Дурь
25 июня 2026 г., 21:44
Жан толкнул скрипучую дверь — ржавые петли взвизгнули, будто жалуясь на судьбу. Внутри пахло старым металлом, пылью и чем‑то едким: смесью пыли и безысходности.
Он медленно обошёл прилавок, разглядывая выставленные безделушки: потёртые часы со сточенными надписями — сточенными умело, но всё же заметно при должной насмотренности, — кольца с выпавшими камнями, потускневшие цепочки. Взгляд зацепился за знакомое: на стеклянной полке, среди прочего хлама, лежала зажигалка. Примерно два на полтора дюйма. Отполированный до блеска металл. Морская раковина с семью секциями, обрамленная лавровым венком. И маленькая вмятина на уголке крышки. Почти такая же, как та, что у него самого лежала в кармане. Только эта ещё недавно принадлежала Марко. И чем только думают люди, которые вот так выставляют краденное на всеобщее обозрение…
С утра, еще до прибытия в контору, он успел прошвырнуться по некоторым городским барахолкам. Второй заход сделал по пути к офису «Ривз Моторс». После визита к Ривзам принялся обходить оставшиеся, и наконец удача ему улыбнулась.
— Вот эту штуку сюда кто приволок? — Кирштейн ткнул пальцем в сторону зажигалки, не отрывая взгляда от хозяина ломбарда.
Лысоватый мужчина с жёлтыми зубами и бегающими глазами пожал плечами:
— Мне почём помнить? Этого барахла каждый день знаешь, сколько заносят? Полдня в бумагах рыться… — попытался он неловко отмазаться. Мужичка можно было понять: в такой работе человек, задающий лишние вопросы, рискует остаться без клиентов… вот только Жан его понимать не собирался.
— Ы-ы, не оскорбляй мой разум, — процедил Жан, морщась, словно от зубной боли, оперся ладонями о прилавок и наклонился вперёд. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов.
— Знаешь, — проговорил Жан тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте прозвучало что‑то такое, от чего хозяину ломбарда стало очень нехорошо, — я сейчас могу уйти, не получив внятного ответа. А после обеда вернусь с ордером. Переверну тут всё кверху дном. Дальше я всенепременно найду среди твоего барахла охапку краденых вещей. И поскольку объяснить, как всё это к тебе попало, ты не сможешь, то вина полностью ляжет на твои толстые рыхлые плечи. Ну как, старче, чуешь, чем пахнет?
Мужик нервно дёрнул подбородком, попытался улыбнуться — улыбка вышла кривой, натянутой.
— У меня всё законно, детектив, — произнёс он, стараясь говорить твёрдо, но голос чуть дрогнул на последнем слове.
Жан медленно кивнул, не сводя с него взгляда. Его пальцы лениво постукивали по краю прилавка — размеренно, будто отсчитывая секунды до неизбежного.
— Давно тут штаны просиживаешь? — спросил он с лёгкой иронией.
— Года полтора. А какое это имеет отношение…
— А такое, что до тебя тут просиживал штаны совсем другой человек. У него тоже всё было законно, — выложил карты на стол Кирштейн. — Знаешь, что с ним стало? Я его посадил. На «пятнашку». Прокурор выбил максимальный срок за уголовное владение краденым. До сих пор сидит, если ещё не прибрался.
Хозяин ломбарда побледнел. Его пальцы, теребившие край засаленного жилета, замерли. Он сглотнул, шумно и судорожно, будто проглотил что‑то колючее. Жан выпрямился, достал из кармана пачку, закурил.
— Говори давай. Кто принёс зажигалку?
— Беспризорник, — выдохнул тот. — Рамзи его зовут. Грязный мальчишка, вечно шныряет по заброшкам и таскает всякую мелочевку. Это принёс вчера, сказал, нашёл в переулке.
— Мне послышалось, или ты меня сейчас на хер послал? — недобро прищурился Кирштейн, — Предлагаешь его по одному имени искать?
Хозяина ломбарда пробило ледяным потом:
— Мелкий, лет двенадцати. Копчёный, кудлатый. Фамилии не знаю, хоть убей.
Кирштейн одобрительно похлопал мужичка по толстым брыльям:
— Вот и молодчина. Сложно было сразу сказать?
— Принцип работы, — буркнул хозяин, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, — Никто не пойдет к скупщику, который трезвонит о своих клиентах направо и налево.
Жан рассмеялся — коротко, жёстко, без тени веселья. Взял с полки принадлежавшую Марко зажигалку и положил в карман.
— Принципы у него… — пробормотал он вполголоса, — Принципы, блядь.
Он развернулся и направился к выходу. Дверь снова взвизгнула, прощаясь с ним, а за спиной Кирштейн услышал едва различимый вздох облегчения. Но он знал: облегчение это временное. Рано или поздно этот тоже сядет. Если не поумнеет к тому времени, когда у Жана до него руки дойдут. А сейчас у него была другая, весьма нетривиальная задача: отыскать загадочного беспризорника, подрезавшего зажигалку с трупа Марко.
***
— Кирштейн! — с порога окликнул его Леви, стоило Жану объявиться на пороге конторы, — Как раз вовремя. Шадис идёт брать притон. Пойдёшь к нему в усиление! — Принял! — гаркнул Кирштейн, направляясь к ювенальщикам. — Дай пару минут, мне по делу Бодта надо… Стоящий тут же Шадис вполголоса буркнул, что без сопливых разберётся. Но Леви был непреклонен: — Кит, завязывай страдать хернёй, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Ты один из лучших детективов города, хрен кто с этим станет спорить. И сегодня мне твой опыт нужен именно для того, чтобы всё было чётко расписано: что, у кого, в каком объёме. Чтобы потом ни один адвокат не смог вытащить их на основании «недостатка доказательств». В одно рыло ты до ночи провозишься. Потому я вместе с тобой и отряжаю Кирштейна: вдвоём справитесь быстрее. Угомонись, ты уже не мальчик, в конце концов. Жан промолчал, но про себя хмыкнул. Шадис был его наставником во времена начала начал, да и наставником Леви наверняка тоже успел побывать. С тех пор Кит не уставал брюзжать, что Кирштейна к делам по наркоте на пушечный выстрел подпускать нельзя. Жан, в общем-то, и не возражал. Его вполне устраивала перспектива всю оставшуюся жизнь копаться в трупах и кошмарить насильников — это он умел и любил. Мнимая «элитарность» детективов, расследующих дела, связанные с наркотой, — тяжкое наследие времён, когда полицию нравов ещё не упразднили, — его ни капли не волновала. Но приказ начальства — есть приказ начальства. Жан предвкушающе разминал кулаки.***
«Эклипсис» снаружи выглядел именно так, как и должен выглядеть модный клуб для золотой молодёжи: тёмный фасад, узкий козырёк, у входа — охранник в чёрном, который по каким‑то ему одному понятным критериям решал, кому светит неоновый свет, а кому — нет. Внутри — пульсирующий ритм, плотный запах парфюма и дыма, молодёжь в дорогих вещах, старательно делающая вид, что не замечает, как бармен слишком уж долго задерживается у приватных столиков. Жан и Шадис не стали искать обходных путей — наблюдение за ними оставили патрульным. А они шли прямиком к парадному входу, где охранник уже напрягся, будто чуял беду. Не доходя пары шагов, Жан резко ударил — жёсткий пинок в грудь швырнул охранника спиной прямо на дверь. Стекло взорвалось каскадом осколков, рама хрустнула, и вместе с тушей вышибалы рухнула внутрь, открывая путь в самое сердце клуба. В холле повисла тишина. На долю секунды клуб перестал быть клубом и стал просто помещением, где все вдруг поняли, что сейчас будет больно. Потом всё пошло вразнос. Из боковой двери метнулись ещё двое охранников. Один рванул на захват, второй тянулся к дубинке. Жан не дал им ни шанса. Прямой в нос — первый отлетел, зажимая лицо, из‑под пальцев хлынула кровь. Второму прописал в бороду снизу — голова дёрнулась, второй тоже слёг. Дальше — приватная зона, куда пускали совсем уж особых гостей. Здесь музыка не глушила голоса — здесь договаривались. За "приваткой" - служебные помещения. Трое у ящиков замерли, как загнанные в угол крысы. Один дёрнулся к карману — ошибка на долю секунды. Жан шагнул вперёд, схватил за грудки, рванул на себя, швырнул в стеллаж. Тот охранник, которым Жан до этого открыл дверь, уже очухался и попытался зайти со спины, за что тут же поплатился. Жан развернулся, встретил ногой в грудину: видимо, с первого раза не дошло. Вышибала, жалобно хрустнув рёбрами, отлетел к барной стойке. Бокалы посыпались на пол, звон смешался с криками. — Не двигаться! — голос Шадиса сработал лучше любого выстрела в воздух. Он уже лязгал наручниками, фиксировал лица, вносил пометки в блокнот, передавал арестованных патрульным офицерам: всё методично, без суеты. За стойкой нашёлся тайник — фальшпанель, которую не найти, если не знаешь, где искать. Шадис присвистнул, глядя на ровные ряды тюбиков, и тут же начал фиксировать: объем, пояснительные надписи — всё, что ляжет в отчёт. Рядом деловито щёлкал камерой фотограф. Конни как раз приволок пару свидетелей для протокола. — Ай, красота, — бросил Жан, окидывая взглядом учинённый им разгром. — Нраица. Сопротивление сошло на нет. Охранники лежали или сидели в наручниках, опустив головы. Молодёжь дрожала, пряча глаза. Один парень в дурацком пиджаке попытался что-то вякнуть, но Шадис только хмыкнул: — Руки на стол. И не вздумай трогать карманы, иначе вон тот упырь, — Шадис кивнул на Жана, — тебе все пальцы переломает. Даже на ногах. Он это любит. Жан вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Костяшки ныли, но это была привычная, рабочая боль. Он поймал взгляд Шадиса — тот едва заметно кивнул: мол, сойдёт. Оценка Шадиса вообще никогда не поднималась выше «сойдёт» — это он усвоил ещё со времен наставничества. Жан оглядел зал, где, в том числе его стараниями, постепенно расцветала гармония и полное умиротворение. Он расчехлил блокнот — теперь можно было и поработать.***
Допросная пахла затхлостью. Стены — серые, облупленные, стол — тяжёлый, железный, намертво прикрученный к полу. Хольгер — управляющий «Эклипсиса» — сидел напротив, ссутулившись, но взгляд держал — упрямый, пустой, как у загнанного зверя, который решил, что лучше сдохнуть, чем пискнуть. Жан оперся ладонями о стол, наклонился так, что между их лицами осталось полфута, и процедил: — Мне сейчас нужно заниматься совсем другим делом. Продолжишь отмалчиваться, тебе же хуже будет. Хольгер только дёрнул уголком рта — то ли усмешка, то ли судорога. Молчал. Жан выпрямился, выдохнул сквозь зубы. Резко схватил Хольгера за волосы, припечатал ушной раковиной к холодному металлу столешницы. Ладонью накрыл другое ухо — плотно, будто закупорил. И начал бить по столу пятернёй — жёстко, ритмично, вибрация шла по металлу прямо в кость, в череп, в барабанные перепонки. Звук тяжёлый, как удары кувалдой по железу. Хольгер зажмурился, жилы на шее вздулись, но он стиснул зубы и не издал ни звука. Даже когда Жан усилил ритм, вбивая удары, словно хотел вытрясти из него слова вместе с кровью. В этот момент дверь скрипнула, и в проёме возникла фигура Шадиса — угловатая, сухая, будто вырезанная из старого дерева. Он молча смотрел на эту сцену, и в его глазах не было ни удивления, ни возмущения — только усталая досада. — На пару слов, Кирштейн, — сказал он, отступая в коридор. Жан отпустил Хольгера, тот откинулся на спинку стула, тяжело дыша, но всё ещё молчал. Жан вышел, прикрыв дверь, и тут же Шадис проворчал: — Опять ты за своё? Сколько раз я тебе, балбесу, говорил… — Пиздить их бестолку, они другого боятся, — слово в слово повторил Жан. — Так а ты тут чего исполняешь? — Тебя ждал. Мне же нужен был повод выйти из кабинета… Шадис смерил Кирштейна мрачным взглядом и проворчал: — Мне страшно представить, что ты когда-нибудь тоже станешь чьим-то наставником…***
Вернувшись в допросную, Жан не стал садиться. Остановился у стола, закурил. Насладился ароматным дымом, потушил бычок. И только после этого заговорил: — Довыпендривался ты, Хольгер. Твои подельники всё выложили, — спокойно, почти скучающе бросил Жан, не глядя на допрашиваемого. — Весь хуй до копейки. Ты мне теперь даром не нужен. Хольгер моргнул — впервые за всё время в нём мелькнуло что‑то похожее на растерянность. — Так а чего я тут сижу до сих пор? — голос чуть дрогнул, но он тут же попытался это спрятать. — А того, что я на тебя время угробил, — Жан наконец поднял глаза, и в них не было злости: только холодная усталость. — Не люблю, когда моё время тратится впустую. Он громко поколотил в дверь, в проёме тут же возник Конни — с наручниками на поясе, с тем самым выражением лица, которое у патрульных вырабатывается за первые полгода: смесь равнодушия и готовности ко всему. — Забирай его. — и тут Жан выдал такое, что у Хольгера глаза на лоб полезли. — Только не во вторую. Там с любителями детей разговор короткий. В третью: там его только продуплят. Холодный пот прошиб Хольгера мгновенно — это было видно по тому, как у него вдруг побелели костяшки пальцев и как резко он втянул воздух, будто его ударили под дых. — Э, погоди! — голос сорвался с «спокойного» на «отчаянное» за долю секунды. — Ты чего? Какие дети?! Жан медленно наклонился вперёд, опёрся ладонями о стол, и теперь между ним и Хольгером было не больше фута. — Уже забыл? Те самые, — тихо, почти шёпотом, но с чёткой издевательской интонацией ответил Жан. — Которые плакали, кричали «Не нада, дядя!» пока ты тянул к ним свои грязные лапы… — Гонишь! — попытался сохранить остатки самообладания Хольгер. — Вот прекрасным парням из третьей камеры и будешь это объяснять, если они, конечно, станут тебя слушать, — криво ухмыльнулся Жан, давая отмашку Конни, — Уводи. Хольгер сглотнул. Его взгляд метался по комнате, как загнанный хорёк. — Ладно, понял… — он выдохнул, и голос вдруг стал сухим, будто из него выкачали всю браваду. — Скажу. Жан выпрямился, чуть склонил голову — как человек, который услышал наконец что‑то стоящее. — Вот и молодчина, — он кивнул Конни: — Оставь пока. Пусть говорит. Хольгер провёл ладонью по лицу, стирая пот, и выдохнул: — Товар привозил один и тот же тип. Плотный, здоровый, белобрысый, коротко стриженый, хмурый. Больше ничего не знаю, клянусь. Жан не кивал, не записывал сразу — просто смотрел на него, будто взвешивал каждое слово. Потом достал блокнот, щёлкнул ручкой. — Фамилия? — Не знаю фамилии, — Хольгер уже не спорил, не строил из себя крутого. — Только то, что видел. Он всегда приезжал один, разгружался быстро, ни с кем не трепался. — Машина? — Пикапы. Вроде одной модели, но каждый раз разного цвета и с разными номерами. Не запоминал. Жан зафиксировал описание, не торопясь, аккуратно, будто это была не улика, а строчка в дневнике. Потом захлопнул блокнот и посмотрел на Хольгера уже не как на подозреваемого, а как на отработанный материал. — Поздравляю, Хольгер, — сухо бросил он, потрепав того по лицу. — Ты отыграл своё очко. Вряд ли Хольгер врал: Кирштейн его знатно закошмарил. А данное им описание было, мягко говоря, знакомо Жану. И Жан бы ни за что не поверил, что в его городе обитают сразу двое настолько похожих типов. У Жана внезапно начала наклёвываться версия…***
Жан вошёл в кабинет Ханджи, наполненный тяжёлым, вязким запахом сырого мяса, спирта и формалина. — Мисс Зоэ, — произнёс он самым бархатным баритоном, какой только могла выдать его лужёная глотка, — как ваше «ничего»? Она не подняла глаз, лишь небрежно повела плечом, не отрываясь от документа, который вычитывала: — Хорошо было, пока вы не явились. Кирштейн без лишних предисловий положил на стол коробку дорогих конфет. Ханджи по-прежнему не отрывалась от своего дела, но в этом нарочитом равнодушии чувствовалась власть, будто она знала, что каждое мгновение её молчания заставляет собеседника сгорать от нетерпения. — Мисс Зоэ, — выдохнул Жан, склонив голову и, чуть прищурившись, сухо коснулся губами костяшек ее левой руки. — Не буду ходить вокруг да около: мне нужно знать всё про этот «RM». Из чего он состоит, где искать следы его производства… ну, ты понимаешь. Ханджи оторвалась от бумаг, медленно, с той тягучей неторопливостью, которая бывает у людей, привыкших, что мир подождёт, подняла взгляд. В её глазах мелькнула едва заметная ехидная усмешка — будто она тысячу раз видела таких, как он, и всё равно каждый раз удивлялась их самоуверенности. Она откинулась на спинку скрипучего стула, скрестила руки и окинула Жана взглядом, будто оценивала. — С козырей зашёл, значит, — протянула она, чуть наклонив голову, и в этом движении было что‑то почти кошачье. — Ладно, студент, записывай. Но предупреждаю сразу: это надолго. Жан молча расчехлил блокнот. — «RM» это уличное наименование, так его зовут потребители и мелкие распространители, — начала Ханджи. — Абсолютно всегда расфасован в герметичные полимерные шприц-тюбики без маркировки. Других видов упаковки до настоящего момента не установлено. — Это вроде как морфин в армейских аптечках? То есть, производят его там, где есть мощности для изготовления подобных медицинских препаратов? — уточнил Жан. — Да, — коротко ответила Ханджи. — Не перебивай. Инструкция по применению проста до безобразия: сорвал колпак и употребил: как правило, внутривенно. Можно и орально, но, если верить тем, кто принимал, цитирую: «не так вставляет». И тут есть нюанс: при прямом контакте с воздухом состав разлагается за считаные минуты. Лабораторный анализ превращается в сущий кошмар: пока довезёшь образец, пока подготовишь пробы, активное вещество распадается на отдельные составляющие. Вот почему мы до сих пор не можем толком исследовать его и понять механизм действия. Но определённые выводы сделать всё-таки можно. «RM», как и любой наркотик, вызывает у человека состояние эйфории, но достигается это путем избыточной стимуляции соответствующих нервных центров: ощущения кратно усиливаются, мир кажется ярче, движения легче, любая мелочь дарит всплеск удовольствия. При такой нагрузке мозг, чтобы не «перегореть», просто отключает расположенные в лобной доле рецепторы, отвечающие за контроль поведения, эмпатию и логику. А центры страха и агрессии, наоборот, активирует. Жан полагал, что сделал достаточно умное лицо, однако Ханджи, взглянув на него, явно не поверила: — Короче, эта дурь не только дарит запредельный кайф, но еще и эмоциональные тормоза отрубает наглухо, — разъяснила она простым языком. — Отсюда обратная сторона: такие скачки в эмоциональном фоне не проходят бесследно. Даже когда препарат естественным путем выводится из организма, остаются необратимые изменения в психике — нейроны-то уже перегорели к чёртовой матери. Одного-двух приемов для этого более чем достаточно. И чем дольше человек принимает препарат, тем сильнее у него начинает свистеть фляга. «Звучит жутко», — подумал Кирштейн, записывая. — Да… — проворчал Жан, — Дела… а что насчёт составляющих? — Тут всё сложно, — ответила Ханджи, — с уверенностью можно говорить о наличии фентанилов и мета, как бюджетной замены амфетаминам и морфину. Остается непонятной система их взаимодействия. К тому же, очевидно, это не все составляющие. Просто кроме них в организме больше ничего не остается, и если бы не отдельные обстоятельства вроде специфического поведения или новообразований в тканях, понять, что перед нами именно «RM», было бы попросту невозможно… — Знаешь, вот это всё как-то слишком уж сильно отдает военщиной, — заметил Жан. — Ещё тюбики эти… — Я бы сказала, что-то, сделанное на основе армейских разработок, — ответила Ханджи. — Какой-нибудь побочный результат или вроде того. Насчет тюбиков: это говорит лишь о том, что у производителя есть доступ к достаточному объему данной упаковки. Заводская, конечно, но вот запаять её можно даже на дому… А ещё в составе явно есть токсичные составляющие: препарат провоцирует развитие злокачественных опухолей буквально во всех тканях человеческого организма. Но чаще всего новообразования локализуются в головном и спинном мозге. Я склонна подозревать, что в качестве катализатора использовались бензольные соединения: ничего другого на ум просто не приходит. — Послушай… — задумался Жан. — А вот, чисто гипотетически, с оборудованием «Дер Райсс Медизин» такую шляпу можно было бы сотворить?.. — Да ладно?! — деланно удивилась Зоэ, — Не ты первый об этом подумал. Шадис мне за последний год все уши проныл, что ему не дают добро на шмон в их лаборатории. Дескать, «предположения не являются достаточным основанием», «в результате обыска существует риск утечки сведений, составляющих коммерческую тайну» и всё такое. Словом, юрист у Райссов что надо.***
Лампа на столе давала узкий, жёсткий свет, остальное тонуло в полумраке. Фил мял в руках края куртки, переминался с ноги на ногу, будто пол под ним вот-вот провалится. Босс сидел, не меняя позы, и крутил на пальце перстень-печатку — единственный признак того, что он вообще что-то чувствует. На столе — идеальный порядок, ни единой лишней бумажки. — «Эклипсис» накрыли, — выпалил Фил, не поднимая глаз. — Точка сгорела. Босс чуть наклонил голову, перстень тихо щёлкнул о край стола. — Сгорела и сгорела, что бухтеть-то — спокойно бросил он. — Рано или поздно копы накрывают любую точку. Это не ошибка, это налог на бизнес. Платим и идём дальше. Голос у него был ровный, без надрыва, но в нём звенела такая сталь, что Фил невольно втянул голову в плечи. — Кто возил товар? — спросил босс, будто речь шла о доставке ящиков с консервами. — Браун, — быстро ответил Фил. — Он последние три ходки закрывал. — Передай Брауну, чтобы залег на дно, — кивнул босс. — На неделю-другую, пока пыль не уляжется. Уж такой короткий срок он как-нибудь переконтуется. Понял? — Понял, — торопливо кивнул Фил. — Потом вытащу его и перекину на другую точку, — продолжил босс, и в этом «вытащу» не было ни капли заботы, просто констатация факта. Он наконец перестал крутить перстень и положил руку на стол — пальцы длинные, ногти аккуратно подстрижены, на запястье из-под манжеты выглядывал тёмный циферблат часов. Дорогих, но не кричащих. — Иди. Сделай, как велено. И не надо тут трагедий разыгрывать. Терять точки — босс сделал театральную паузу, — это часть работы. А вот терять людей из-за паники, это уже ни в какие ворота. Фил ещё раз кивнул и выскользнул за дверь, стараясь не хлопать. Когда за ним щёлкнул замок, босс откинулся на спинку кресла. Кожа тихо скрипнула. Он посмотрел на перстень, поймал блик света на гравировке и чуть усмехнулся. Потом снова выпрямился, взял со стола папку и открыл её, словно последних пяти минут не было вовсе. Для выживания в любом бизнесе требуется хладнокровие, а этого добра у него было навалом.
Примечания:
Босс - не босс, корейский - не корейский, "ехехе" - не "ехехе"...
