Mr. Norris

У порока множество оттенков, но Оскар Джек Пиастри не переносил тот, что был объят багрянцем, пах приторной сладостью и наощупь был вязью. В мутнеющих бликах душного салона, где снобы услужливо расшаркивались друг перед другом за стаканом бренди, жизнь светской Англии казалось ему вычурной и совершенно неуютной. Она исторгала его естество, не перенося тошнотворность его посредственности. Он не был нищенски богат, безобразно образован (пока что — так он внушал самому себе) или же пошло красив. И всё же в его положении имелся плюс. Оскар умел дружить, и по крайней мере один нищенски богатый, безобразно образованный и пошло красивый англичанин ценил эту черту по достоинству. По этой же причине он продолжал топить тоску в кулуарах ночного порочного Лондона, подливать себе бессовестно старый бренди и одалживать у друга нелепо дорогие костюмы, что по росту были немного великоваты. — Джордж, — Оскар неуютно съёжился под удивительно пристальным взглядом друга, что выпил достаточно прилично и осматривал его на наличие несовершенств, — если не секрет, когда мы домой? Расселл, видимо, не найдя в его внешнем виде поводов для беспокойства, смягчился. — Оскар, милый, — его рука скользнула до чужого локтя, отводя от людей на несколько шагов в сторону раскинувшегося вдоль стены бара, — подобные мероприятия не начинаются быстро. И не заканчиваются рано. Ты ищешь компанию и цепляешься языками в поисках нужных связей. Это не мучение, а шанс. Пожалуйста, будь паинькой и продемонстрируй всем своё великолепное знание английского, — Джордж заправил аккуратно уложенные волосы Оскара за ухо. Оскар всё ещё считал, что они потратили на внешний лоск несоразмерно больше времени, чем на разъяснение порядков проведения светских раутов. — Это не похоже на тусовку богатых и сильных мира сего. Скорее на дорогой блядюшник. В колледже я обходил подобные места стороной, — Пиастри поджал губы и отвёл взгляд на колышущуюся массу, не различая лиц в полутьме мелькающих огней и тусклых хрустальных люстр. — Здесь смрад припорошён лишь неограниченным бюджетом. — Заткни нос и сделай одолжение богатеньким дурочкам типа меня — хорошо проведи время, ладно? И обещаю, завтра утром я ублажу твой снобизм земными, низменными и плотскими удовольствиями, — уши Оскара покраснели, а Расселл, довольный собой, вернулся к своей компании. Камерный вечер предвещал быть затяжным и неуютным. Но дёргать Джорджа, который ясно дал понять, что ближайшее время не покажет ноги за порог духоты и пыльноты, не представлялось рациональным. Оскар отставил практически нетронутый стакан бренди на ближайший столик и отправился к бару за чем-то приторно сладким и дико вредным для зубов. — Извините, сэр, у вас есть газировка? — помялся у стойки, жуя губы и теребя лацкан пиджака Расселла. — В баре только свежевыжатые соки, либо газированная вода. Но для вас могу смешать это в лимонад, если устроит, — Пиастри благодарно кивнул, и бармен скрылся за занавеской в поисках фруктов. Дама на стуле по соседству повертела бокалом красного полусладкого, опуская надменный взгляд на всё естество Оскара. — Кто твой отец, мальчик? — она наклонилась над стойкой, поправляя свой полушубок на предплечьях. — Извините? — Оскар не сразу понял, что липкое внимание было обращено к нему. — Ты недостаточно стар, чтобы разбогатеть самостоятельно. К тому же недостаточно испорчен и расторопен. Стеснителен как провинциал. А вкус как у деревенщины. Для того чтобы быть чьей-то пассией маловато манер, гонора и лоска. Костюм Бриони, не последняя коллекция. Великоват, будто донашиваешь за отцом, не для твоего плеча, — она повернулась всем корпусом, уже не скрывая высокомерного веселья. Чистая забава. — Так чей ты сын? — Ваш лимонад, — бармен протянул стакан с напитком. — Сколько я должен? — Оскар, скованный стыдом, дискомфортом и желанием бежать, чуть попятился, но и за спиной была шумная компания. Бармен одарил юношу удивлённым взглядом, словно не понял вопроса. — Билет сюда стоит пять тысяч фунтов. Здесь не платят за напитки, — глаза женщины не переставали светиться насмешкой. Оскар, ошпаренный стыдом и полоснувшим по щекам унижением, схватился за свой напиток и бросился в толпу, пока никто не заметил, не разоблачил, не поймал за руку. Он был чужим среди людей, которые отдали за этот кутёж одну четвёртую годовой стоимости его обучения, ради которого в Австралии он убивался сутками. За пару вечеров они пропивали то, что было его мечтой на протяжении всей жизни. Сок с газировкой на языке ощущался безвкусной смесью неправильной жизни. Джордж действительно заплатил такие деньги ради их совместного вечера и ничего не сказал? Что ж… В темноте пьяных щебетаний кто-то задел его. Весь напиток оказался на сорочке. Тихое насмешливое «извините» прилетело в спину, и Пиастри обессилил от ощущения загнанности. Звон захлопнувшейся золотой клетки лязгнул в ушах, и дышать в тонне помеси дорогого парфюма стало невыносимо. Обрывочные мысли с трудом пробивались сквозь затуманенное сознание. Застирать рубашку Джорджа в уборной. Заказать такси до дома. Не позориться больше ни минуты. В уборной практически не было подсветки. Лишь у зеркал над раковинами. И всего три двери, сливающихся с чёрными стенами. Но Оскар знал, что порок не утопить ни в алкоголе, ни в темноте. Он просочится даже через мрак. Дёрнув кран горячей воды, Пиастри принялся расстёгивать рубашку, но странные звуки и шевеления в углу привлекли его внимание. Девушка в коротком чёрном платье, стоя на коленях, заученными движениями расправлялась с брюками лощёного смокинга. Тяжёлая рука надавила ей на затылок, задавая темп, а нахально-удовлетворённый взгляд из-под полуприкрытых век скользнул по лицу. Мужчина даже не стеснялся того, что находился не в кабинке и мог стать достоянием любого незнакомца, захотевшего справить нужду. Оскар, задохнувшись от смущения и ужаса, опустил взгляд с зеркала на пятно, стараясь не вслушиваться в хлюпающие мокрые звуки и протяжные низкие стоны. — Да, детка, вот так. Ты творишь нечто с моим членом, Магуи, — слюна вместе с помадой стекала по её подбородку. Она давилась, всасывала, облизывала и изредка хрипела из-за того, что пыталась взять по самые гланды. — Мне так нравится трахать твой ротик. Оскар ощущал, как не справляется со стыдом. Ощущал, как помимо щёк свинцом наливаются ещё и уши. Он активнее тёр пятно, в моменте решив, что поедет так — мокро и грязно. Под стать мероприятию. Звуки стали интенсивнее, и, кажется, мужчина излился. Закончил. Пиастри, во имя всех Богов, не хотел знать, что он там сделал. Когда чужая рука задела его в поисках салфетки, Оскар попытался сделаться изваянием. Дорогой бесполезной скульптурой. Интерьерной безделушкой. Чем угодно, не напоминающим человека со слухом, зрением и уже не вяжущим ни лыка языком. — Понравилось? — Пиастри мечтал, чтобы вопрос был адресован не ему. Но взгляд тёмных глаз в отражении пристально наблюдал за каждой мимолётно сменяющейся эмоцией на лице Оскара, с которого начали сходить краски. Мужчина действительно был хорош собой. «В его весне нет зелени заемной, и новизна не грабит старины». Волосы подёрнул завиток, а глубину карих глаз испещрили морщинки частых улыбок. На вид ему было около тридцати пяти, но во взгляде читалась вечная юность, присущая лишь детям, пьянчугам, поэтам и денди. Ни капли серьёзности. Он вымыл загорелые руки, прежде чем протянуть девушке салфетки и помочь ей протереть рот: — Вставай, милая, вечер только начался, — он помог ей подняться на ноги, расправил задравшееся платье. — «Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж достоинство, что просит подаянья, над простотой глумящуюся ложь, ничтожество в роскошном одеянье», — он бросил короткий взгляд на отражение полураздетого парня, собираясь вывести даму из уборной. — «И прямоту, что глупостью слывет, и глупость в маске мудреца, пророка, и вдохновения зажатый рот, и праведность на службе у порока», — пробормотал Оскар, мазнув напоследок пренебрежительным взглядом и поймав закостенелую улыбку на смехотворно довольном лице. — Ландо, милый, о чём этот чудила? — девушка повисла на шее мужчины, но он отмахнулся простым: «не бери в голову», и покинул вместе с ней уборную. Оскар упёрся лбом в чистое зеркало и решил, что уедет прямо сейчас, не утруждая своим присутствием ни Джорджа, ни кого бы то ни было ещё. Ему нужен был воздух, холод и рассудок.

***

Джордж не вернулся ни в шесть, ни в восемь утра. Оскар честно прождал его прихода до двух часов, но ранние пары на новом месте мечты склоняли рассудительный мозг в сторону сна. Выбирая между тем, чтобы в один из самых важных дней плавать в пространстве или быть собранным и готовым к чему-то новому, Пиастри предпочёл последнее. Застиранная наспех рубашка с желтеющим пятном от сока лежала в раковине. Убрать стойкость свежевыжатого апельсина и манго было несколько затруднительно, но не невозможно. Он постарался на славу и надеялся, что Джордж не заметит, как рубашку за тысячу фунтов, которую просто необходимо было сдавать в химчистку для сохранения опрятного внешнего вида, насильно замочили с мылом и час вертели в машинке. Погладить Оскар физически не успевал. И надеялся, что по возвращении Расселл смилуется и до самой ночи не вылезет из кровати. Иначе плану по заметанию стыдливых следов конец. Но времени на самобичевания было в обрез. Закинув ноутбук, ручку и чистый блокнот из магазина для туристов в потрёпанный портфель, Оскар двинулся в шумный и тесный Лондон. Ему необходимо было добраться до станции, так как стипендия при поступлении в Оксфорд покрывала лишь затраты на обучение, но не общежитие. А это ещё двенадцать тысяч фунтов в год. Он что-то скопил во время года подготовки к поступлению в университет мечты, но этого было недостаточно. А просить родителей, на иждивении которых и так оставалось три сестры, было по меньшей мере свинством. Поэтому приходилось теснить Джорджа. И, судя по всему, тот был совершенно не против. Очередное развлечение в руках богатенького мальчика. Оскар, конечно, не смел подвергать сомнениям их дружбу. Если в рамки дружбы вписывалась вспомогательная дрочка, перепихон и поцелуи в промежутках между готовкой. У Джорджа были и другие любовники. По крайней мере, Пиастри так думал, не решаясь вдаваться в подробности. Всё-таки Расселл был весьма специфическим молодым человеком, помешанным на своём внешнем виде, состоянии и здоровье. Трахался тоже ради здоровья. Сосал Оскару, видимо, по той же причине. А ещё поддерживал, позволял жить у себя, таскал по мероприятиям, знакомил с разными людьми, коротал досуг, одалживал свои шмотки, никогда не давил и не просил ни единого потраченного фунта назад. В общем, был лучшим другом. Оскар улыбнулся солнечной погоде, шагая на поезд, что за 50 минут должен был довезти его до заветных кампусов. Октябрь стоял достаточно тёплый для туманного Альбиона, однако погода была так же изменчива, как настроение Джорджа в вопросе подбора галстука на светский раут. Всё не то, всё не так, придётся надевать скучный чёрный. Университет спустя пару недель посещения и адаптации уже не производил должного трепетного впечатления. Руки больше не дрожали, глаза не разбегались, да и дорожки в лектории и библиотеки оказались истоптаны в достаточной мере, чтобы больше не теряться. Но волнительное ожидание первых пар по английской литературе, викторианской эпохе и языкам подогревали предвкушение. Больше всего Оскар ждал авторского курса по Шекспиру. Студенты слагали легенды о молодом, но весьма экспрессивном и вольном преподавателе, который сам проводил отбор на свой курс и отказывался работать с теми, кто не был близок к его субъективному представлению о мире и прекрасном. Как раз на первую лекцию этого авторского курса Оскар и опаздывал. Не сказать, что прилично. Но вагон метро из Найтсбриджа до вокзала Паддингтона задержался, из-за чего пришлось ждать второй поезд до Оксфорда. Десять минут не критично. Так думал Оскар, не подозревая, что все приличные места уже будут заняты толпой студентов. Кто-то даже уселся на ступенях в проходе прямо на свои рюкзаки. Некоторые лица Оскар видел впервые, и, кажется, это были ребята с других факультетов, никак не связанных с филологией, литературой и Шекспиром тем более. Но всех их объединяла тяга к предстоящей лекции. Они собрались не за информацией, а ради какой-то другой, очень конкретной цели. Пиастри был рад, что преподаватель ещё не подошёл, поэтому спустился на самый первый ряд к новому товарищу с общих адаптирующих курсов. Кажется, Кими. Чудесный парнишка: словоохотливый, энергичный и потешный. Полная противоположность интровертной сущности Оскара. Парень поднял на него глаза и широко улыбнулся. — Я тебе как раз занял. Писал даже, ты в поезде был? — Оскар кивнул, Антонелли сбросил с сиденья свой рюкзак. — На эти лекции лучше не опаздывать. Говорят, он редко их проводит, и обычно тут битком. Девушки приходят поглазеть на милую мордашку. Да и парни тоже, — Кими заговорчески понизил голос, окидывая взглядом шумную аудиторию и заполненные проходы. Кажется, на кинопремьерах было не так много народу, как на предстоящей лекции. — Он будет позже вести у нас общий курс английской литературы. Но это в третьем семестре — весной. — А он обычно сильно опаздывает? — Оскар достал блокнот с ручкой, готовый записывать всю информацию. — По-разному. Говорят, человек настроения, — Кими весь извёлся от ожидания на своём месте, подрагивающая нога выдавала его нервоз, словно он ожидал от этой лекции целого шоу или представления. — По-моему, отвратительная черта для препода... — не успел Оскар договорить, как массивные белые двери раскрылись и в проходе появился молодой мужчина. В классических брюках со стрелкой и футболке с надписью «I love crown and ur mum». На плечи был накинут бордовый шерстяной свитер, а на босые ноги надеты лоферы. Кучерявые волосы торчали в разные стороны, словно их помыли и расчесали руками, ни минуты не заморачиваясь с укладкой. На носу очки из последней технологичной коллекции «Ray-Ban». Он был похож на студента-простофилю; бизнесмена, потерявшегося в стенах Оксфорда; игрока в гольф; заплутавшего бродягу с тусовки, но никак не на преподавателя одного из лучших университетов в мире. Оскар прищурился, внимательно разглядывая каждую деталь образа, а после в ужасе узнавания сполз по креслу, прикрывая нижнюю часть лица рукой. — Что с тобой? — Кими толкнул его пару раз локтем. — Молчи и не привлекай внимание, после пары, — Оскар пожалел, что не надел худи с капюшоном или что-то, что могло бы спрятать его от ответного узнавания. — День не может быть добрым в классическом понимании бытия и бессмысленности нашей жизни, поэтому всем просто дня. Меня зовут Ландо Норрис, — Оскар понял, что отрицать бессмысленно. Он знал этого человека, возможно, ближе, чем каждый в этой аудитории. — Я профессор и бла-бла-бла, все мои регалии есть на сайте, уверен, вы умеете работать пальцами не хуже мужчины, который точно знает, что делать с искушённой дамой, поэтому посмотрите сами. Я читаю у вас авторский курс по Шекспиру. И тех счастливчиков, которых не отчислят к концу года, буду ждать на курсе английской литературы, дабы завершить работу своих коллег, — Ландо спустил очки на нос, чтобы все могли видеть его веселящиеся глаза. — То есть отчислю оставшихся. Под тихие смешки аудитории Норрис сбросил свитер, оставаясь в одной футболке, и снял очки, чтобы все могли видеть несколько уставшее, но свежее лицо весьма привлекательного преподавателя. Впалые скулы, острая челюсть, холодный взгляд, когда улыбка не маячит на губах. Он играл обманчивую беззаботность и точно знал, что делает. — Мне тридцать два, практически возраст Христа. К вашему сведению, я планирую его пережить. Не терплю опозданий и когда меня снимают или записывают без разрешения. Всё-таки курс авторский. Но больше этого не терплю посредственность. Поэтому в этом году семинары буду вести лишь у одной подгруппы, студентов в которую определю в конце лекции, и тьютором в этом году буду лишь для трёх студентов. Хотя и этого многовато, чтобы из вас вычленить настоящих талантов. Англия больше не рожает Шекспиров. На мне остановилась, — Ландо широко улыбнулся, и зазнавшаяся шутка в его губах звучала уместно-ласковой. Практически не оскорбительной для остальных присутствующих. Его харизма прощала ему высокомерие. Оскар аккуратно достал телефон, чтобы загуглить больше информации об этом человеке. Кто бы знал, что мистер Норрис из расписания окажется тем самым хамоватым Ландо с членом наперевес из туалета, посмеялся от гротеска абсурда. И очевидно похвалил бы плоский юмор Пиастри. Но они были в реальности, где эта фамилия была написана на слайдах, на студенческом сайте и на обложках учебников. В реальности, где он действительно преподавал. Мистер Норрис же продолжал сканировать аудиторию в отношении терпимости к собственному юмору (или нет?). Множество статей в различных журналах посыпались на Оскара нескончаемым потоком. Рецензии, отзывы, публикации, монографии, страничка в Инстаграме. Помесь научной жизни и светской. Ландо Норрис не просто рассказывал о великих и талантливых мира сего, он жил как они. — «Как осужденный, права я лишен тебя при всех открыто узнавать», — лоферы под телефоном Оскара оказались как-то непривычно близко. Он смог различить лого «Prada», чему невольно усмехнулся. Этот человек был соткан из отсылок. Ромбовидная прорезь в пенни-лоферах была занята монетой. Так делали студенты и богатенькие щеглы, первые — для удобства хранения и удачи, вторые — для кича и статусности. Боковое зрение зафиксировало, как побледнел и резко перестал суетиться Кими. Взгляд метался от телефона к ногам и обратно, но не поднимался выше — к глазам. Оскар и так знал, знал лучше всех, что узнавание произошло быстрее, чем он хотел бы. — Так нагло меня не игнорировали даже девушки, — Ландо криво усмехнулся, и кто-то в аудитории редко похихикал в унисон шутке. Но Пиастри чувствовал, как карие глаза пытливо расчленяли каждую часть тела, не намекая ни на смех, ни на пощаду. Оскар был пойман с поличным, распят, ещё и высмеян Шекспиром при всех. — Извините, — одними губами прошептал он, аккуратно пряча телефон в карман коричневых брюк. Но Ландо продолжал непозволительно близко возвышаться над Пиастри, разглядывая так, будто пытался высечь в памяти каждую морщинку, родинку и изгиб. — Представьтесь, мистер, — Норрис проскользил языком по внутренней стороне нижней губы, готовясь просмаковать озвученное имя или обрушить на огромную аудиторию тираду из усмешек и колких шуточек, а после написать донос в администрацию за нарушение регламента во время проведения лекции. Оскар глянул в сторону Кими, ища какой-либо поддержки, но тот сидел изваянием, разглядывая стену, будто в его жизни не было ничего интереснее побелки. Что ж, если проигрывать, то с достоинством. — «Дерзну ли о тебе упомянуть? Считать я буду память вероломством и при других не выдам как-нибудь, что мы старинным связаны знакомством», — Оскар с вызовом вскинул подбородок, сталкиваясь с ледяным взглядом. Может не все, но часть ударов отразить он сможет, даже если в следующую секунду его смешают с говном сильнее, чем вчерашней ночью. — Оскар Джек Пиастри. Ландо сделал шаг назад, оценивающе осматривая Оскара словно экспонат на витрине, а после облизал губы в удовольствии и кивнул. — Итак, дамы и господа, Уильям Шекспир — человек-легенда своего времени, ни дня не желавший славы. Лишь денег и признания. Тот самый счастливый пример, когда друзья способны спасти ваше имя ради истории. Они вытаскивали из топок рукописи для сборника и переписывали отрывки из пьес по памяти. А всё завещанное им денежное довольствие потратили на издание книг. Воплощение театра и драматургии, неважный супруг, потерянный отец, и яркий бриллиант в короне своего времени. Как сказал Т.С. Элиот: «Шекспир настолько велик, что, вероятно, мы никогда не сможем воздать ему по справедливости. Но раз уж мы не можем справедливо оценить его, нам, по меньшей мере, стоит время от времени менять методы, которыми мы допускаем в отношении него несправедливость». Пример того, что творчество не носит белое пальто и иногда уродливо снаружи. Но, если оно способно чувствовать, свергает горы. До самого декабря мы будем говорить именно о нём. Готовьтесь, этот спектакль обещает быть красочным, — Ландо, потеряв всякий интерес к Оскару, вернулся к кафедре, включая проектор и выводя на экран фотографии книг, которые им следовало бы взять из библиотеки до следующего занятия. — Особое внимание уделите трудам авторитетных шекспироведов — Роберт Бриджес, Дж. Довер Уилсон, Т. С. Элиот. Однако не торопитесь записывать. Эти книги не для всех. Уже сейчас вы можете приступать к написанию эссе на свободную тему. Уже на этой неделе администрация пришлёт вам персональные расписания и распределение по группам. И на следующей неделе на этой лекции будет не больше пятидесяти человек, так что весь мир сцена, а мы — актёры. Наслаждайтесь моим представлением, потому что к следующему вас здесь может и не быть, — Норрис бросил краткий насмешливый взгляд в сторону Пиастри. Оскар отреагировал холодом, но список рекомендованных книг нацарапал в конце блокнота, приступая к эссе. Оскар Джек Пиастри — 1 курс. Сонет 58

«Считать часы и спрашивать: доколе?

В дела господ не посвящают слуг».

У моего эссе не будет структуры, академически предполагаемого начала, середины и конца. Не будет множества слов, как желало бы того задание. В мире имеет смысл лишь сущь, и я буду ею, если потребуется. Шекспир был представителем активной демонстрации любви, её послом и главным воспевателем. Но знал ли он что-то о любви в действительности? Погрязший в пороке сцены, минутных удовольствий и заработке денег, в борьбе за первенство среди постановок, он поднял театр с уровня «кулачных боёв» до стоящего человеческого внимания уровня. Задрал планку, внёс смысл и оказался новатором. Сегодня же — посредственностью. Мне вдомёк, кого Вы цитировали. «Мне тогда не приходило в голову, что в тебе жил самый страшный на свете порок — поверхностность». Но Шекспир был и поверхностным, и посредственным. Голод и поруганная честь делает с людьми нечто. Но задетое эго — делает гораздо больше. Как темень, свет от туалетного зеркала и красивая девушка с раскрытым ртом у ног. Невероятно пошло и посредственно даже для первого акта. Не впечатляет искушённую публику даже мастерством умелицы. Говорят, стоит пробовать новые способы произведения впечатления. Сейчас в почёте, кажется, интеллект? Как оцениваете? Вот если бы дальше шёл «Сонет 66» это было бы чем-то кардинальным иным. Уровень экспрессии оценил бы даже школьник. К чему бы шла моя мысль, занятно. Ах да, в дела господ не посвящают слуг. Я сдержу свой упрёк или порыв. Но мне нет дела до свободы и ждать я не намерен. И всё же буду терпелив в осуждении и немом укоре.

Зови меня, когда тебе угодно,

А до того я буду терпелив.

Удел мой — ждать, пока ты не свободна,

И сдерживать упрек или порыв.

Ты предаешься ль делу иль забаве, —

Сама ты госпожа своей судьбе.

И, провинившись пред собой, ты вправе

Свою вину прощать самой себе.

В часы твоих забот иль наслажденья

Я жду тебя в тоске, без осужденья…»

Вульгарность и распущенность не придаёт экспрессии. Она обнажает душевную нищету. А, как вам известно, «бедность не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче. Но нищета, милостивый государь, нищета — порок-с. В бедности Вы ещё сохраняете своё благородство врождённых чувств, в нищете же никогда и никто. За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов себя оскорблять». Оскар поставил жирную точку, и неаккуратно вырвал исписанные листы, чтобы под внимательный взгляд профессора положить его на край преподавательского стола. Покидая аудиторию, он затылком ощущал, как темнеет в задумчивости чужой пристальный взгляд. Как холод чужих расчётов пробирается сквозь кожу. Как о нём думают. И почему-то ему казалось, что это не последняя их встреча. Позже Норрис поднял эссе Оскара первым и, пробежавшись глазами по листку, расхохотался в пустой лекционной аудитории, не сдерживая порыва, отдающегося эхом по стенам.