Корейский апокалипсис для чайников

Проснулась я с ощущением, что что-то изменилось. Нет, не так. Проснулась я с ощущением, что ВСЁ изменилось. Мир вокруг меня стал другим — более громким, более ярким, более… объёмным, что ли? Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и пыталась понять, что не так. Солнце только начало вставать, за окном было серо-розовое небо, и где-то вдалеке гудел город, просыпаясь после короткой летней ночи. Обычное утро. Обычный Сеул. Обычная я — Маша Пенкина, двадцать три года, три кредита,утюг, который до сих пор стоит включённым в пустой квартире за несколько тысяч километров отсюда. Но что-то было не так. Что-то было очень, очень не так. Я слышала слишком много. Шаги на первом этаже — кто-то ходил по кухне, и я точно знала, что это Рёук, хотя он ещё не включил свет, и я не могла его видеть. Его походка была лёгкой, почти бесшумной, но я слышала её так отчётливо, будто он ходил у меня над ухом. Как будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум и забыл предупредить. Я слышала, как он открыл холодильник — этот характерный звук, когда резиновый уплотнитель отлипает от корпуса. Слышала, как он достал яйца — четыре штуки, я считала. Слышала, как он включил плиту — щелчок зажигалки и шум газа. Я могла бы с закрытыми глазами описать всё, что он делал, вплоть до того, какой рукой он брал соль. На третьем этаже кто-то перевернулся на кровати — судя по скрипу пружин и тяжёлому вздоху, это был Йесон, который лёг спать позже всех, как всегда, и теперь ворочался в полусне. Я слышала, как он пробормотал что-то неразборчивое — кажется, строчку из песни, — и снова затих. В комнате Хичоля было тихо. Слишком тихо. А это значило, что он ещё не ложился. Когда Хичоль спит, он храпит — не громко, но слышно. Сейчас же оттуда доносился только тихий щелчок клавиатуры и периодическое «아, 씨발!» — он всё ещё играл, хотя солнце уже вставало. Безумный человек. В коридоре второго этажа кто-то крался на цыпочках — это был Ынхёк, я узнала его по ритму шагов, быстрому и слегка дёрганому. Он, кажется, опять искал зарядник. Или носки. Или и то, и другое одновременно. Где-то на первом этаже, в гостиной, кто-то мерно похрапывал — басовито, с присвистом. Шиндон. Он, видимо, опять уснул перед телевизором, как делал почти каждую ночь. Храп был похож на звук трактора, который завели и забыли выключить. Шивон был в своей комнате — я слышала, как он разговаривает с цветами. Серьёзно. «Ты сегодня хорошо выглядишь», — говорил он, и я не могла понять, обращается он к орхидее или к фикусу. Итук был в душе — я слышала шум воды и тихое пение, что-то из старого репертуара СуДжу. Донхэ ещё спал. Кюхён был на балконе — я слышала, как он отхлебнул кофе. Я знала всё это. Не догадывалась. Не предполагала. ЗНАЛА. Как будто у меня в голове была диспетчерская вышка. И это было охуеть как странно. — Что за херня, — прошептала я, садясь на кровати. Плед с котиками сполз на пол. Я потянулась за ним, перегнулась через край кровати, потеряла равновесие и с грохотом рухнула на пол, запутавшись в пледе, как пельмень в тесте. — Бля! — сказала я полу, в который впечаталась лицом. — Бля-бля-бля! Очки слетели и уехали под кровать. Я пошарила рукой, нашла их, нацепила на нос — они сидели криво, одна дужка зацепилась за волосы. Я дёрнула, запуталась ещё больше, и в итоге мне пришлось распутывать волосы из очков, матерясь вполголоса на двух языках. Русский мат смешивался с корейским, получалось что-то вроде «ёбаный 씨발, да что ж ты такое!» Наконец я выпуталась. Встала. Плед бросила на кровать — он снова сполз. Я плюнула и оставила его на полу. — Так, Пенкина, — сказала я себе, пытаясь пригладить волосы, которые торчали во все стороны как после удара током. — Спокойно. Ты оптихуистка. Алгоритм прежний: сначала материшься, потом думаешь, как исправить. Но пока даже непонятно, что исправлять. Так что просто иди на кухню и выпей чаю. Я сунула ноги в тапки-покеболы — левый тапок нашёлся сразу, правый куда-то запропастился. Я искала его под кроватью, за тумбочкой, в шкафу (зачем он там? кто его туда положил? наверное, домовой), и в итоге нашла под подушкой. Как он там оказался — загадка. Наверное, я спала на нём. Это было бы вполне в моём стиле. Я натянула толстовку поверх пижамной футболки, выглянула в коридор — темно, — и двинулась к лестнице. В коридоре я не включила свет. Мне он был не нужен — я как-то… чувствовала пространство. Знала, где стоит тумбочка, где лежит ковёр, где дверь в ванную, где ступенька, о которую я вечно спотыкалась. Просто знала. Я прошла по коридору, не задев ни одного предмета, и начала спускаться по лестнице. Плавно, уверенно, как кошка. А потом я споткнулась о собственную тапку. Правый тапок зацепился за левый, я потеряла равновесие, взмахнула руками и с криком «БЛЯ-А-А!» покатилась по лестнице. Не до конца — я проехала ступеньки три, вцепилась в перила и повисла на них, как обезьяна на лиане. В гостиной что-то грохнуло — это Шиндон свалился с дивана от моего крика. — ЧТО?! ГДЕ?! ПОЖАР?! — заорал он спросонья. — Нет! — крикнула я, пытаясь распутаться. — Это я! Упала! — Откуда?! — С лестницы! — С какой лестницы?! — С обычной! Всё нормально! Спи дальше! — А! — сказал Шиндон и, судя по звуку, снова рухнул на диван. Я кое-как сползла с перил, поправила очки (они опять съехали набок) и на негнущихся ногах доковыляла до кухни. Левое колено саднило, на правой ладони красовалась царапина, а мои волосы окончательно превратились в гнездо. На кухне горел мягкий свет. Рёук стоял у плиты — в том самом фартуке с мультяшными овощами, с сонным, но довольным лицом. Он обернулся на звук моих шагов — я ещё не дошла до двери, а он уже знал, что я иду. И улыбнулся: — О, ты рано. Я думал, после вчерашнего будешь спать до обеда. — Я тоже так думала, — сказала я, хромая к столу. — Что с ногой? — Упала с лестницы. — Как?! — Запуталась в тапках. Не спрашивай. Рёук моргнул. Открыл рот. Закрыл. А потом вдруг заржал — громко, заливисто, запрокинув голову. Я стояла, потирая ушибленное колено, и смотрела на него. — Ты… ты… — он пытался говорить сквозь смех, — …запуталась в собственных тапках? — Они скользкие! — возмутилась я. — И вообще, это был не я, это гравитация! — Гравитация? — Да! Она меня не любит! Мы с ней в ссоре с детства! Рёук вытер слёзы и покачал головой. — Садись. Я дам тебе лёд для колена. И чай. И, может быть, шлем. — Шлем бы не помешал, — согласилась я, усаживаясь за стол. Он поставил передо мной чашку с чаем и достал из морозилки пакет с замороженными овощами — лёд закончился. — Держи. Приложи к колену. Я приложила пакет с горошком к ноге и взяла чашку обеими руками. Чай был горячим. Слишком горячим. Я дула на него, но он не остывал. А потом — внезапно — остыл. Резко. Пар исчез. Я уставилась на чашку. — Что? — спросил Рёук. — Чай остыл. — Быстро? — Очень быстро. Я даже дунуть не успела. — Может, чашка холодная? — Может, — сказала я, но внутри у меня всё сжалось. Сначала — суперслух. Потом — тепло в ладонях. Теперь — чай. Я что-то делала. Что-то, чего не понимала. — Рёук, — сказала я. — А у тебя бывает такое… ну, странное? — Какое странное? — Ну, типа… суп никогда не остывает? Или чай? Он замер. Ложка повисла в воздухе. — Откуда ты знаешь? — Просто догадалась. По тому, как ты стоишь у плиты. Ты как печка. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул. — Да. Есть такое. Уже пару месяцев. Я думал, это просто особенность. Но теперь… не уверен. — И я не уверена, — сказала я. — Потому что у меня тоже что-то происходит. И у Шиндона. И, кажется, у других. — Что ты имеешь в виду? Я вздохнула. И рассказала ему всё. --- Двор встретил меня солнцем и запахом цветов. Я села на скамейку у пруда, закурила и уставилась на рыбок. Рыбки плавали кругами. Я им завидовала. У них не было проблем. У них не было способностей, которые они не понимали. У них не было ощущения, что ты — ходячая губка. — Доброе утро. Из дома вышел Шиндон — в широкой футболке и шлёпанцах, с чашкой кофе. На щеке у него был след от диванной подушки, а на футболке — пятно от вчерашнего соуса. — Ты чего орёшь по утрам? — спросил он, усаживаясь рядом. — Я чуть инфаркт не получил. — Я упала с лестницы. — Как? — Тапки. Гравитация. Долгая история. Он хмыкнул и сделал глоток кофе. — У тебя всё нормально? Ты какая-то напряжённая. — О странностях думаю, — сказала я. — Слушай, а ты когда-нибудь знаешь что-то, чего не должен знать? Ну, типа, где что лежит? Шиндон поставил чашку. Повернулся ко мне. — Да. Знаю. Уже пару месяцев. А ты откуда… — Я тоже, — перебила я. — Но другое. Я слышу всё. И тепло контролирую. И ещё… мне кажется, я беру это у вас. Через прикосновения. Он молчал. Потом протянул руку и коснулся моего плеча. В голове что-то щёлкнуло. И вдруг я ЗНАЛА. Где его ключи. Где носки Ынхёка — красные, в полоску, под кроватью. Где пульт — между подушками. Где книга Донхэ — на тумбочке, страница восемьдесят четыре. Где всё. — Охренеть, — выдохнула я. — Что? — Я знаю, где всё. ВСЁ. В доме. Твой пульт застрял между подушками, кстати. Уже неделю. Шиндон уставился на меня. Потом медленно кивнул. — Значит, это правда. Ты копируешь. — Я не хотела! — Я не злюсь. Это даже удобно. Теперь ты знаешь, где мои вещи. — И где чужие носки! Зачем мне знать, где чужие носки?! — Мало ли. Вдруг пригодятся. Я заржала. В голос. Тот самый смех — громкий, с завываниями. Шиндон улыбнулся. — Вот это я понимаю — смех. Как у гиены. — Это комплимент? — Конечно. Гиены выживают везде. — Как я. — Как ты. Пойдём завтракать. Рёук уже готовит. — Знаю. Омлет. И рис. И суп. Он думает, не пересолил ли. — Пересолил? — Нет. Суп идеальный. — Откуда ты знаешь? — Понятия не имею. И мы пошли в дом. --- За завтраком всё пошло… странно. Сначала спустился Ынхёк — мрачный, взъерошенный, с видом человека, который обыскал весь дом. — Кто взял мой зарядник?! — спросил он с порога. — Он у Хичоля, — сказала я, не отрываясь от омлета. — В комнате. Под подушкой. Он на пятнадцати процентах, кстати. Ынхёк замер. Все замерли. Рёук, Шиндон и Ынхёк уставились на меня. — Откуда ты знаешь? — спросил Ынхёк. Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Шиндона. Тот пожал плечами. — У меня хорошая интуиция? Очень хорошая. — У тебя что-то другое, — сказал Рёук. — И я заметил, — кивнул Шиндон. — И что это? — Ынхёк сел за стол. — Она экстрасенс? — Я не экстрасенс! Я просто… блин. Ладно. И я рассказала. Всё. Про слух. Про тепло. Про чай. Про карту в голове. Про то, что копирую их способности. Когда я закончила, на кухне было тихо. — Ну, — сказал Ынхёк. — Это объясняет, почему я вчера поймал чашку, которая падала со стола. — И почему я знаю, где что лежит, — добавил Шиндон. — И почему мой суп никогда не остывает, — закончил Рёук. Мы переглянулись. — Надо рассказать остальным, — сказал Шиндон. — Обязательно, — кивнул Рёук. — Но не за завтраком. Давайте сначала поедим. — И чай, — сказала я. — Мне нужно много чаю. Ынхёк налил мне чай. Я взяла чашку — и тут же выронила её, потому что кто-то чихнул у меня в голове. — Бля! Чашка упала на стол, чай разлился, все подскочили. — Что?! — спросил Ынхёк. — Кто-то чихнул! — я схватилась за голову. — У меня в голове! Прямо в мозгу! — Это я, — раздался голос с лестницы. В дверях стоял заспанный Донхэ. — Извините. Аллергия. — У тебя аллергия?! — заорала я. — Я чуть не умерла! Ты чихнул — и у меня в голове как колокол ударил! — Извини, — он виновато улыбнулся. — Не знал, что ты теперь слышишь всё. — Я тоже не знала! Я вообще ничего не знаю! Я只知道 одно — 我 копирую ваши способности, и это сводит меня с ума! Все уставились на меня. — Ты сейчас на каком языке говорила? — спросил Шиндон. Я открыла рот. Закрыла. — На трёх, кажется. Это что, тоже способность? — Похоже на то, — сказал Рёук. — Охренеть, — сказала я и уронила голову на стол. — Чай разлила, — заметил Ынхёк. — Знаю. — Будешь убирать? — Знаю. — Помочь? — Сиди уже, — я подняла голову. — Я оптихуистка. Сначала матюкаюсь, потом думаю. Но сегодня я, кажется, буду матюкаться весь день. — Это нормально, — сказал Шиндон. — Мы привыкли. — К чему? К мату? — К тебе, — сказал Шиндон, улыбаясь. Я замерла с тряпкой в руке. Посмотрела на них — на Рёука, который протягивал мне новую чашку, на Шиндона, который подбирал упавшую ложку, на Ынхёка, который наливал мне чай уже в третий раз, на Донхэ, который стоял в дверях и тёр нос после чихания. — К моему мату? — переспросила я. — Или к тому, что я падаю с лестницы? — К тебе в целом, — сказал Рёук. — Ты… оживляешь дом. — Я тут три дня всего. — А кажется, что дольше, — сказал Ынхёк. — В хорошем смысле. Не в смысле «когда ты уже уедешь», а в смысле «странно, что тебя не было раньше». — Это потому что я громкая? — В том числе. — И потому что я знаю, где чьи носки? — Это тоже. Я вытерла остатки чая и села обратно. Донхэ наконец зашёл и сел за стол, всё ещё потирая нос. — У тебя правда аллергия? — спросила я. — На пыльцу. Шивон что-то новое посадил на балконе, и теперь я чихаю. — А мне в голову твой чих прилетел как колокол. Прямо в мозг. Знаешь это чувство, когда в ухе стреляет? Вот так же, только в центре черепа. — Извини. — Да ладно. Ты же не специально чихнул. Надеюсь. Донхэ улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, — и я вдруг поняла, что пялюсь. Опять. Как дура. Я быстро отвела взгляд и уткнулась в чай. — Кстати, о способностях, — сказал Ынхёк, который всё это время о чём-то думал. — Мы кому-нибудь расскажем? Ну, остальным? — Надо, — кивнул Шиндон. — Но не всем сразу. А то будет как в том аниме, где все узнают, что они мутанты, и начинается паника. — Ты смотришь аниме? — удивилась я. — Иногда. А что, нельзя? — Можно. Просто… ты не похож на человека, который смотрит аниме. — А на кого я похож? — На человека, который знает, где что лежит. — Ну вот. А ещё я смотрю аниме. У людей много сторон. Я хрюкнула. Потом ещё раз. А потом заржала в голос — тот самый смех, громкий и с завываниями. И все посмотрели на меня — но не с раздражением, а с каким-то… любопытством? Как будто они ещё не привыкли к этому звуку. Как будто он был для них новым и странным, но не неприятным. — Ты всегда так смеёшься? — спросил Ынхёк. — Всегда. Это мой естественный смех. Ленка говорит, что я похожа на гиену, которую разбудили в три часа ночи. — Ленка — это?.. — Подруга. Лучшая. Она осталась в России и сейчас, наверное, сидит и ждёт от меня фоток с айдолами. А я вместо этого узнаю, что я ходячий ксерокс для сверхспособностей. — Ксерокс, — повторил Шиндон. — Хорошее слово. — Оно русское? — спросил Рёук. — Нет. Это название фирмы. Xerox. Но у нас так называют копировальные аппараты. Я — копировальный аппарат. Только вместо бумаги — я сама, а вместо документов — ваши способности. — Звучит как слоган для фильма ужасов, — заметил Донхэ. — Или для комедии, — добавил Ынхёк. — Смотря кто режиссёр. Я посмотрела на них — на четверых мужчин, которые сидели за столом в это ранее утро и обсуждали мои способности так, будто это было нормально. И знаете что? Может, для них это и было нормально. Может, они видели столько странного за годы в индустрии, что русская девушка с суперслухом и горячими ладонями не тянула даже на топ-десятку их личного рейтинга странностей. — Ладно, — сказала я. — Что теперь? — Теперь мы позавтракаем, — сказал Рёук. — Как нормальные люди. — Мы не нормальные люди. Мы — мутанты. — Мутанты тоже хотят есть. Особенно мутанты, которые не спали всю ночь и играли в игры. С лестницы послышались шаги — тяжёлые, медленные. На кухню вплыл Хичоль. Выглядел он так, будто его только что вытащили из могилы: красные глаза, взлохмаченные волосы, пижамные штаны надеты задом наперёд. — Кто взял мой зарядник? — прохрипел он. — Он у тебя, — сказала я. — Под подушкой. Хичоль уставился на меня. Медленно моргнул. — Откуда ты знаешь? — Я теперь всё знаю. Привыкай. Он моргнул ещё раз. Потом посмотрел на остальных — Рёук пожал плечами, Шиндон кивнул, Ынхёк развёл руками. — Ладно, — сказал Хичоль. — Я слишком устал, чтобы спорить. Но если ты знаешь, где мой зарядник, скажи — он зарядился? — На пятнадцати процентах. Ты забыл его нормально подключить. — 씨발, — сказал Хичоль и рухнул на стул. — Сиссибаль? — переспросила я. — Или как там? — «Ссибаль», — поправил Ынхёк. — Это ругательство. — Я знаю. Я просто проверяла, не появилась ли у меня способность понимать ругательства на новых языках. — Появилась? — Нет. Я и так его знала. Это было в первом уроке. «Здравствуйте, меня зовут Маша, 씨발, приятно познакомиться». Хичоль, который только что рухнул на стул, вдруг издал странный звук. Я сначала подумала, что он подавился. Но нет — он смеялся. Тихо, хрипло, но смеялся. — Ты странная, — сказал он. — Я знаю. — Но забавная. — Это я тоже знаю. Он взял чашку, которую Рёук поставил перед ним, и сделал глоток. — Ладно, русская. Рассказывай, что тут у вас происходит. Я слышал слово «мутанты» с лестницы. — Ты слышал с лестницы? — удивилась я. — Но ты был на третьем этаже! — У меня хороший слух. И я никому не говорил, но, кажется, это тоже часть… ну, ты понимаешь. Мы переглянулись. Четверо стали пятью. Дом всё больше походил на убежище для людей со странностями. И я была одной из них. Самой странной, наверное. Потому что я не просто умела что-то — я умела ВСЁ, что умели они. По чуть-чуть. По капле. Но с каждым днём — всё больше. — Ладно, — сказала я, отодвигая пустую тарелку. — Раз уж мы все тут мутанты, предлагаю тост. — За что? — спросил Донхэ. — За то, чтобы никто больше не падал с лестницы. И чтобы чих Донхэ не звучал у меня в голове как колокол. И чтобы зарядники находились. И чтобы суп не остывал. И чтобы всё было хорошо. — Это много пожеланий для одного тоста, — заметил Шиндон. — Я жадная. — Заметно. — Эй! — Шучу. — Он поднял чашку. — За всё хорошее. И мы чокнулись чашками с чаем — пять человек на кухне, в семь утра, в доме, который становился чем-то большим, чем просто дом. Я не знала, что будет дальше. Но знала одно: падать с лестницы — это ещё не самое страшное. Самое страшное — это когда всё меняется, а ты не замечаешь. Я замечала. И собиралась разобраться. Но сначала — завтрак.