Mr. Norris

Домашний Джордж великолепен в свой простоте. Он скромен, тих и властен. Особенно с членом за щекой. Оскар тихо мычит, не в силах удержаться от порыва. Расселл мягко целует область паха, а после вновь обхватывает губами головку, помогая себе рукой и задавая темп. — Я опоздаю на пары, — стон выходит громче положенного, больше походя на мольбу. Оскар ощущает, как горят уши, поэтому прячет лицо в изгибе локтя, стараясь не смотреть, как нахальные голубые глаза снизу наблюдают за каждым вздохом. Джордж что-то нечленораздельное мычит в ответ, а после берёт по самые гланды, практически не касаясь руками. Пиастри вздрагивает, зарываясь пальцами в мягкую копну волос. — Я кончу, Джордж, я сейчас… — Оскар задыхается, а Расселл поднимается на ноги. Вдавливает весом своего тела Пиастри в кухонный гарнитур, а после глубоко целует, позволяя почувствовать собственный вкус на языке. Рука маячит по всей длине члена, заставляя Оскара кончить в ладонь. Глазунья на плите начинает подгорать, а Пиастри давится, ощущая, как ловкий язык Джорджа подавляет стоны на стадии рождения. — Продолжим? — Расселл дразняще оттягивает нижнюю губу Оскара поцелуем. А после вылизывает шероховатую кожу. Нативно навязывает желание. Отвлекает от совместного завтрака и мира за стенами квартиры. От реальности в целом. К сожалению, такова его природа: обаять и заставить забыть о чём-либо кроме его губ. — Я не успею на поезд, — Оскар быстро берёт себя в руки, успевая убрать сковородку с плиты, пока они не лишились завтрака. — Да и тебе на работу, если не забыл. — Кармен сегодня обхаживает инвесторов, так что сегодня я не нужен в офисе до обеда, — Джордж оставляет мокрый поцелуй в изгибе между ключицей и шеей, а после скользит носом к уху. — Так что я могу отвезти тебя до университета сам. А выигранное время потратить на удовольствия, — Джордж вновь пролазит пальцами под резинку серых спортивок Оскара, оглаживая упавший член, что бессовестно поддаётся на каждое прикосновение. Пиастри ненавидит себя и собственное тело за то, как быстро оно подчиняется требованиям Расселла, даже не пытаясь сопротивляться. Все бессовестные, но Джордж самый бессовестный на свете. — У меня сегодня встреча с тьютором. И там очень строгий преподаватель, — Оскар осекает любые поползновения в свою сторону, зная, что не сможет отказать. Джордж слишком хорош в соблазнении и удовлетворении ртом. Этот язык мог гораздо больше, чем просто зарабатывать деньги, поэтому пользовался успехом и популярностью практически у всех, кто покупался на веер ресниц и бездонно-голубые глаза. — М… и что это за предмет? — Расселл не унимается, выцеловывая выпирающие позвонки оголённой спины Оскара. Ширина плеч, перекатывающиеся под кожей мышцы, ворох пушистых взлохмаченных волос — всё в Пиастри помогает подсвистывающей фляге Джорджа медленно сползать в бок. То, как Оскар внимательно накладывает и сервирует их общий завтрак, как прикусывает губу, как сдувает волосы со лба, как почёсывает оголённые мышцы пресса и как краснеет от поцелуев. Расселл готов оттрахать Пиастри прямо на кухонном островке, пока уборщица не придёт на обеденную уборку и не застанет их мокрыми, потными и возбуждёнными. — Авторский курс по творчеству Шекспира. Там довольно занятный препод со своим несколько неординарным видением и представлением о мире. Информативно и феерично? Да, феерично подойдёт для описания уровня экспрессии на один квадратный метр, — Оскар старается не обращать внимания на пристальный животный взгляд, что мазками ложится на каждый сантиметр его тела. Джордж смотрит на всё, что ему нравится, как на добычу. И нет смысла лукавить в том, что тело Пиастри ему определённо нравилось. Поскольку оно довольно энергично реагировало на каждое требование. — И что… — Расселл замолкает в задумчивости, смакуя слова перед тем, как их произнести, — …он тебе нравится? — Да, это необычно. Я не встречал раньше подобного подхода, — Оскар же не задумывается ни на секунду перед ответом. — «Ты украшать умеешь свой позор. Но, как в саду незримый червячок на розах чертит гибельный узор, — так и тебя пятнает твой порок», — Оскар в задумчивости чешет подбородок тыльной стороны руки, а после аккуратно раскладывает ломтики бекона по тарелкам. — «Но красоту в пороках не сберечь. Ржавея, остроту теряет меч (95)». Я видел его в тот вечер в клубе, когда мы были вместе, — Пиастри решает не заканчивать мысль и не рассказывать, что конкретно он там видел. — Он чистое воплощение порока и того образа жизни, что вели английские гении. Так что его авторский курс весьма под стать его сути. Идеальное сочетание. Он заканчивает расставлять тарелки перед Джорджем и усаживается рядом. — И всё же я тебя сегодня довезу, — Расселл аккуратно двигает завтрак, подсаживая Пиастри на обеденный стол и глубоко целуя. — Но сначала отымею так, что будут дрожать колени, — Оскар откидывает голову, позволяя целовать открытые участки кожи, и смыкает ноги на талии Джорджа.

***

Интересно, насколько позволительно опаздывать на первую индивидуальную встречу с таким человеком, как Ландо Норрис? И чем это может быть чревато? Джордж не соврал, когда говорил о дрожащих коленях. Практически целый час они не отрывались друг от друга, плавно переходя от секса на кухонном столе в спальню, а после и к приятному продолжению в душе в виде взаимной дрочки. Очень по-пуритански, ничего не скажешь. Собираясь на ходу, Оскар, кажется, надел носки разных оттенков белого. Джордж наспех повязал ему свой галстук и одолжил тёмно-синий кашемировый свитер. Оскар же помог Расселлу застегнуть ширинку и ремень. — Не загоняйся ты так, мы опаздываем всего на пять минут, — Джордж отрывался от дороги, поглядывая на ёрзающего на пассажирском сиденье Оскара. — Я вообще на первом курсе не ходил на пары, и ничего, закончил же как-то. Пиастри шутки не оценил. Они оба знали, что Джордж так и так закончил бы университет: с посещениями или без, у него была одна неоспоримая конструкция — фамилия отца, который был одним из титульных спонсоров университета. Никто не хотел конфликта. — Если бы мы остановились на кровати и не стали заглядывать друг к другу в душ, то успели бы, — Оскар вновь посмотрел на наручные часы, надеясь, что Ландо опаздывает на тьюторские встречи, как и на лекции. — Я не заметил, чтобы твой член сопротивлялся, кончая в очередной раз, — Джордж рассеянно пожал плечами, в глубине души довольствуясь тем, как густо краснеет Оскар. На небольшой парковке их встретили немногочисленные машины, среди которых пестрил и выделялся голубого оттенка спорткар. — О Боги, — Оскар подавил желание сползти по сиденью, понимая, что из машины в любом случае придётся выйти, и это заметят. Облокотившись на свой гоночный Макларен, одетый в белую рубашку и чёрную толстовку с зип-молнией у горла и стаканом кофе, Ландо Норрис напоминал скучающего богатенького студента, но явно не преподавателя. Он вообще не напоминал преподавателя ни в одном из собственных проявлений. — Есть вариант здесь не парковаться? — Мы всегда можем уехать домой, — Джордж насмешливо дёрнул бровью, останавливаясь неподалёку от Норриса и тем самым привлекая внимание. Нет нужды реветь двигателем, когда прошлогодний новенький Мерседес — само по себе вызывающее зрелище у стен университета. Оскар проглотил подкатывающий к горлу ком страха, поднимая дверь спорткара вверх. — Поцелуй меня. — Что? Джордж, ты спятил, я опаздываю, — Пиастри подхватил рюкзак с ноутбуком, возмущённый новой позой и идеей Расселла. — Ну же, поцелуйчик. Иначе я начну сигналить, — Оскар нагнулся для того, чтобы оставить невесомый поцелуй на щеке, но Джордж крепко схватил за затылок, проталкивая язык сквозь зубы и бесконечно вульгарно обмениваясь слюной. — Теперь беги на свои занятия. Пиастри ощутил, как полыхнули щёки, когда поймал на себе пристальный взгляд преподавателя. — Опаздываешь, — Норрис продолжил высасывать свой кофе через трубочку, совершенно не смущаясь увиденного, будто видеть собственных студентов, сосущихся с другими мужиками в дорогих тачках, входило в его ежедневную рутину. — Мы встретились за пределами стен университета, так что формально Вы тоже, — Оскар неловко потёр шею, стараясь не выдавать смущение и ощущение дискомфорта от сложившейся ситуации. — Твой парень? — профессор кивнул вслед уезжающему Мерседесу, так и не отлипая от собственной машины. — Что? Нет, — Оскар отрицательно мотнул головой в такт собственным словам, будто сама идея была дикостью для него. Отношения? С Джорджем? Такого не могло быть даже в мечтах. Джордж — это Джордж, Пиастри и близко не был птицей его полёта. — Мой лучший друг с подростковых лет. — «А ты, в свою влюбленный красоту, все лучшие ей отдавая соки, обилье превращаешь в нищету, — свой злейший враг, бездушный и жестокий», — Норрис тяжело вздохнул, отрываясь от машины и снимая блокировку дверей. — Садись. Секундная растерянность во взгляде Оскара сменилась пониманием, и он быстро закинул в ноги портфель, а после втиснулся сам, пристёгивая ремень. — Ты отнял у себя пять минут опозданием, значит в церкви Святой Троицы проведёшь на пять минут меньше, — Норрис завёл машину, и двигатель Макларена издал многозначительный рёв. — Наше занятие начинается прямо сейчас. — Но эта церковь в часе езды, я не успею вернуться к следующей лекции, — Оскар внимательно проследил за сосредоточенным, слегка насмешливым взглядом преподавателя. — Я отпросил тебя, благодарности не нужно, — и дорога замелькала перед их глазами. Путь пролегал в Стратфорд-на-Эйвоне, графство Уорикшир. Туда, где был похоронен объект их дискуссий и нить, связывающая мысли. — Думаю, ты знаешь, в чём заключается суть занятий с тьютором. Я должен просить тебя зачитывать твоё эссе, заставить размышлять и подвести к сильным и слабым сторонам. Указать на недостатки, похвалить, замотивировать, выслушать и бла-бла-бла, — Норрис держал руль одной рукой и, не обращая внимания на советы навигатора, съезжал к узким асфальтированным улочкам, ведущим к частным домам. Он вёл себя так, будто ездил здесь вечно и наверняка знал, куда стоит повернуть, чтобы не потеряться. Пейзаж от смазанной картины быстро сменяющихся деревьев стал размеренным. Скорость упала, Оскар мог разглядеть увядающие желтизной вяз и дуб. В моменте смерти есть множество красивого, если знать, куда смотреть. — Но Вы не попросите меня об этом, — Оскар приоткрыл окно, разглядывая уютные дворики, ухоженные газоны, стаи уток, бегающих по двору. Английскую идиллию и лоск, недоступные ему в Австралии. Такие незнакомые, такие недостижимые. Жизнь мечты перед глазами. — Вы сказали, что у вас лишь три места. Почему я? Мне кажется, на потоке достаточное количество одарённых девушек и юношей, претендующих на место нового гения в ваших глазах. — Ты знаком с работой Шмитта? Он говорит о Шекспире следующее: «Искусство для него — область самостоятельной видимости. Только в игре человек становится человеком; здесь он выходит из состояния самоотчуждения и обретает собственное достоинство. Руководствуясь такой философией, игру следует ставить выше серьезности». Я нахожу тебя более одарённым, чтобы впихивать в рамки привычного стиля преподавания, — Норрис хрустнул шейными позвонками, вновь выезжая не безлюдную трассу. Машина под ними приветственно зарычала, за секунды разгоняясь до неприлично высоких цифр. — Расскажешь мне о посредственности Шекспира? И о моей душевной нищете? Полагаю, для этого всё располагает. Последовавшая усмешка показалась Оскару странной, и он оторвал взгляд от пейзажа, прилипая глазами к угловатому профилю преподавателя. Острые скулы, ямочки в уголках губ, небольшая щетина, пущенная над губой и подбородке. Идеальная смуглая кожа и уложенные волосы. Внимательный взгляд с напускной весёлостью. В Ландо Норрисе в действительности нет ничего весёлого, лишь театральная маска уверенного человека, который точно знает ответы на свои вопросы. — «Твой нежный сад запущен потому, что он доступен всем и никому», — Оскар поджал губы, наблюдая за тем, как белеют костяшки на руле, а стрелка спидометра переваливает за двести километров в час. — Душевная распущенность в делах любовных, тем более настолько показательная, для меня представляется душевной нищетой. Ни вы, ни Шекспир, положив всю жизнь на изучение любви, в действительности, не смыслите в ней ничего. Только ему хватило смелости признаться в этом, — Пиастри не поддавался на провокации и не боялся нарастающей скорости. Его не запугать, не заставить молить о пощаде. — Потратьте хоть сотни часов мира на разборы, Вы не отыщите того, что сердечно может вам быть не присуще вовсе. — Может быть, тебе что-то известно о любви? Или известно обо мне, чтобы судить о таком настолько громко? — Норрис подрезал несколько впереди едущих машин, периодически выезжая на встречную полосу. — Я говорю о том, что вижу. Зайди в ту ночь в уборную не я, а кто-либо другой, Вы бы продолжили таким образом унижать возлюбленную? Бог с ней с возлюбленной, я не уверен, что вам знакома подобная терминология. Девушку? Мне кажется, третье пришествие не остановило бы вас от того, чтобы кончить ей в рот прилюдно, — Пиастри ощутил ком тошноты, подкатывающий к горлу от отвращения. — «О, как я дорожу твоей весною, твоей прекрасной юностью в цвету», — Норрис громко засмеялся, сбавляя скорость и оборачиваясь к Оскару. — Сколько тебе? — Двадцать пять, — Пиастри неловко сжался под пристальным взглядом профессора, ощущая, будто сейчас его начнут отчитывать за детскость мысли в столь зрелом возрасте. — Мне будет очень жаль, если в тебе погибнет эта тяга ко всеобъемлющей чистой любви. Сообщи, если подобное случится, я стану оплакивать, — в глазах Норрис больше не было ни намёка на смех. Они на части разделили клад, доверив сердце сердцу, взгляду — взгляд. И отчего-то эти слова вызвали в душе Оскара больший стыд, чем это могла сделать насмешка, упрёк или осуждение. — «Мы топили стонущие бухты кораблями, чтобы бороздить устья тщедушной тишины. Выходили на фрегатах царапать ветра парусами, чтобы больше не гибнуть от безответной чумы», — Норрис внимательно уставился на дорогу, погружаясь в безмолвное глубинное раздумье. — Чьи это строки? Я не помню подобных у Шекспира, — Оскар не жаловался на память, но, сколько ни старался, упомнить их действительно не мог. Даже исходя из логики и простоты слога Уильяма Шекспира, эти строчки никак не могли ему принадлежать. Он не стал бы маскировать слова о «любви» под «чумой». Любви подлежало быть обнажённой. — Мои, — они оба затихли, и оставшаяся часть пути прошла в безмолвной тягучей тишине.

***

Стратфорд-на-Эйвоне встретил их ясной погодой. В это время года здесь сновали небольшие скопления туристов, что успели облюбовать местные сувенирные лавки и булочные. Однако Норрис знал, куда вести Оскара. Мощёная дорожка пролегала сквозь ухоженную лужайку. Шпиль церкви возвышался среди плакучих ив, чьи листья опадали в протекающую рядом реку Эйвон. — Известно ли тебе, что за «поверхностностью» Шекспира и скрыт его гений? — Норрис не спешил входить в церковь, петляя меж стареньких могил на лужайках. Осень была в самом цвету. Стойкие листья добивал английских холод и накрапывающий дождь. — Как только мы преуспеем на пути к беспристрастному театральному исполнению, все историцистские, равно как и все анти-историцистские недоразумения будут преодолены. В его пьесах нет точного описания, поскольку они написаны для театра. Он жил для театра, как бы люди ни утверждали обратного. Трудно представить человека, который пишет исключительно ради денег. Он жил в театре, и погиб он вместе с духом театра, — профессор уселся на пустующую скамейку возле самого берега, подзывая Оскара сесть рядом. — Ты не найдёшь чёткого описания Джульетты. Она была изящна, грациозна, олицетворяла солнце, но какова она была в действительности с точки зрения телесности, не отыскать. Лишь предполагать, учитывая особенности времени. При этом его женщины — не веймарские дамы вроде гётевских принцессы Леоноры или Ифигении, и не шиллеровские Теклы или Берты. — Это придавало его пьесам универсальности. Мне известно об этом, — Оскар кивнул, продолжая разглядывать профиль Норриса, увлечённого рассказом. — Ничего ты не понял, Оскар Джек Пиастри. Дело не в универсальности пьесы и не в удобстве для игры актёров. Дело в смыслах. У каждой любви свой цвет волос и цвет глаз. Свой смех и голос. Своя мимика, реакция и жесты. Уильям Шекспир не упускал, он оставлял возможность нам для нашей любви, — профессор ласково, практически по-родительски улыбнулся потерявшемуся Оскару. — В действительности ли мне неизвестно о любви ничего? Или, быть может, известно слишком много? Норрис склонился слишком близко. Так, что Пиастри смог почувствовать запах его одеколона: кожа, дым от костра, ваниль, веточка из леса, а в конце… — Оскар осторожно принюхался, пользуясь шансом, — пирожное. От губ — мятная жвачка и практически выветрившийся кофе. А карие издалека глаза на самом деле отдавали зеленцой. В такой близи они оказались светлыми. И Оскар ощущал привилегированность столь интимной близости, в которой мог себе позволить рассмотреть Ландо Норриса полностью. — «Как тот безумец, что, впадая в гнев, в избытке сил теряет силу воли, — так я молчу, не зная, что сказать», — Пиастри замешкался, не замечая, как чужие губы оказались в непозволительно опасной близости от собственных. Но тело не спешило дёргаться, не кричало о предстоящей угрозе и не собиралось бежать. Оно планировало предательски поддаться. — Думаю, большая часть туристов покинула церковь, мы можем навестить могилу старины Уила, — Норрис улыбнулся краешками губ, и Оскар готов был поклясться, что почувствовал эту улыбку на своих губах. Почувствовал мягкость и мятный вкус. Но дуновение влажного ветра заставило усомниться в самой реальности этого момента. — «Кто хочет, по желанию, исполнить своё своевольное желание?» Норрис уже был не подходе к дверям в церковь, а Оскар только стряхивал с себя истому. Их встретил запах ладана с недавней службы, сырости и воска. Могила, покрытая каменными плитами и знаменитая эпитафия, больше напоминающая проклятье: «Добрый друг, ради Иисуса, берегись тревожить прах, погребённый здесь; благословен будь тот, кто пощадит эти камни, и проклят будет тот, кто потревожит мои кости». Оскар внимательно огляделся, скользя взглядом по надгробному памятнику Шекспира, что был изображён по пояс; по могильным табличкам усопших членов семьи; и наконец, словно околдованной магией мистики и трагичности, застыл в полудрёме на капающем воске тлеющих свеч. Разноцветный витраж бликовал на его бледном лице скудными лучами солнца. В чувство приводило лишь липкое ощущение чужого наблюдения. Оно словно окутало его коконом и не позволяло смотреть всем остальным. Словно Оскар мог принадлежать лишь одному взгляду, находиться лишь в одном поле зрения. — «Но верю я, что лучшие слова в честь меньшего слагались божества!» — Пиастри ощутил, как к нему приблизились, но в пелене задумчивой дрёмы не уловил смысл слов. — Вы что-то сказали? — Оскар задал вопрос так тихо, будто мурлыкал после обеденного сна в полубреду. Его рука соприкасалась с рукой Ландо, но тот уже не смотрел на него, разглядывая пёстрый витраж. — «Пересекают мысли океан с той быстротой, с какой наметят цель», да, Пиастри? — Ландо улыбался в пустоту. Улыбался, на первый взгляд, эпохе, бессмертию слов, вечности таланта. В действительности же — задумчивости и рассеянности Оскара. И они оба это знали. — «Земля, — к земле навеки я прирос, вода, — я лью потоки горьких слез», — Пиастри шутливо кивнул и заулыбался в ответ. Обнажённые участки кожи соприкоснулись. По спине пробежали разряды электричества, из-за которого хотелось отпрыгнуть в сторону, а после броситься на самотёк через могилы — в лес, где никто и никогда не найдёт. Где никто и никогда не узнаёт о том, как тягостно бывает чувство. Норрис, словно услышав мысли в бесноватой голове, сплёл мизинцы. Немое обещание и физическое чувство присутствия. Мимолётная телесность в цитадели Божества, смерти и любви ощущалась более интимной, чем соприкосновение нагой плоти с плотью. Оскар понял, что ему не показалось. Он твёрдо смотрел вперёд: на капающий воск, херувимов, алтарь, но видел и слышал только человека рядом. Ощущал только тепло его прикосновения. Только их сплетённые мизинцы. — Я подожду тебя в машине, — Норрис кивнул самому себе, и тепло улетучилось. Оскар не двинулся с места, продолжая таращиться на умирающие у алтаря свечи. — Способный на чувства, ими же и казнён, — он простоял так минут пять, а после, словно повторяя за Норрисом, кивнул самому себе и покинул церковь. Раздавленный историей величия, гения, смысла и любви. В салоне стало прохладнее, словно Ландо включил кондиционер и всё время до прихода Оскара пытался отморозить себе всё, что можно. — Мы успеем вернуться к лекции? — Пиастри даже близко не предполагал, как и о чём можно говорить после случившегося. Не потому что говорить было не о чем, а потому что слишком многое нужно было обсудить. Но прав у него на это не было. Ни спросить, ни заставить дать пояснения, ни придушить — ни на что из этого у Оскара не было прав. Даже у той девушки — Магуи, кажется, — на тусовке было больше шансов обсудить межличностные отношения с Норрисом, чем у Оскара. Удивительная нелепица. Бесконечная неурядица. И полнейший бред. — Обязательно, — Ландо улыбнулся сквозь прикрытые веки, и Макларен тронулся с места. Тишину в машине прерывала лишь музыка из придорожного радио, что на деревенских дорогах переставало ловить и раздражающе шипело. Оскар был в себе. Ландо был в дороге. Обоих не было в машине.

***

Аккуратно припарковавшись за двадцать минут до начала последней пары, Норрис замер. Никто из них не спешил двигаться. — Мне, кажется, пора, — Пиастри сдался первым, поджимая губы в тонкую полоску. Со стороны водительского сиденья не доносилось никаких признаков жизни, значит, можно было бежать. Тем более желание бежать возникло ещё на полпути, но прыгать из машины, периодически несущейся по встречке, было по меньшей мере глупо. — Ага, — кивок согласия, и Оскар, немного расстроенный отсутствием каких-либо пояснений, дёрнулся, чтобы открыть дверь спорткара. — Оскар, — Норрис поздно поймал себя на том, что сжимает чужой локоть. — Да? — Пиастри застыл на месте, так удачно оборачиваясь в секунду наплыва решительности. Решительности, которой не хватило на скамейке. Решительности для поцелуя. Ландо сжал локоть с особой настойчивостью, мягко касаясь чужих губ своими. И, не встретив никакого сопротивления, прошёлся языком по кромке зубов, толкнулся глубже и сплёл языки. Пиастри на вкус ощущался как сладость: приторное печенье с бабл-гамом. Наощупь был как тепло. На вид — как всё, что нужно, чтобы быть живым и понимать, о чём в действительности писал Шекспир. Целовать Оскара Джека Пиастри ощущалось как выиграть лотерею. Как впервые увидеть фейерверк. Как самостоятельно понять сложную тему. Как пробежать марафон без усталости. Как получить первые аплодисменты беснующейся публики. Хотелось зарыться в его волосы и вынюхать весь его запах разом. Но желание не сопутствует нужде, особенно когда ты взрослый думающий человек. Ландо отстранился, не сразу решившись открыть глаза. Оскар под его руками, кажется, и вовсе застыл изваянием, забыв, как дышать. — Кажется, — он заметался взглядом по приборной панели, рулю, виду за окном. Куда угодно, лишь бы не на лицо Норриса, — кажется, я уже опаздываю. Извините, и благодарю за проведённое занятие. Безмерно признателен, — под смеющийся взгляд Ландо, Оскар буквально выпрыгнул из машины, направляясь в сторону корпуса и стараясь не оглядываться. Кажется, у него началась тахикардия, паническая атака и инфаркт. Одновременно. Иначе вразумительно не объяснить, что на самом деле творилось в области груди в этот момент. Это было так странно. Это было так неправильно. Три часа назад на этой парковке его целовал Джордж. А теперь это делал Ландо Норрис собственной персоной. Всё это ощущалось омерзительно, отвратительно, неправильно… необходимо. Оскар застыл посреди студенческого дворика, разглядывая сквозь тучи поблекшее закатное солнце. Домой он вернётся, когда стемнеет. А сейчас, помимо того, что он в полнейшей заднице рядом с вузом мечты, он ещё и совершенно по-человечески влюблён. — «Когда на суд безмолвных, тайных дум я вызываю голоса былого, — утраты все приходят мне на ум, и старой болью я болею снова», — словно растеряв разом все жизненные силы после подъёма духа, Пиастри ощутил, как поник, падая в разверзшуюся пропасть. — Оскар, а я тебя везде искал, — появившийся из ниоткуда Кими подхватил его под локоть, возвращая в реальность. Бодрый настрой был омрачён хмурым взглядом. — Прости меня тогда… ну, за тот случай на лекции. Я просто его жутко боюсь. Ну, мистера Норриса, в общем. Прости, я должен был тебя предупредить. — Хах, — вот чего не хватало Пиастри, так это страха перед мистером Норрисом. Как минимум потому, что они были на разных социальных ступенях. Но ни одному придурку в этом белкином колесе это не помешало поцеловать и ответить на поцелуй. Интересно, за такое отчисляли? — Не бери в голову, я на твоём месте поступил бы так же, — нет, Оскар не поступил бы так же. Он бы сделал всё возможное, чтобы избежать подобного. Но по себе людей судить, как пытаться из кислорода в домашних условиях извлечь воду. Совершенно бессмысленно. Впрочем, Пиастри куда больше волновало собственное бедственное положение, чем перспектива выяснения отношений со вчерашним школьником.