками. Донхэ наливал себе воду на кухне. Кюхён прошёл мимо дивана и на секунду остановился. — Спишь? — спросил он. — Нет. — Врёшь. — Ну, может, чуть-чуть. — Оптихуистка, — сказал он. — Вставай. Рёук ждёт. И ушёл. Я улыбнулась. Встала. И поплелась на кухню. Впереди был ужин.