Тёмные закоулки Троста

      В их квартире пахло не домом, а витриной — дорогим освежителем, который маскировал любые настоящие запахи. Микаса провела пальцем по краю подоконника: пыль не собиралась неделями, потому что вечерами, когда она уходила на работу, кто‑то приходил убирать. Это тоже было частью новой жизни: всё слишком гладкое, слишком чистое, будто кто‑то старательно стирал с мира любые шероховатости.       Каждую неделю Эрен выкладывал на стол толстую пачку купюр — небрежно, будто ворох фантиков. Раньше в их доме каждый счёт обсуждался, каждая трата планировалась. Теперь он тратил так, будто деньги перестали быть чем‑то редким. Будто они лились из какого‑то невидимого крана, который он научился открывать.       И самое страшное — это была не чужая щедрость, и даже не его собственная уверенность. Это было знание того, что деньги не кончатся.       К полуночи, когда она возвращалась с работы, Эрен обычно уже ждал её на кухне. Сажал напротив себя, брал за руку, прижимал к своей щеке.       — Как вечер прошёл, — спрашивал он мягко. — Что‑то случилось?       Микаса каждый раз хотела спросить: «Что ты прячешь?», «Почему ты говоришь шёпотом?», «Откуда у нас столько денег?». Хотела, чтобы он сказал хоть что-то. Хотя бы: «Доверься мне, я всё объясню». Но вместо этого она все время качала головой и улыбалась — так же ровно и аккуратно, как он вешал пиджак на спинку стула.       — Ничего, — отвечала она. — Просто устала.       И он кивал, будто ждал именно такого ответа. Будто был готов к любому её «ничего», лишь бы она не задавала вопросов.       А ночью, когда его дыхание становилось ровным и спокойным, Микаса лежала с открытыми глазами и слушала тишину. И в этой тишине ей слышался другой голос — голос её прошлого, голос того времени, когда всё было просто: Эрен был её опорой, а не загадкой.       Она помнила, как впервые переступила порог дома Йегеров — маленькая, дрожащая, с глазами, полными страха и пустоты. Гриша тогда смотрел на неё мрачно, будто понимал: иногда человеку нужно просто место, куда можно упасть, не разбившись. А Эрен — тогда ещё мальчишка с упрямым взглядом — сказал:       — Ты теперь с нами. А значит, никто тебя больше не тронет.       И она поверила. Потому что в его голосе не было обещаний — в нём была решимость.       Эта решимость до сих пор смотрела на неё из его глаз, но была направлена куда‑то мимо. Он всё ещё защищал её — но уже не от мира, а от чего‑то, что он сам впустил в свою жизнь…       Эрен стоял у окна, спиной к комнате, и держал трубку так, словно она могла обжечь. Голос его звучал непривычно — не тихо, а будто спрятанно: слова обрубались на полуслове, фразы становились короткими, как выстрелы.       — Да. Понял. Да. Обязательно. — Он говорил, не поворачиваясь, и от этой позы у Микасы внутри всё сжималось. Раньше он всегда смотрел на неё, когда говорил по телефону, будто давая понять: «Ты — самое важное, что у меня есть». Теперь он прятал от неё даже свой профиль.       Он опустил трубку, медленно, будто боялся, что аппарат взорвётся от резкого движения, и только потом обернулся. Улыбнулся — ровно так, как надо: тепло, спокойно, заботливо.       — Сегодня задержусь после работы, — сказал он, подходя ближе, проводя ладонью по её волосам привычным жестом, от которого раньше становилось легче дышать. — Рабочий момент: Райсс хочет видеть на корпоративе весь руководящий состав.       Микаса кивнула, потому что знала: если она сейчас начнёт спрашивать, он скажет ровно то же самое — спокойно, убедительно, окончательно. И она поверит. Потому что хотела верить.       Но правда сидела где‑то глубже, в тех мелочах, которые не спрячешь улыбкой.       Затем Эрен ушел, как обычно: приобнял, поцеловал её в висок, шепнул «не скучай» и закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок — коротко, окончательно.       Микаса подошла к окну и посмотрела вниз. Седан уже ждал у подъезда. Эрен идёт к машине, и Райнер, его водитель, чуть наклоняет голову — так, будто передаёт какой‑то немой сигнал. Эрен кивает в ответ — не как босс подчинённому, а как равный равному. Как человек, который знает, о чём речь, ещё до того, как её произнесут.       Машина уехала, растворяясь в сером утреннем свете, и Микаса осталась стоять у окна, чувствуя, как холод пробирается под кожу.       Что‑то было не так. Что‑то ломалось в том мире, который они возводили вместе, по крупицам, год за годом. И самое страшное заключалось не в том, что она не знала, что происходит. А в том, что Эрен не хотел, чтобы она знала.       Словно он уже решил: лучше пусть она будет в безопасности в неведении, чем в опасности от правды.       И ещё этот детектив. Микасе он с первого взгляда не понравился. От него тянуло опасностью. Не той «опасной притягательностью», которая кружит голову домашним девочкам, а чем‑то по-настоящему жутким — рядом с ним, казалось, даже воздух становился тяжелее. Он был из тех, чья тень всегда ложится рядом со смертью. Не поймёшь: то ли он её тянет за собой, то ли ускользает в последний миг, то ли вовсе охотится за ней, будто он и эту костлявую старуху готов упрятать за решётку, дай только повод. И от этой его спокойной готовности иметь дело со смертью становилось не по себе.       В их с Эреном мире Кирштейн был чужеродным элементом, который грозил перевернуть всё с ног на голову. Но в силу странного стечения обстоятельств именно тот, кому по работе надо совать нос куда не просят, стал её единственным шансом обрести почву под ногами.       Именно поэтому после окончания своеобразного допроса, который ей устроил детектив по пути к дому…       Перед тем как подняться в свою квартиру, она протянула ему обрывок бумаги с домашним номером.       — Детектив. Если вам станет известно про Эрена больше, чем сейчас знаю я… прошу, сообщите мне. Я должна знать.       В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на удивление, но он быстро спрятал это за привычной серьёзной миной.       — А если правда вам не понравится?       — Лучше правда, которая бьёт по лицу, чем тишина, которая душит, — тихо ответила она.       Жан помолчал, потом затушил сигарету носком ботинка и кивнул, закуривая новую:       — Ладно. Если что, я дам знать.       Эрен закрылся, спрятал от неё всё, что имело значение. И так уж вышло, что теперь только детектив Кирштейн мог привнести в её жизнь какую-то ясность.

***

      Хистория смотрела на своё отражение в стекле и едва заметно морщилась: деловой костюм сидел идеально, причёска лежала волосок к волоску, взгляд был ровно таким, каким его хотели видеть — спокойным, уверенным, ни капли лишней эмоции. Идеальная наследница. Идеальный фасад.       А потом дверь распахнулась, и в коридор ворвалась Имир — в брюках, с растрёпанными волосами, с папкой, зажатой под мышкой так, будто она собиралась этой папкой кого‑то стукнуть. Она бросил короткий взгляд на Хисторию, хмыкнула, но в этом хмыке было столько тепла, что её плечи сами собой чуть опустились, сбрасывая невидимый груз.       — Опять хмуришься. Прекращай, а то морщинки появятся, — она шагнула ближе, не спрашивая разрешения, обняла со спины, уткнувшись носом в аккуратно уложенные волосы. От неё пахло улицей, кофе и чем‑то до боли привычным — тем самым запахом, который всегда возвращал Хисторию к себе настоящей.       Хистория не собиралась поправлять её насчёт тона, напоминать про приличия, про то, как это выглядит со стороны. Рядом с Имир «приличия» рассыпались в пыль. Она прикрыла глаза, на секунду позволив себе просто быть не наследницей, не шахматной фигурой в отцовской игре, а просто девушкой, которую вот так, без церемоний, прижимают к себе, чтобы сказать: «Всё будет нормально».       — Ничего, сейчас развеселю, — пробормотала она, чуть крепче сжимая её плечи, и Хистория почувствовала, как внутри что‑то тихо щёлкает, вставая на место. — Старик всё подписал…       Она наконец выдохнула, и этот выдох был почти смехом.       …Всё началось ещё в университете. Хистория тогда старательно выстраивала себя по линейке: правильные слова, правильные друзья, правильная осанка. А потом появилась Имир — и линейка треснула. Она говорила то, что думала, смеялась там, где полагалось сдержанно улыбаться, и вообще жила так, будто правила писались не под неё. Сначала Хистория думала держаться подальше — с такой подругой можно было в два счёта испортить себе репутацию. Потом поняла, что ей просто… легко рядом с ней. Как будто можно было выдохнуть. Имир смотрела на неё не как на наследницу Райсс, даже не как на Хисторию. Криста - так, по простому, она её называла. Как будто видела сквозь все эти слои лака и глянца, сквозь безупречно сидящий костюм и безупречно выверенную улыбку. Как будто знала: под всем этим прячется девушка, которая просто хочет, чтобы кто‑то однажды сказал ей: «Ты можешь не быть идеальной. Я и так знаю, какая ты».       Но отец никогда бы этого не принял. Род Райсс был кем угодно, но не дураком. Он бы в два счёта раскусил их с Имир «дружбу». Для него это стало бы не только неудобством, не только лишним поводом для дурных слухов. Это грозило уничтожить плоды десятилетий его кропотливого труда. А цену своему труду Род знал хорошо.       План созрел сам собой, когда в «Дер Райсс Медизин» освободилось место штатного юриста. Она не стала просить отца «просто взять» Имир. Та сама убедила отца в том, что это наиболее выгодное, взвешенное решение: степень бакалавра, острый и цепкий ум, упорство — именно те качества, которые необходимы работнику, ведающему правовой стороной любого производства. Род посмотрел на кандидатку, хмыкнул, оценил эту самую упрямую прямоту — и согласился. Опыт, как он справедливо заметил, приходит со временем. В конце концов, сам факт того, что эта девица заставила его задуматься: «А вдруг?», уже говорил о её профпригодности.       С тех пор Имир сидела в соседнем кабинете и периодически высовывалась в коридор с едкими комментариями, а Хистория училась быть одновременно и наследницей, и человеком, который может позволить себе вещи, не особо одобряемые высшим обществом. И приводила в исполнение другую часть плана.       Эрен Йегер подходил идеально. Химик. Умный, собранный, по ноздри в учёбе. И, что важнее всего, не заинтересованный в ней как в женщине. Она пригласила его в маленькую кофейню за кампусом: туда, где никто из её круга не появлялся. Боялась, что откажется. Но Эрен все же пришёл: в помятом лабораторном халате, с усталыми глазами и стаканом кофе, который держал так, будто это был его единственный якорь в тот день.       Хистория не стала ходить вокруг да около: в её планах не было места для долгих вступлений. Она просто изложила суть — сухие цифры, чёткие выгоды, холодный расчёт, за которым пряталась куда более хрупкая цель. Эрен слушал, не перебивая, и в его взгляде читалось удивление пополам с озадаченностью.       Он кивнул — не сразу, а после паузы, когда кофе успел остыть, а смысл сказанного дошёл до самых дальних уголков сознания. В этом кивке не было восторга, но была решимость человека, которому внезапно протянули канат над пропастью.       Хистория чуть наклонила голову, словно ставя невидимую печать на негласную сделку. Всё было сказано без лишних фраз — между ними пролегла линия, которую оба согласились не пересекать, но по которой теперь предстояло идти рядом.       Дальше оставалось только убедить отца, что это не каприз, а зрелое решение. Что Эрен — не случайный парень, а толковый специалист, перспективный и надёжный. Что это разумная стратегия.       Род Райсс слушал, не перебивая. Смотрел на Эрена так, будто просвечивал его насквозь. Потом медленно кивнул:       — Фармацевтика — хорошее поле. Если у тебя голова на плечах, ты здесь пригодишься.       Это было почти одобрением…       Теперь Хистория стояла у витрины, смотрела на своё безупречное отражение — и думала о том, как много за этим фасадом прячется чужих решений, чужих ожиданий. И единственное искреннее чувство, которое она всё‑таки сумела сохранить, пульсировало где‑то под рёбрами, тихое, упрямое, почти стыдное в своей простоте.       Дверь хлопнула, голос Имир ворвался в её мысли, резкий, живой, не желающий быть тихим:       — Да красивая ты, красивая, идём уже! Хватит пялиться на эту витрину. Пойдём!       Хистория улыбнулась — на этот раз по‑настоящему, без репетиций, без оглядки на то, кто может увидеть. Улыбка вышла чуть кривой, чуть неловкой, и оттого настоящей. Она пошла следом, почти соприкасаясь плечами — не вплотную, но достаточно близко, чтобы ощущать друг друга.       Пусть снаружи всё выглядело идеально. Внутри у неё теперь была своя правда. И она стоила того, чтобы за неё держаться. Оставалось реализовать последнюю, самую сложную часть плана. Но сейчас, в эту минуту, ей хотелось просто идти рядом с ним и не думать ни о планах, ни о наследстве, ни о том, какой ценой достаётся каждая её улыбка.

***

      В воздухе висел тяжёлый запах спирта, формалина и чего‑то ещё — едкого, почти металлического, намертво въевшегося в каждый предмет лаборатории. Эрен провёл пальцем по корешкам потрёпанных дневников своего отца — аккуратные, убористые записи, формулы, выведенные твёрдой рукой военного медика, который верил, что наука должна служить силе.       «RM» — всего две буквы, а сколько в них было холодного расчёта. Гриша разрабатывал его как усилитель: предполагалось, что солдат сможет бежать дальше, бить сильнее, не замечая усталости. На практике, однако, «RM» работал не так, как предполагалось. Комбинация эффектов амфетамина и морфина оказалась слишком непредсказуемой: слишком частыми были инфаркты и психозы у испытуемых. Ну, и привыкание тоже имело место быть. Проект прикрыли не из‑за жалости, а из‑за простой арифметики: слишком много негативных последствий для такого слабого выхлопа, как повышение выносливости и притупление боли.       Эрен закрыл дневник. Тогда, в двенадцать лет, он ещё даже не понимал значения всех этих закорючек. Теперь он читал их так же легко, как многие читают утреннюю газету.       Университет, диплом фармацевта, ровные строчки в резюме: всё это были для него лишь средства. Кирпичи, из которых он строил свое будущее. Своё и Микасы. Потом появилась Хистория: спокойная, собранная, с весьма авантюрной идеей, которую она умудрилась подать небрежно, как нечто будничное.       — Это не навсегда, — сказала она, глядя куда‑то мимо него, будто искала в воздухе правильные слова. — Просто пока всё не устаканится.       Он кивнул. Не потому что поверил, а потому что это был единственный вариант, который позволял ему дать Микасе то, чего она заслуживала: жизнь без вечного «а хватит ли?».       Для него предложение Хистории было не кирпичом — складом стройматериалов. Для Хистории - мелочь, нечаянно упавшая сквозь пальцы, а для него и Микасы это был пропуск в мир, где деньги не заканчиваются на середине месяца. Мир, где можно не выживать, а наслаждаться жизнью.       Сначала всё выглядело чисто. Лаборатории, графики, накладные, подписи. Идеальный фасад. Потом начали проступать швы.       Сверхнормативные поставки реагентов — ровно настолько, чтобы не бросаться в глаза, но достаточно, чтобы что‑то варить втихую. Перерасход мощностей в ночные смены — «срочный заказ», как гласили служебные записки, которые никто всерьёз не проверял. И каждый раз, всё это дело закидывали в неприметный серенький седан, очень удобно не числящийся в автопарке «ДРМ». За рулём всегда сидел Райнер — водитель, которому по штату полагалось возить начальство, а не грузы.       Однажды Эрен задержался допоздна. Он не следил специально — просто не мог уйти. И увидел, как Райнер, ссутулившись, копается в салоне этой заурядной, ничем не выделяющейся машины, оглядывается, будто ждёт, что из темноты выскочит кто‑то с наручниками. В тот момент Эрен понял: фабрика — не просто фабрика. Это узел. А Райнер — звено в цепи, причем весьма значимое, путь и не самое приметное.       Далее он провел долгую и кропотливую работу: выцыганил в отделе кадров личное дело Райнера. Через третьи руки узнал, куда катается малозаметная серенькая машина с довольно приметным водителем. Навел ещё кое-какие справки, опять-таки, опосредованно. В конце концов, сложив два и два, Эрен вышел на настоящего босса Райнера — ту самую тень, которая стояла за всей этой схемой. Гениальное, как водится, оказалось простым до безобразия: сложившаяся система работала как кровеносная сеть города, по её жилам текло всё, что нельзя было провести через официальные каналы.       Он достаточно хорошо знал своё дело, чтобы понимать, что именно Райнер вывозит из цеха по несколько раз на неделе. Судьба сама подкинула ему способ повысить его с Микасой благосостояние. И после недолгих размышлений Эрен раскопал отцовские дневники.       Он не стал воскрешать старую формулу. Ему не нужны были солдаты, способные идти напролом. Ему нужен был другой эффект — более тонкий. Новая версия должна была стирать психологические границы. Не делать человека сильнее — делать его более восприимчивым к той эйфории, которую в нём вызывает это же вещество.       Когда опытный образец был готов, Эрен не стал устраивать демонстраций. Он просто вызвал Райнера к себе в кабинет — тесный, пропахший пылью и спиртом, с единственной лампой, отбрасывавшей резкие тени.       Райнер вошёл настороженно, будто уже знал, что ему это беседа не сулит ничего хорошего. Впрочем, он всегда так себя вёл.       Эрен выдвинул ящик, достал небольшой тюбик — белый, без маркировки, даже без каких бы то ни было пометок. Положил его на стол, между ними, как фишку в игре, где ставки уже были слишком высоки.       — Это называется «RM». Если я всё просчитал правильно, он заткнет за пояс всё, чем травят себя городские наркоманы разного пошиба, будь то кислота, «хмурый», травка или "снежок". Проблема всего одна: не на ком испытать.       Райнер смотрел на тюбик, будто это была не пластиковая ёмкость, а бомба с тикающим механизмом.       — При чём тут я? — голос Райнера чуть дрогнул, но это было меньшим, что его беспокоило в тот момент.       — Хочу, чтобы ты отнёс его своему боссу, — Эрен наконец поднял глаза. — Не Роду, разумеется: настоящему боссу.       Райнер замер. Его пальцы дёрнулись, будто хотели потянуться к карману, к чему‑то, что могло бы его защитить.       — Я знаю, для кого ты возишь эти «спецпартии», — спокойно выложил Эрен все карты на стол. — И знаю, кто за этим стоит. Пусть опробует на ком-нибудь, если посчитает нужным. И передай: если ему понравится, он будет получать по дюжине доз в неделю. Это для начала. Всё, что мне нужно — расходники.       Тишина повисла в комнате, густая, как туман над рекой в предрассветный час. Потом Райнер медленно кивнул…       Сказать, что босс Райнера оказался в восторге от «нового слова в мире кайфа» — ничего не сказать. Эрен всё просчитал правильно и достиг именно того результата, на который рассчитывал. Через неделю неприметный седан выезжал уже от лаборатории, и на этот раз в его тайнике лежали аккуратные упаковки с новым товаром. А Эрен стоял у окна, смотрел, как гаснут задние огни, и думал о Микасе. О том, что теперь у них будет не просто «хватит». Теперь у них будет «больше».       Эрен провёл ладонью по прохладному стеклу пробирки. «Любители искусственного удовольствия всё равно найдут, чем травить себя, — пронеслось у него в голове. — Спирт, порошки, таблетки, дым… Кто‑то тянется к этому от тоски, кто‑то — от боли, кто‑то просто хочет на минуту забыть, кто он такой. Наркоман по умолчанию обречён на смерть. Это не вопрос «если», а вопрос «когда». Нет никакой разницы, раньше или позже... Так почему бы не погреть на этом руки? Пусть это будет моя сделка с совестью: я даю им то, чего они хотят, а взамен забираю себе право дать Микасе нормальную жизнь».       Он стиснул зубы, будто пытаясь раздавить вместе с этой мыслью и ту тяжесть, что тянула плечи вниз, — но она не сдавалась, сидела внутри, упрямая и тихая, как тень за спиной.       Сегодня ему предстояло ещё одно мероприятие. Мероприятие откровенно неприятное: он бы предпочел проторчать до утра в лаборатории, чем находиться в одном помещении с Райссом-старшим и другими крупными шишками города. Но договоренность с Хисторией пока ещё была в силе, и он должен был ей следовать.       «Это ненадолго, — повторил про себя Эрен, — ненадолго. Осталось потерпеть самую малость».