Корейский апокалипсис для чайников

На кухне уже что-то кипело, булькало и пахло так, что у меня желудок сделал сальто. В прямом смысле — я почувствовала, как он сжался в комок, а потом требовательно заурчал, напоминая, что последний раз я ела несколько часов назад, и тот хотток в Инсадоне не считается. После целого дня на ногах, после Кёнбоккуна с его бесконечными дворами и каменными ступенями, после Инсадона с его узкими улочками и соблазнительными запахами уличной еды, после всех этих споров о маршрутах и смеха и неожиданных моментов, которые я всё ещё прокручивала в голове, — я была готова съесть всё, что мне поставят на стол. Даже если бы это был сырой рис. Даже если бы это был тот странный омлет с манго, который я когда-то пыталась приготовить в три часа ночи и который получился… своеобразным. Даже если бы это была та самая курица из самолёта, которую я мысленно похоронила где-то над Сибирью вместе с пластиковой вилкой. Рёук стоял у плиты в своём неизменном фартуке. Сегодня он был не с динозавриками, а с какими-то мультяшными овощами — морковка, брокколи и перчик, которые улыбались и держались за руки, образуя хоровод вокруг надписи «Cooking is Love». Фартук явно был подарком от фанатов — уж слишком он был милым и продуманным, с кармашками для ложек и петелькой для полотенца. Но Рёуку было всё равно, как он выглядит. Он стоял у плиты, помешивал что-то в большой кастрюле и напевал себе под нос — я узнала мелодию, это была какая-то старая песня СуДжу, «No Other», кажется. Увидев меня, он просиял так, будто я была не уставшей растрёпанной девицей с кругами под глазами, а как минимум дорогим гостем, которого он ждал весь день. — О! Живая! — воскликнул он, откладывая ложку. — Я думал, ты уснула на диване и не проснёшься до завтра. — Почти, — призналась я, потягиваясь и чувствуя, как хрустит спина после долгого дня. — Но Кюхён меня разбудил. Рёук замер с ложкой в воздухе. Брови его поползли вверх, и на лице отразилось что-то среднее между удивлением и недоверием. — Кюхён? Сам? Добровольно? — переспросил он, делая ударение на каждом слове. — Ты уверена, что это был Кюхён? Не Донхэ? Не Ынхёк? — Абсолютно уверена. Он прошёл мимо дивана, сказал «Оптихуистка, вставай, Рёук ждёт» и ушёл. — И всё? Просто сказал — и ушёл? — Ну, он ещё посмотрел на меня своим фирменным взглядом. Как кот, который проверяет, не сдохла ли мышь. Рёук хмыкнул и вернулся к помешиванию. — Знаешь, он обычно не будит людей. Наоборот — если кто-то уснул на диване, он может сфотографировать и потом показывать всем с комментариями. Или нарисовать что-нибудь на лице. У нас есть целая папка в телефонах — «Спящие мемберы». Кюхён её создал и пополняет. Я представила папку с фотографиями спящих айдолов и чуть не заржала. Но потом вспомнила его слова: «Оптихуистка. Вставай. Рёук ждёт». Может, это и было проявлением заботы? В его извращённом, колючем понимании? Или он просто хотел, чтобы я помогла с ужином, потому что сам был голодный? С Кюхёном никогда не поймёшь. Он как эти корейские конфеты с начинкой: снаружи — одно, внутри — другое, и никогда не знаешь, что попадётся. — Ладно, проехали, — сказала я, закатывая рукава толстовки. — Что мы сегодня готовим? Чем я могу помочь? — Сегодня — серьёзное меню! — объявил Рёук, и глаза его загорелись тем самым огнём, который появляется у людей, когда они говорят о своей страсти. — Во-первых, кимчи-ччигэ. Это рагу из кимчи. Острое, сытное, с тофу и свининой. Классика корейской кухни. Его едят в холод и в жару, в будни и в праздники. Если ты хочешь понять Корею — ты должна понять кимчи-ччигэ. — Звучит как вызов. — Это и есть вызов. Кимчи-ччигэ не прощает ошибок. Пересолишь — испортишь. Переперчишь — сгорит желудок. Недодержишь — будет пресным. Передержишь — кимчи станет кашей. Это блюдо требует уважения. — Ты меня пугаешь. — Я готовлю тебя морально. Ещё будем делать пибимпап — рис с овощами и яйцом. И острые огурцы — это просто, но их надо замариновать заранее, я уже сделал. И ещё чон — блинчики с зелёным луком, если успеем. — Чон — это то, что я ела вчера? Маленькие такие, хрустящие? — Они самые. Но сегодня будут другие. С секретным ингредиентом. — С каким? — Узнаешь, когда приготовишь. Я закатала рукава и встала к разделочной доске. Нож лежал в руке привычно, удобно — за годы готовки под панк-рок и металл я научилась резать быстро и не отрубать себе пальцы. Ну, почти научилась. Пара шрамов на левой руке всё-таки была — один от авокадо (не спрашивайте), второй от попытки нарезать замороженное мясо (никогда так не делайте). Но в целом я держала нож уверенно и не боялась работы. — Так, что режем? — спросила я, поправляя очки. — Давай список, я всё сделаю. — Лук. Много лука. Три большие луковицы — полукольцами. Чеснок — головку, мелко. Имбирь — вот такой кусочек, тонкими полосками. И зелёный лук для блинов — пучок, колечками. И ещё морковь — соломкой, но это уже для пибимпапа. — Принято. Сделаем. Я взяла нож, примерилась и начала резать. Лук — полукольцами, быстро и ритмично. Чеснок — мелко, почти в пыль, как учил папа. Имбирь — тонкими полосками, стараясь не задеть пальцы. Зелёный лук — колечками, аккуратно. Руки делали своё дело, пока мозг отдыхал. Я любила это состояние — когда ты режешь, мешаешь, переворачиваешь, и голова пустая, только музыка играет и нож стучит по доске. Это была медитация. Терапия. Способ сбежать от тревожных мыслей, которые обычно крутились в голове как заезженная пластинка. Рёук смотрел, как я работаю ножом, и одобрительно кивал. Он не комментировал, не поправлял — просто наблюдал. И от этого наблюдения мне было не неловко, а наоборот — спокойно. Как будто он не оценивал, а просто смотрел. — У тебя хорошая техника, — сказал он наконец. — Кто научил? — Папа, — ответила я, не отвлекаясь от лука. Слёзы уже начали щипать глаза, но я держалась. — Он говорил: «Если умеешь готовить — не пропадёшь». А мама добавляла: «И заодно мужа найдёшь». Я отвечала: «Мам, я не хочу мужа, я хочу пожрать». Рёук заржал. Смех у него был неожиданно громким для такого субтильного человека — он запрокинул голову и захохотал, чуть не выронив ложку, которой помешивал суп. — Пожрать! — повторил он, вытирая выступившие слёзы. — Какое хорошее слово. Надо запомнить. Пож-рать. Оно звучит так… по-звериному. Как будто ты не ешь, а именно что пожираешь. — Ну да. У нас вообще много хороших слов для еды. «Хавать», «трескать», «уплетать», «наворачивать», «жрать», «лопать». И это только те, что я могу произнести в приличном обществе. — На-во-ра-чи-вать, — произнёс он по слогам, старательно выговаривая. — На-во-ра-чи-вать. Звучит как что-то страшное. Как будто ты наворачиваешь еду на вилку, как спагетти, и она сопротивляется. — Ну, если наворачивать слишком быстро — можно и подавиться. Но вообще это значит «есть с аппетитом». Много есть. С удовольствием. — Я буду использовать это слово. Теперь каждый раз, когда кто-то просит добавки, я буду говорить: «Ты наворачиваешь». — Шивон будет в ужасе. — Шивон всегда в ужасе, когда я использую новые слова. Особенно если они звучат не очень прилично. Однажды я назвал его «чувак». Он три дня ходил и спрашивал у всех, что это значит и не оскорбление ли это. — И что ты ему сказал? — Что это высшая степень уважения. Что «чувак» — это как «хён», только по-русски. Я чуть не порезала палец от смеха. Нож дрогнул, и я вовремя одёрнула руку. — Рёук, ты гений, — сказала я, отсмеявшись. — Серьёзно. Тебе надо дипломатом работать. Или разведчиком. — Я знаю, — сказал он скромно, помешивая суп. — Но мне больше нравится готовить. На кухне меньше стресса. И еда не врёт. Если суп вкусный — он вкусный. Если нет — ты сразу понимаешь, что сделал не так. С людьми сложнее. — Это точно, — согласилась я. — С людьми никогда не понятно. То ли ты им нравишься, то ли они просто вежливые. То ли они смеются над твоей шуткой, то ли над тобой. — И ты всё время думаешь: «А что они на самом деле имеют в виду?» — подхватил Рёук. — А суп — он просто суп. Никаких скрытых смыслов. Мы переглянулись и поняли друг друга без слов. Кажется, у нас было что-то общее — эта тревожность, это постоянное прокручивание в голове: «А что они подумали? А что я сказала не так? А может, им не нравится, как я режу лук?» С Рёуком было легко именно потому, что он сам, кажется, прошёл через это и нашёл свой способ справляться. Готовка. Когда ты готовишь — некогда тревожиться. Надо резать, мешать, пробовать, следить за временем. Мы работали в четыре руки, и это было… правильно. Как пазл, в котором два кусочка встали на место. Я резала, он помешивал. Я добавляла специи, он пробовал и кивал — или морщился и говорил: «Ещё чуть-чуть соли». Он объяснял разницу между кочхуджаном и твенджаном — оказалось, первая паста острая и сладкая, а вторая солёная и ферментированная, и если их перепутать, суп получится совсем другим. Я рассказывала ему про русскую кухню — про борщ, про пельмени, про оливье, про то, как мы всей семьёй лепили пельмени на Новый год и как папа всегда делал один «счастливый» пельмень с монеткой внутри. — Монетка? В пельмене? — ужаснулся Рёук. — А если проглотишь? — Надо аккуратно. Кому попадётся монетка — того ждёт удача в новом году. Но да, один раз мой дядя чуть не подавился. Мама сказала: «Вот видишь, удача — она всегда через трудности». — Через трудности, — повторил Рёук, улыбаясь. — Хорошая фраза. Кимчи-ччигэ тем временем начал подавать признаки жизни. Он булькал, пыхтел и испускал такой аромат, что у меня слюнки текли рекой. Острый перец, ферментированное кимчи, свинина, которая тушилась уже полчаса, чеснок, имбирь — всё это смешивалось в один густой, насыщенный запах, который заполнял кухню и, кажется, просачивался в коридор. Я включила музыку — свой проверенный плейлист «для готовки». На этот раз там были «Король и Шут» — «Лесник», «Сектор Газа» — «Туман», и немножко «Нервов» для баланса, «Слишком влюблён». Рёук слушал и качал головой в такт. Он признался, что раньше почти не слушал русскую музыку, но теперь, кажется, начнёт. — Она странная, — сказал он задумчиво, пробуя бульон. — Но цепляет. Как острый суп: сначала непонятно, зачем ты это ешь, а потом не можешь остановиться. — Это лучший комплимент русской музыке, который я когда-либо слышала. Серьёзно. Я запомню эти слова. — Запоминай. Я редко говорю комплименты. — А я редко их получаю. Так что мы в расчёте. В разгар готовки — когда кимчи-ччигэ уже булькало вовсю, распространяя пар и аромат, а пибимпап ждал своей очереди на столе, — на кухню заглянул Донхэ. Он переоделся после экскурсии и душа: теперь на нём были мягкие домашние штаны и свободная футболка с каким-то иностранным текстом. Волосы ещё влажные, чуть вьющиеся на концах, и он то и дело убирал их со лба. Выглядел он… ну, скажем так, я на секунду забыла, что режу лук. Просто замерла с ножом в руке и с открытым ртом. Хорошо, что он этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он принюхался, и его лицо осветилось тем самым выражением, которое я уже начала узнавать — предвкушение, смешанное с благодарностью. — Пахнет потрясающе. Я ещё сверху почувствовал. Можно я просто посижу? Мешать не буду. Обещаю. — Можно, — разрешил Рёук, не оборачиваясь. — Но если будешь комментировать мою готовку — выгоню. Даже несмотря на то, что ты мой хён. — Не буду. Я тихий. Я умею быть тихим. — Ты не умеешь быть тихим. Но сегодня — поверю. Донхэ улыбнулся и сел за стол — не в стороне, а прямо напротив рабочей зоны, где я резала овощи. Подпёр голову рукой и стал смотреть. Не на еду — на нас. На то, как мы двигаемся по кухне, как передаём друг другу специи, как сверяемся по рецепту. Я чувствовала его взгляд затылком, и это было… приятно? Да, приятно. Как будто он не просто ждал ужина, а наслаждался процессом. Как будто ему было интересно наблюдать за тем, как мы работаем. — У тебя мука на носу, — сказал он вдруг. Я подняла голову. Чёрт. Опять. Вечно я пачкаюсь в муке, даже когда не работаю с мукой. Кажется, это какой-то мой талант. — Где? — я машинально потёрла нос тыльной стороной ладони, но, судя по тому, как Донхэ улыбнулся, только размазала муку ещё больше. — Не так, — он встал, сделал два шага и оказался рядом. Близко. Очень близко. Я почувствовала запах — что-то свежее, цитрусовое, наверное, его гель для душа. Он осторожно, кончиком пальца, стёр муку с моего носа. Движение было лёгкое, почти невесомое, но я почувствовала его каждой клеточкой. Я замерла. Он замер. Его палец всё ещё был у моего лица. Рёук замер с ложкой в воздухе. Бульканье супа вдруг показалось оглушительно громким. — Эм, — сказала я. Мой мозг, обычно такой быстрый на всякую фигню, в этот момент выдал гениальное: — Спасибо. — Вот, — Донхэ убрал руку и улыбнулся. Его уши, кажется, чуть порозовели. Или это просто освещение. — Теперь чисто. — Спасибо, — повторила я. — А то я вечно в муке. Даже когда не работаю с мукой. Это какое-то проклятие. — Может, у тебя мука сама к тебе липнет? — Может. Я как магнит. Только не для денег, а для муки. Он засмеялся — тихо, мягко, — и вернулся на своё место. А я продолжила резать лук. И никто не сказал ни слова. Но воздух на кухне стал чуть теплее. Или это мне показалось. Или это то самое странное тепло, которое теперь, кажется, поселилось во мне навсегда и реагировало на определённых людей. На Донхэ оно реагировало особенно сильно. Как будто внутри меня была какая-то антенна, которая ловила его присутствие и начинала вибрировать. Рёук, который всё это время старательно делал вид, что очень занят супом (хотя суп не нуждался в помешивании последние пять минут), вдруг сказал: — Так, я проверю огурцы. Мне нужно в кладовку. На минуту. Или на две. Или на пять. И он исчез за дверью кладовки с такой скоростью, будто за ним гнались. Я проводила его взглядом и подумала: «Блин. Он что, специально нас оставил вдвоём?» Но тут же отогнала эту мысль. Не может быть. Это просто совпадение. Ему правда нужно было проверить огурцы. Мы с Донхэ остались на кухне вдвоём. Было тихо — только суп булькал да музыка играла. На этот раз это была «Кукла колдуна» — старая песня «Короля и Шута», мрачная и красивая. — Что это за песня? — спросил Донхэ. — «Кукла колдуна». Про тёмного мага, который создал куклу и влюбился в неё. Или про куклу, которая полюбила мага. Там сложно. Вся песня — диалог между ними, и непонятно, кто из них больше страдает. — Звучит трагично. — Русская музыка часто трагичная. У нас вообще культура такая — страдать и петь об этом. Но красиво. — Расскажешь потом? Про русскую музыку? Мне интересно. — Расскажу, — пообещала я. — Если ты расскажешь мне про корейскую. — Договорились. Культурный обмен, да? — Именно. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. И в этот момент я вдруг поняла, что мы оба улыбаемся. Просто так. Не потому что кто-то пошутил, не потому что это положено по этикету. А потому что нам хорошо. Вместе. На кухне. Под бульканье супа и «Куклу колдуна». Рёук вернулся из кладовки ровно через пять минут — я засекла. Он был с банкой каких-то специй и с таким лицом, будто ничего не произошло. Но я заметила, как он покосился на нас — быстро, оценивающе, — и чуть заметно улыбнулся. Вечер продолжался. Мы готовили, болтали, смеялись. Донхэ рассказывал про то, как однажды пытался приготовить ужин для группы и пересолил рис так, что даже Шиндон не смог это есть (а Шиндон, по словам Рёука, мог съесть всё). Рёук рассказывал про свой кулинарный блог, который он ведёт уже несколько лет и который стал неожиданно популярным среди фанатов. Я рассказывала про то, как однажды пыталась испечь торт на день рождения Ленки и перепутала соль с сахаром — торт пришлось выбросить, но Ленка сказала, что это был лучший подарок, потому что она так не смеялась никогда. Потом на кухню заглянули Ынхёк и Хичоль — одновременно, чуть не застряв в дверях плечами. — Чем пахнет? — спросил Ынхёк, втягивая носом воздух. — Пахнет так, будто я сейчас умру, если не поем. — Кимчи-ччигэ, — ответил Рёук. — И пибимпап. И чон. И огурцы. Будет через двадцать минут. — Двадцать минут! — взвыл Хичоль. — Я не доживу! Я проиграл три игры подряд, у меня стресс, мне нужна еда немедленно! — У тебя всегда стресс, — заметил Рёук, не оборачиваясь. — И ты всегда хочешь есть. Подожди, как все. — А можно хотя бы попробовать? Ложечку? Одну? — Хичоль. — Ну пожалуйста! — Ты как ребёнок. — Я творческая личность! Я стояла и смотрела на эту сцену, и мне было смешно. Серьёзно, эти люди — мировые звёзды. Они собирают стадионы. У них миллионы фанатов. А сейчас они препираются на кухне из-за ложки супа, как мои младшие двоюродные братья, когда бабушка готовит обед. — Ладно, — сдался Рёук. — Одну ложку. Но только одну. И только бульон. И только если ты перестанешь ныть. — Я не ною! Я выражаю эмоции! — Вот именно. Перестань выражать эмоции — получишь бульон. Хичоль изобразил на лице нечеловеческое усилие и замолчал. Рёук зачерпнул ложку бульона и протянул ему. Хичоль попробовал — осторожно, как дегустатор, — и его лицо изменилось. Стресс и раздражение куда-то ушли, уступив место блаженству. — Ох, — сказал он. — Это… да. Это помогает. Ещё. — Через двадцать минут. — Я буду считать секунды. Он ушёл, и Ынхёк ушёл за ним, бросив на ходу: «Я тоже буду считать!» Мы остались втроём — Рёук, Донхэ и я. — Они каждый раз так? — спросила я. — Каждый раз, — подтвердил Рёук. — Особенно Хичоль. Он как большой ребёнок. Но мы его любим. Просто иногда хочется связать его и запереть в кладовке. — Я слышал! — донеслось из гостиной. — Я знаю! — крикнул Рёук в ответ. — Это и был намёк! Мы с Донхэ переглянулись и засмеялись. Когда ужин был почти готов, пришёл Кюхён. Всё в той же домашней футболке, которая ему, кажется, шла больше, чем сценические костюмы. С новой чашкой кофе — он что, пил его бесконечно? — и с тем же выражением лёгкого любопытства на лице. Он сел за стол напротив Донхэ и уставился на меня. Прямо. Без стеснения. Как будто я была телевизором, который показывает что-то интересное. — Что? — спросила я, чувствуя, как под его взглядом начинаю ёрзать. — Ничего, — сказал он. — Просто смотрю. — На меня? — На тебя. — Зачем? — Потому что ты интересная, — сказал он. Просто. Без подкола. Без усмешки. Без этого его обычного «я сейчас пошучу, а ты попробуй понять, шутка это или нет». Констатировал факт. Как будто говорил о погоде. Я не нашлась, что ответить. Просто отвернулась к плите, сделав вид, что проверяю суп. Но уши у меня горели. Буквально горели. Я чувствовала, как они краснеют, и ничего не могла с этим поделать. И я знала, что Донхэ заметил — он вдруг начал очень внимательно изучать узор на скатерти. И Рёук заметил — он вдруг начал очень громко и сосредоточенно мешать суп, хотя суп не нуждался в помешивании. И Кюхён заметил — я видела это боковым зрением, эту его лёгкую, едва заметную ухмылку, которая говорила: «Я вижу. Я всё вижу». В гостиной тем временем разворачивалась драма. — А ПОЧЕМУ НА УЖИН ЕЩЁ НЕ ЗОВУТ? — раздался голос Ынхёка. — Я УЖЕ УМИРАЮ! МОЙ ЖЕЛУДОК ПОЖИРАЕТ САМ СЕБЯ! — Потому что ты орёшь! — ответил ему голос Хичоля откуда-то сверху, из его комнаты. — Я из-за тебя проиграл! Опять! Четвёртый раз за вечер! — Я НЕ ОРУ! Я ВЫРАЖАЮ ЭМОЦИИ! — ВЫРАЖАЙ ИХ ТИШЕ! У МЕНЯ СТРИМ! — У ТЕБЯ ВСЕГДА СТРИМ! — ПОЭТОМУ И ВЫРАЖАЙ ТИШЕ! Кюхён вздохнул и сделал большой глоток кофе. Выражение его лица было таким, будто он сейчас снимет происходящее на видео и будет пересматривать в минуты грусти. — Каждый вечер одно и то же, — сказал он. — Как по расписанию. — Зато не скучно, — заметил Донхэ, не отрываясь от изучения скатерти. — Это точно, — согласилась я. — Скучно — это когда тишина. А у вас тут симфонический оркестр. Только вместо скрипок — ор, а вместо дирижёра — Итук, который пытается всех утихомирить. — Симфонический оркестр, — повторил Кюхён задумчиво. — Хорошее сравнение. Особенно если первая скрипка — Хичоль, а ударные — Ынхёк. — А ты тогда кто? — Я — там-там. — Что? — Барабан такой. Большой, тяжёлый. Висит в углу и молчит. Вступаю редко, но когда вступаю — все вздрагивают и замолкают. Я представила Кюхёна в виде огромного барабана и хрюкнула. Донхэ улыбнулся. Рёук, не оборачиваясь от плиты, сказал: — Отличное описание. Надо записать. Ты там-там, Ынхёк — малый барабан, Хичоль — скрипка, которая фальшивит. — А Итук? — спросила я. — Дирижёр. Который хочет в отставку, но не может. — А ты? — Я — треугольник. Один удар за весь концерт. Но зато какой. Я заржала. В голос. Тот самый смех — громкий, с завываниями, — который уже, кажется, становился моей визитной карточкой в этом доме. И никто не вздрогнул. Никто не посмотрел на меня косо. Донхэ улыбнулся шире, Кюхён хмыкнул, а Рёук просто кивнул — как будто этот смех был таким же естественным элементом кухни, как бульканье супа. — Когда-нибудь я напишу мемуары, — сказал Рёук, помешивая суп. — И там будет глава: «Как я выжил на кухне с восемью голодными мужиками, русской девушкой и её плейлистом». — Я куплю десять экземпляров, — сказала я. — Я подпишу, — пообещал он. Когда всё было готово, мы накрыли на стол в гостиной. Кимчи-ччигэ дымился в большой кастрюле, пибимпап блестел разноцветными овощами, чон лежали горкой, истекая маслом, а огурцы в остром маринаде стояли в отдельной миске. Я оглядела стол и почувствовала гордость. Да, это было в основном достижение Рёука. Но я тоже приложила руку. Я резала. Я мешала. Я добавляла специи. Я была частью этого. Все собрались за столом — даже Йесон, который опять пришёл последним, молчаливый и загадочный, но на этот раз он посмотрел на меня и кивнул. Просто кивнул. Но это был тёплый кивок. Я почувствовала. Ужин прошёл шумно. Ынхёк нахваливал кимчи-ччигэ так громко, что Рёук краснел и прятал улыбку. Хичоль, забыв о проигрышах, ел с аппетитом и даже сказал что-то вроде «ради такого можно и проиграть». Шиндон съел три порции — я считала. Шивон, перед тем как сесть за стол, всё-таки полил цветы и теперь рассказывал про новый сорт орхидеи. Итук сидел во главе стола, смотрел на всех и улыбался той самой улыбкой — уставшего, но довольного отца семейства. А я смотрела на них и думала: «Я здесь. Я часть этого. Хотя бы на время — я часть этого». После ужина, когда все начали расходиться, ко мне подошёл Донхэ. — Пойдём, — сказал он тихо, чтобы другие не слышали. — Покажу кое-что. — Что? — Сюрприз. Не бойся, не страшный. Наоборот. Мы поднялись на третий этаж. Там, в конце коридора, оказалась дверь, которую я раньше не замечала — она была чуть меньше остальных, с матовым стеклом. Донхэ открыл её, и мы вышли на крышу. Это была небольшая терраса — уютная, спрятанная от посторонних глаз. Шезлонги с мягкими подушками. Растения в горшках — конечно, Шивон, кто же ещё, — какие-то цветы и даже маленький куст с лимонами. Гирлянды, которые мягко светились в темноте, создавая волшебную, почти сказочную атмосферу. Город лежал перед нами как россыпь драгоценных камней: огни, огни, бесконечные огни, от небоскрёбов до крошечных уличных фонарей. Река Ханган блестела вдалеке серебряной лентой. Мосты сияли огнями — каждый по-своему, каждый своего цвета. А на горе, на самой вершине, светилась Намсанская башня — та самая, с любовными замочками, которую я сто раз видела в дорамах. — Вау, — сказала я. Просто выдохнула это слово, потому что других не было. — Вау. — Я знал, что ты это скажешь, — Донхэ улыбнулся, и в свете гирлянд его лицо казалось мягким, почти нереальным. — Серьёзно? Откуда? — Ты говоришь «вау» каждый раз, когда видишь что-то красивое. Я заметил. В Кёнбоккуне — «вау». В Инсадоне — «вау». Когда увидела чайную — «вау». Когда попробовала хотток — «вау». — Я не знала, что я настолько предсказуемая. — Не предсказуемая. Просто искренняя. Ты не пытаешься скрыть, что тебе нравится. Это… — он помолчал, подбирая слово, — …редко. Многие люди, когда видят что-то красивое, делают вид, что им всё равно. А ты — нет. — Потому что мне не всё равно, — сказала я. — Мне очень даже не всё равно. Я вообще очень эмоциональная. Иногда слишком. Мама говорит, что я живу с оголёнными проводами. — Это не плохо, — сказал Донхэ. — Это значит, что ты живая. Он сел на один из шезлонгов — не на тот, что стоял ближе к двери, а на тот, что был у самого края, с лучшим видом, — и жестом пригласил меня сесть рядом. Я села. Некоторое время мы просто молчали, глядя на город. Тишина была не неловкой, а уютной. Как будто мы сто лет знали друг друга и нам не нужно было заполнять паузы словами. — О чём думаешь? — спросил он наконец. — О том, что это всё очень странно, — честно ответила я. — Я в Сеуле. На крыше дома, где живут Super Junior. Рядом со мной сидит Ли Донхэ. А два дня назад я была в Казани и переживала из-за того, что забыла выключить утюг. Это… даже не знаю, как описать. — Тебе страшно? — Немного. Но не из-за вас, — поспешно добавила я, потому что он мог не так понять. — Из-за того, что это всё может закончиться. Ну, знаешь, как сон. Снится тебе что-то прекрасное, а потом просыпаешься — и всё. И ты лежишь в кровати и думаешь: «Блин, это было не по-настоящему». — Это по-настоящему, — сказал Донхэ. Он повернулся ко мне, и его глаза в темноте казались очень тёмными, но тёплыми. Как горячий шоколад. — Ты здесь. Ты с нами. Это не сон. — Ты правда так думаешь? — Я правда так думаю, — он чуть помолчал. — Я вообще много думаю. О людях. О том, как они попадают в нашу жизнь. Иногда — случайно. Иногда — нет. И никогда не знаешь заранее, кто останется, а кто уйдёт. Но это не повод не пускать людей. — Глубоко, — сказала я. — Я могу быть глубоким. — Я заметила. Он улыбнулся — мягко, одними уголками губ. — Ты интересная, Маша. Не такая, как я ожидал. Я думал, ты будешь… не знаю. Более официальной. Более закрытой. А ты — открытая. И смеёшься громко. И матюкаешься. И не боишься быть собой. — Иногда боюсь, — призналась я. — Но с вами — меньше. — Это хорошо. Значит, мы всё делаем правильно. Я хотела ответить, но тут внутри меня что-то произошло. Тепло — то самое, которое поселилось в груди с первого вечера, — вдруг не просто запульсировало. Оно разлилось. Мягко, но ощутимо. Как будто кто-то подлил горячего чая в уже тёплую кружку. Я почувствовала, как оно течёт по телу — не обжигая, а согревая, — и поняла, что это не моё. Не совсем моё. Это — его. Донхэ. Его спокойствие. Его мягкость. Его тепло. Оно было здесь, внутри меня, и оно откликалось на его присутствие. — С тобой всё в порядке? — спросил Донхэ, наклоняясь ближе. Его брови чуть сдвинулись — он заметил, что я замерла. — Да, — ответила я, сглатывая. — Просто… здесь очень красиво. И очень спокойно. Я не ожидала, что в Сеуле может быть так спокойно. — В Сеуле есть много спокойных мест. Просто туристы их не знают. — Он откинулся на спинку шезлонга и посмотрел на небо. — Когда мы только начинали, много лет назад, у нас не было таких мест. Мы жили в общежитии, в одной комнате вшестером. Было тесно. Было шумно. Иногда хотелось сбежать. Но некуда было. Так что мы просто терпели друг друга. — И как вы выдержали? — Не знаю, — он пожал плечами. — Наверное, потому что мы были не просто коллегами. Мы были семьёй. Даже тогда, в той тесной комнате. Особенно тогда. Когда у тебя нет ничего — только люди вокруг, — эти люди становятся всем. Я слушала его и чувствовала, как внутри что-то отзывается. У меня никогда не было такой семьи — большой, шумной, иногда раздражающей, но настоящей. У меня были родители, была Ленка, были какие-то друзья, но это было не то. А тут — девять человек, которые двадцать лет вместе. Которые орут друг на друга из-за зарядников, но встанут друг за друга горой. — Ты скучаешь по тем временам? — спросила я. — Иногда. Но сейчас тоже хорошо. Просто по-другому. Тогда мы были голодными и злыми, но мы были молодыми. Сейчас мы… — он усмехнулся, — …старые и уставшие. Но зато у нас есть эта крыша. И Рёук, который готовит. И Шивон, который поливает цветы. И Хичоль, который орёт на всех, но на самом деле любит нас. И ты теперь. — Я — часть этого? — Ты — часть этого, — подтвердил он. — С первого дня. Я не нашлась, что сказать. Да и не нужно было ничего говорить. Мы просто сидели рядом — на крыше, под светом гирлянд, под шум далёкого города — и молчали. И это молчание было дороже любых слов. Тепло внутри меня пульсировало. Мягко. Уютно. Как будто кусочек Донхэ — его спокойствие, его мягкость, его тихая уверенность — остался со мной. И кусочек Чанёля — его энергия, его яркость. И кусочек Рёука — его тепло, его доброта, его смех. И кусочек Кюхёна — его острота, его честность, его неожиданная забота. Я чувствовала их всех. Как будто они были частью меня. «Это странно, — сказал внутренний голос. — Очень странно. Ты что-то делаешь, дорогая моя. Что-то, чего сама не понимаешь. Ты впитываешь их. Как губка». — Я знаю, — прошептала я, почти беззвучно. — Но я разберусь. — Что? — спросил Донхэ. — Ничего. Говорю, что здесь очень хорошо. — Да, — согласился он. — Здесь хорошо. Мы просидели на крыше ещё долго — час, может, больше. Говорили о жизни, о музыке, о том, как Донхэ пишет песни по ночам, когда не может уснуть. О том, как я не могу петь, но люблю орать под панк-рок в душе, и соседи, наверное, думают, что я вызываю демонов. О том, что у каждого из нас есть свои странности, и странности — это нормально. Это то, что делает нас нами. — У меня, например, есть татуировка с Наруто, — сказала я. — И с Дэдпулом. И с котёнком с крылышками. И пентаграмма. — Пентаграмма? — он поднял бровь. — Антидемонская. На всякий случай. — На случай чего? — Ну, мало ли. Вдруг демоны. Он засмеялся — тихо, мягко, — и я засмеялась вместе с ним. Когда я наконец спустилась в свою комнату, часы показывали далеко за полночь. Я легла в кровать, укрылась пледом с котиками и уставилась в потолок. Тепло в груди всё ещё было там. Но теперь к нему добавилось что-то ещё. Как будто я стала… больше. Не физически — внутри. Как будто во мне появилось больше места. Я закрыла глаза и прислушалась к себе. И вдруг поняла: я могу различить их. Не мысли, не слова — просто ощущения. Где-то в доме Донхэ, наверное, уже спал, и его спокойствие было похоже на тихую воду. Кюхён, наверное, ещё не спал — играл или пил кофе, — и его присутствие ощущалось как острый угол, но не враждебный. Просто угол. Рёук, наверное, убирал кухню, и его тепло было похоже на огонь в печи. Остальные — каждый по-своему. «Ты их чувствуешь, — сказал внутренний голос. — Ты реально их чувствуешь. Это не метафора». — Да, — прошептала я в темноту. — Я знаю. И с этой мыслью я уснула. Мне снился Сеул — огромный, светящийся, бесконечный. И я стояла на крыше, а вокруг меня были люди. Много людей. И все они были мне… родными? Да. Родными.