Mr. Norris

Первые несколько недель учёбы выдались весьма изнуряющими. Оскар привыкал к режиму, в котором необходимо было готовиться к занятиям, проглатывать тонны нового материала и при этом жить. Совмещать быт и учёбу было трудно, но не невозможно. Но в скором времени планировалось вписать в этот график ещё и работу. Он присматривал книжный магазинчик, где сможет работать по выходным и дням, по которым меньше нагрузки. Там же и сможет готовиться к предстоящим занятиям. Но сейчас — сейчас он выживал, как все самые обычные студенты, перебиваясь чашкой кофе по утрам и энергетиком — днём. Джордж практически не появлялся дома. Приходил лишь спать, смазано целовал в макушку и большую часть совместного досуга молчаливо смотрел либо в ноутбук, либо в стену. Его компания готовилась к крупной сделке, по которой всей документацией и встречей с инвесторами занимался непосредственно сам Расселл, а значит он был с головой в работе и полностью отсутствовал в реальном мире. И Пиастри его не трогал, сосуществуя в мирной рутинной идиллии. В университете… в университете всё было гораздо сложнее. Небольшой ликбез по истории Оксфорда показал, что любые взаимоотношения с мистером Ландо Норрисом необходимо было прекращать. Не то чтобы у них были отношения, но даже того, что было, быть не должно было. Любой намёк на связь со студентом грозил увольнением, и Оскар меньше всего хотел быть причиной чьего бы то ни было увольнения, тем более на первом году обучения. А порой для проверки хватало анонимного доноса. Пиастри верил в свою честность, но не мог быть уверенным в людях вокруг. Именно поэтому лекции по Шекспиру проходили в ощущении стеснения. Оскар не опаздывал, дабы не привлекать внимания, садился в общую массу на последних рядах, сдавал нейтральные эссе и на единственном семинаре не проронил ни слова в порывах общих дискуссий и обсуждений проделанной дома работы. Лишь молча сдал свой анализ о «Трагической истории о Гамлете, принце датском» с помощью Кими и первым убежал из аудитории, едва дослушав суть домашнего задания. Но сегодня был второй семинар, на неделе — второе занятие с тьютором, а на затылке — пристальный изучающий взгляд. Пиастри не смотрел в топящие зелёные глаза, потому что знал, что это чревато смертью на их дне. Этот фрегат ходил под опасными ветрами, что вели к шторму, бурям и крушениям. И нужно было быть глупцом, чтобы, избегая верной смерти, решиться поднять паруса в грозу. Но Оскар глупцом не был, поэтому опускал взгляд в тетрадь как только мистер Норрис объявлялся в аудитории, не смотрел дальше слайдов, не реагировал ни на одну шутку, остроумие или колкость, а самое главное — не провоцировал собственным поведением, чтобы не стать объектом даже случайной придирки. Просчитав все возможные варианты легального повода для разговора или словесной перепалки, Пиастри нехитрым образом исключил любые предлоги, слившись с общей массой тех, кто просто не хочет лишних пропусков и проблем. Но в глубине души Оскар хотел проблем. И Ландо Норрис об этом знал, задерживая взгляд чуть дольше, чем положено; перечитывая выполненные работы чаще, чем следует; бросая шутки более провокационные, чем этически позволено. Но Пиастри не было. Он не отсутствовал, он убегал. Это было одновременно занятно, увлекательно и по-детски нелепо. Потому что от академических обязанностей, которые связывали их личным присутствием в непосредственной близости друг от друга раз в неделю, убежать никто не мог. Поэтому Ландо в силу опыта, азарта и возраста выбрал самый прагматичный путь — ждать. Ждать и корить взглядом. Подними Оскар глаза хоть раз, он бы всё понял. — «Я не по звездам о судьбе гадаю, и астрономия не скажет мне, какие звезды в небе к урожаю, к чуме, пожару, голоду, войне», — мистер Норрис не опаздывал на семинары, и больше не опаздывал ни на одну лекцию. Как оказалось в действительности он очень пунктуален, поэтому Пиастри снимал все свои мины с поля доверия. Предрассудки были некстати, и все они развеивались. Что делало Оскару ещё хуже, поскольку трудно ненавидеть человека, которого ненавидеть было не за что. Судя по заданному тону, мистер Норрис был не в лучшем расположении духа, а значит и тематика семинара должна была быть соответствующей, поскольку он ещё не делал ничего просто так. Ещё с порога Оскара окутал запах мяты и свежего кофе. Появление преподавателя каждый раз заполняло пространство, и игнорировать столь всеобъемлющую фигуру было трудно. Пиастри ощущал, как одно его присутствие обволакивает и обвеивает теплом, запахом пергамента и хвоей леса. Ведёт за руку по скрытым смыслам пыльных книг, не показывая — скорее позволяя самому ощутить собственный гений от находок, которые укладывают под самым носом. — Сегодня мы будем говорить о самом спорном произведении в жизни Шекспира, — Ландо стянул с себя серое шерстяное пальто прямо в аудитории. Мелкий грибной дождь, что только начинал покрапывать за витражом, застрял каплями в его идеальных завитках. Чёрный шарф скрывал раскрасневшийся нос. Скинув обмундирование, прячущее от глубины осени на преподавательский стул, Ландо остался в одной белой рубашке, закатанной по локоть и чёрных брюках, поверх высоких ботинок от «Prada». Он себе не изменял, особенно в таких важных деталях. — Помимо того, что там нет ни единой строчки о творческом наследии, так ещё есть занятный момент. Кто-нибудь догадывается, какой именно? — в аудитории повисла тишина, прекратился даже шелест страниц. Ландо привык лицезреть подобное при полной растерянности студентов, и перестал теряться уже на второй год преподавательской деятельности, научившись превращать такие моменты в драматичные паузы, насыщенные ужасом перед возможностью быть вызванным для ответа. — Оскар, есть мысли? — Пиастри дёрнулся, словно его вытащили из постели за ногу во время глубокой фазы сна. Ландо прекрасно знал, что Оскар на его занятиях где угодно, только не на самом занятии. — На прошлом семинаре Вы не участвовали в дискуссии и не отвечали на поставленные вопросы. Сдали, если честно, посредственное эссе — я позже вам всем раздам работы, и мы обсудим, — и на сегодняшнем семинаре, как я понимаю по вашей реакции, умственно присутствовать не намеревались. Мне будет не из чего выводить вам семестровые баллы. Поэтому не могли бы Вы благословить Ваших коллег звуком Вашего голоса и изысканиями мыслительного процесса, — Ландо сомкнул руки на груди, упираясь бедром в преподавательский стол и внимательно наблюдая за студентом. Недоумение начало оттаивать, и Оскар поднял глаза, смотря внимательно, не демонстрируя своей растерянности ни на секунду. Однако Норрис всё равно ощущал этот привкус сладости от победы. По крайней мере, его положение могло заставить Пиастри заговорить, и он не собирался упускать возможность воспользоваться этим грязным приёмом. Ландо видел в глазах Оскара блеск осуждения за подобные трюки в их немой холодной войне. Тот, очевидно, не одобрял происходящее. Конечно, какой проигравший будет воспевать собственный проигрыш. Разве что тот, кто сам планировал быть пораженным… — «Но нет угрозы титулам моим пожизненным: любил, люблю, любим». Это к тому, что волнующий всех момент о библиотеках, рукописях и творческом наследии потрясает не так сильно, как скупость в отношении самой пестуемой в жизни Шекспира вещи — любви. Почему матери своих детей, ради достатка и уверенности в завтрашнем дне которых он проводил круглые сутки напролёт на работе, он не посвятил должного внимания. «...Ни единой строчки о творческом наследии», — как вы сказали в завещании об этом ни строчки, — значит он жил лишь ради денег и сиюминутной славы. Тогда почему, скопив такой достаток, Энн Хэтэуэй он оставил лишь кровать? Любовь и деньги как смысл жизни, но жене лишь строчка? Вот, что действительно должно убить, — Ландо ощутил, как губы расползаются в улыбке. Оскар часто терял смысл ради формы, из-за чего его приходилось подлавливать, держать за руку и возвращать на верный путь. Но в этот раз, без должной скромности, он был великолепен. Ощущение снующей тоски по этому голосу, мыслям и взгляду, уходящему в глубь персонального опыта, чувств и воспоминаний, вызывали у Ландо дрожь, восторг и помесь радости, возбуждения и желания. Оскар Джек Пиастри был находкой в умелых руках. И Норрис бессовестно желал, чтобы это были его собственные руки. — Совершенно верный ход мысли. Наша с вами задача сегодня рассмотреть, как подобное противоречие можно трактовать, учитывая, что среди всего богатого имущества Шекспир отдал жене, в браке с которой прожил тридцать четыре года, лишь кровать. Как человек, воспевающий любовь, в последние годы жизни одной строчкой принизил человека, ради которого построил и успешно продавал империю той самой любви. Или вы можете опровергнуть мой тезис в своих новых работах, которые будете писать к следующему занятию. Если кто-то закончит сегодня, может сразу сдать. А теперь к предыдущему занятию, — Ландо извлёк стопку исписанных листов, раздавая каждому работу. У парты Оскара он задержался с наигранной задумчивостью. И вновь поймав чужой взгляд в ловушку, кратко усмехнулся. — Жду в следующий раз нечто настолько же гениальное, как сегодняшний ответ, — Пиастри поджал губы в тонкую линию, и Ландо нервно облизнулся, сдерживая нужду в прикосновении к руке. Он был красив, как багряная осень; потерян, как загнанное животное; холоден и сдержан, как Артемида в пантеоне греческих Богов. И если бы было позволено, Ландо хотел бы стать Орионом. — А сегодня на семинаре мы будем обсуждать избитого, но так и непонятого всеми «Гамлета». Прежде чем Вы начнёте высказывать блестящий полёт мысли и вольно разглагольствовать над тем, чего, скорее всего не поняли, дам краткий экскурс, — Ландо отвлёкся от Оскара на то, что умел лучше всего, — работу. И, если бы у него её отняли, возможно, он заплутал бы старым интеллигентом английского общества, которому среди элиты не рады, среди короны нет места, а среди иммигрантов не интересно. Остался бы возле Тауэрского моста как умалишенный на потеху публике расчехлять всю библиотеку золотой классики из головы. Поражал бы внешним видом, не соответствующим внутренней бездне. Или, что ещё хуже, стал бы вести Инстаграм на серьёзных настроениях. — Существует три разных печатных текста шекспировского Гамлета. И уже на этом моменте у вас могут возникнуть разночтения и споры. Кварто 1603 года, где есть сцена (6), из которой следует, что мать Гамлета была посвящена в план мести и объединилась с ним для убийства. Также кварто 1604–1605 годов и Фолио 1623 года, где этой сцены нет. Есть ещё четвёртый текст, упоминаемый в работе Довера Уилсона, но он не представляет особого интереса в нашей сегодняшней дискуссии. Как вы знаете из стандартов драмы, продиктованной готовыми историческими сценариями, сын, что хочет отомстить за убийство отца и при этом сталкивается с собственной матерью, может идти двумя путями. Первый дан в греческом предании о трагедии Эсхила; второй скандинавской сагой об Амлете. Но Шекспир умалчивает о причастности или непричастности матери Гамлета. Он не даёт нам ничего. Для нас это дискуссионный вопрос, полёт для фантазии тех, кто не знаком с историей и политикой. Ландо поправляет манжеты закатанных рукавов и уже практически полностью усаживается на преподавательский стол, чтобы продолжить рассказ. — После елизаветинской эпохи к власти приходит Яков I, чья мать — королева Мария Стюарт Шотландская. Её супруг Генри, лорд Дарнли, отец Якова, отвратительным образом был убит графом Ботвеллом в феврале 1567 года. Спустя три месяца Мария Стюарт вышла замуж за убийцу своего мужа. Шекспир и его театральная труппа были под покровительством графов, что поддерживали Якова I. И теперь вопрос о том, почему откровенный в деталях и суждениях драматург упустил столь важный для сюжета момент в причастности матери к смерти отца Гамлета, должен стать для вас риторическим, — Ландо радостно хлопнул в ладоши, выводя всех из транса от рассказа и возвращая в реальность, где пальма повествователя переходила к студентам. — Теперь вы на сцене. Занятие продолжилось в привычном темпе. Норрис выслушивал каждую точку зрения, обсуждал замечания студентов друг к другу, поддерживал русло дискуссии, задавая наводящие, либо сбивающие с толку вопросы, помогая студентам приходить к собственным выводам и открывать своё «я» общественности. Но взгляд Оскара — он вновь был утерян. И это задевало больше всего. — Задание, полагаю, всем понятно. Сегодня все получат баллы и могут идти, — за десять минут до официального окончания пары Ландо решил отпустить всех, чтобы в тишине заполнить журналы. Когда шелест тетрадей и шорох открывающихся учебных сумок прекратился, на край стола упал листок. — Мистер Пиастри, задержитесь, — Ландо сразу же поднял сданное эссе, пробегаясь взглядом по мелкому почерку. — Вам стоит быть активнее на занятиях. Ваш талант чахнет в тишине. — Как скажете, мистер Норрис, — вновь этот покорный кивок, тонка линия и проглоченные слова. Всё тело Оскара кричало о готовности к бегству. — Кстати, о тьюторском занятии. Я не смогу его посетить. — Причина? — Ландо вздёрнул бровь, и усмешка озарила его лицо. Более предсказуемого и детского поступка придумать было невозможно. Но Пиастри подтвердил догадку об избегании. — Не подумайте превратно, мне нужно будет отчитаться перед администрацией. — Семейные обстоятельства, — Оскар схватился за лямку рюкзака, блуждая взглядом за осенним пейзажем за окном. В общем-то, как и весь семинар до этого. — «Когда захочешь, охладев ко мне, предать меня насмешке и презренью, я на твоей останусь стороне и честь твою не опорочу тенью. Готов я жертвой быть неправоты, чтоб только правой оказалась ты», — Ландо с усмешкой бросил в воздух строчки, вновь возвращаясь к чтению. Пиастри едва заметно вздрогнул, но отвечать не стал, продолжая придерживаться позиции оборонительных крепостей. Война шла на истощение. — Оскар, позвольте, вы проходили историю Англии? — Норрис вернулся к привычной преподавательской маске, указывая на листок с эссе. — Да, доводилось, — Пиастри кивнул, фокусируясь на работе в руках мистера Норриса. И стараясь не заглядывать в пытливые глаза. — Вам известны исторические аспекты завещательного права Англии семнадцатого века? Вы действительно уверены в том, что написали? Или написали это, чтобы получить очередной неуд? Провокации не лучшая тактика в борьбе против меня, учитывая, что мне известны грани ваших умственных дарований, — Ландо поставил на всём листе крест и вернул его Пиастри. — Переделайте. — Но, если я действительно так считаю? — Оскар задрал подбородок, не скрывая раздражения. И Ландо встал, подошёл непозволительно близко, приняв вызов. — Вы вправду считаете, что человек, — Норрис опасно понизил голос, ходя по грани шёпота перед прелюдией и открытой угрозой, — знавший о любви всё, оставил жене вторую лучшую кровать в доме, потому что хотел её унизить и испытывал к ней одно лишь презрение? — Да, — Оскар не отступил. Их взгляды были на одном уровне. Пальцы подрагивали. Открытая провокация, эссе, очевидно написанное, чтобы вызвать эмоции, и ритм подскочившего пульса в ушах. Они были очень близко, на расстоянии ладони — слишком близко для удара, слишком далеко для поцелуя. Но Ландо старательно игнорировал желание почесать зудящее чувство необходимости коснуться. Вместо этого он внимательно трогал взглядом каждую родинку на щеке Оскара, ласково шёл по ямочкам и завис на губах, говоря больше с ними, чем с самим Оскаром. — «Маяки чернили нам пути отхода, Помазанные чувствами умирали на руках. Глыбы льда, уходящие под воду, Стенали о проклятии чувствовать тебя», — Норрис не отрывал взгляда от губ Пиастри, языком ощущая, как пересохли собственные. — Твоё? — Оскар отреагировал мгновенно глухим шёпотом, словно на тон выше — и их кто-то услышит. Почти не дышащих, потерянных, изнывающих от желания коснуться, а после не отрываться друг от друга никогда. — Моё, — тихо кивнул Ландо. Пружина напряжения лопнула. И Оскар прикрыл глаза, собираясь сделать то, о чём мечтал ещё с прощания в машине. — Оскар, ты идёшь? — Кими выкрикнул из коридора, но зашёл в тот момент, когда Пиастри, как ужаленный, отскочил в сторону, торопливо сминая исчирканный лист с неудачным эссе. — Ой, извините, — Антонелли тихо пискнув, вновь попятился за дверь. — Мы просто с Оскаром на обед должны были идти. — Да-да, я уже всё, — Норрис нечитаемым взглядом следил за рванным суетливыми движениями Пиастри. — Я принесу позже исправленный вариант, — и с этими словами кабинет опустел.

***

Джордж пришёл с работы достаточно поздно, но, судя по свисту примитивной мелодии где-то в области гардеробной, настроение было приподнятым. Судя по шорохам: сейчас он стянул галстук, аккуратно расстегнул запонки, сложил их в фирменную коробку от «Cartier» (Джордж всегда надевал их на важные прибыльные сделки в качестве талисмана), стащил с себя рубашку и уже расправлялся с ремнём и брюками. Через минуту пойдёт в ванную, где проведёт ещё некоторое время, медитируя на отражение. А после — обязательно заглянет в комнату Оскара, где, не обнаружив его, с видом довольной кошки, знающей, где сливки, поплетётся на кухню. Пиастри на всякий случай сверил часы по Расселлу, наслаждаясь последними минутами тишины в этот вечер. — Оскар, милый, — лилейный зазывающий голос. В голубых глазах стаяло пьянящее желание. Они отлично знали, что следует после подобного обращения. И по крайней мере один из них точно ожидал продолжения. — Дай угадаю: ты меня везде искал, — Пиастри криво усмехнулся, разглядывая Джорджа в одних коротких шортах на влажное тело из-за крышки ноутбука. Его лицо источало усталость в купе с удовлетворением. Мокрые вьющиеся волосы зачёсаны пальцами назад, а на неестественно идеальных кубиках пресса в свете тусклой лампы поблёскивали капли воды. Джордж был совершенен: богат, красив, очарователен, умён, словоохотлив, талантлив, ещё и родовит. Он был чим-то недостижимым идеалом. Мужчиной мечты. Возможностью. Шансом. Глубокой и вечной любовью. Он же и опустился поцелуями по шее Оскара. Прохлада контрастного душа и холодные кончики пальцев подкрадывались ознобом сквозь кожу. Пиастри потряхивало, Расселл продолжал напирать. Влажная дорожка касаниям губ прошлась по дельте ключиц, коснулась ярёмной вены и повисла укусом на мочке уха. Джордж повернул Оскара на барном стуле к себе лицом, упираясь руками в столешницу позади и не позволяя уйти от предстоящего поцелуя в губы с очевидным намёком на продолжение. — У меня сегодня чудесный день, представляешь? — Расселл собирался покрыть поцелуями лицо Пиастри, но тот увернулся, одёргиваясь назад. — Оу… Это что? Кокетство? — Джордж широко заулыбался, чуть замедляя темп, но и следующий поцелуй упёрся в тыльную сторону ладони. — Джордж, послушай, я не могу, — Оскар сжал губы в тонкую полоску. Опуская взгляд на мраморную напольную плитку под босыми ногами Джорджа. Даже его ноги были идеально прямыми и подкачанно-сухими. Одни мышцы. Идеал человеческое физики во плоти. — Что-то случилось? — Джордж подсобрался, ногой притягивая соседний стул и умещаясь на него. Состояние Оскара не на шутку взволновало его за считанные секунды, и похоть на дне океанических глаз сменилась заботой. Тёплые воды взгляда ласкали пониманием и готовностью к сочувствию. Что бы Пиастри сейчас ни сказал, этот вековой омут мог бы вынести что угодно, ещё и утешить бризом опосля. — Ничего сверхъестественного, просто… — Оскар оборвался на полуслове и уставился в ноутбук с открытым завещанием Шекспира, по которому уже битый час не мог написать ни строчки для домашнего эссе. — Просто? — Джордж отодвинул баррикаду из ноутбука в сторону, не давая взгляду Оскара возможности сбежать снова. — Мне начинать тебя догонять или ты всё-таки что-то скажешь? — «Я думаю, с тоскою глядя вдаль: за мною — радость, впереди — печаль», — Оскар утёр ладонью лицо, превозмогая внезапно навалившуюся вселенскую усталость. — Просто... можешь больше меня не целовать? — Что, прости? Почему? — Джордж выглядел так, будто сейчас произнесли самую абсурдную и нереалистичную шутку на свете. И зал сидит в полнейшем шоке, поскольку смеяться над таким постыдно. — Всё, что мы обычно делаем с тобой: поцелуи, объятия, секс, дрочка — всё это про отношения, понимаешь? Это для моего парня. Для наших с ним отношений. Но мы с тобой друзья, так не должно быть. Друзья не целуются после работы и не трахаются на кухонном столе после удачного дня. Друзья вообще не спят, — Оскар поднял взгляд, ища намёки на понимание в глазах Джорджа. — Да, я с тобой согласен. Мы безусловно не друзья, потому что я люблю тебя. И если ты таким образом решил перейти на новый этап… — но Расселл не смог закончить начатую мысль, поскольку Пиастри усиленно замотал головой в отрицании в такт каждому произнесённому слову. — Нет. Нет! Боги, молчи! — Оскар обессиленно вцепился в собственные волосы, понимая, что делает хуже. Что сходит с ума. Что с каждым словом он делает невозвратное ещё и до одури болезненным. — Джордж, послушай, — Пиастри замолк, подавляя желание взять чужие руки в свои и утешить, как следует. Но назад дороги не было. — Ты мне нравишься. Ты невероятно чудесный. Ослепительно красивый. До смерти заботливый. Отвратительно образованной. Каждое слово, уподобленное лучшему качеству в человеке, можно посвятить тебе. И я признателен тебе до конца жизни за твою доброту и за то, что между нами было и есть, но, Джордж, я не люблю тебя. Оскар готов поклясться собственной жизнью, что всех сил мира ему стоило, чтобы не отвести взгляд, говоря подобное Джорджу. Джорджу, по лицу которого незаметно прошла ледяная рябь. Улыбка подёрнулась коркой снега и в считанные секунды примёрзла к лицу. Он сидел, походя то ли на ополоумевшего, то ли на вечно пьяного дурочка в центре Лондона. — Что? — вновь переспросил он с дебилистической улыбкой, от которой начало сводить скулы. Кажется, он надеялся на то, что ослышался или чего-то недопонял. Кажется, он надеялся на что угодно, кроме реальности. — Ты мне нравишься, Джордж, но я тебя не люблю, — во второй раз произносить это стало проще, но от этого не менее болезненно, потому что Расселл замотал головой, в надежде стряхнуть с себя сон? Услышанное? Реальность? Что угодно, что поможет ему подтвердить, что происходящее — шутка. — Слушай, я понимаю, что прошло мало времени. И, возможно, мы слишком рано перешли на этап постели. Хочешь, я буду за тобой ухаживать? Хочешь, мы забудем обо всём? И начнём как все цивильные парочки со свиданий, кротких взглядов, неловких пауз? — Джордж торопливо взял ладони обессилевшего Пиастри в свои, городя от отчаяния всё, что могло бы исправить ситуацию. — Ну же, Оскар, милый, посмотри на меня. Ты только что сказал, что я нравлюсь тебе. Это значит, что у меня есть шанс. Посмотри же, — Расселл потянулся к щеке, но Пиастри вновь отдёрнул голову, словно касание было проказой, а не актом заботы. И тогда Джордж встал на колени перед стулом в попытках поймать взгляд Оскара хотя бы на секунду. — У нас есть шанс, мы можем исправить всё. Я тебе нравлюсь, это же только начало. Мы начнём как полагается. Как ты захочешь. Свидания, прогулки, кино. Я больше начну проводить времени дома. Буду готовить с тобой. Буду возить и забирать с пар. Что хочешь? Мы съездим в Австралию, я познакомлюсь с тобой. С твоим детством. Больше не потащу ни на одну свою пресловутую вечеринку и сам перестану на них ходить. Оскар, пожалуйста, посмотри на меня, я люблю тебя, — Пиастри ощутил на собственных ладонях тепло чужих губ. А в блестящих отчаянием глазах стояли слёзы. — Вот так, да. Дай мне шанс, я буду идеальнее. Я стану всем, что тебе нужно. Я буду ждать столько, сколько нужно. Любовь долготерпит и милосердствует, помнишь же? Помнишь? Но Оскар молчал. Молчал и смотрел в потерянную голубизну в ожидании. Он видел, как отчаяние капает слезами. Джордж держался стойко. Не вставал с колен, не отпускал руки. Не шевелился, действительно, ожидал. — Я сделаю, что скажешь… — Расселл резко смолк, уставившись на мягкие ладони, что вечерами трепали его волосы, готовили завтраки и дарили ощущения тепла. Спустя вечность молчания он тихо выронил. — Ты хочешь, чтобы это делал не я... — осознание окатило его с головой, и руки в собственных руках очутились чужими. Инородными. Незнакомыми. Джордж поднялся на одеревенелые ноги, за пеленой слёз и ужаса не узнавая собственную кухню. — Куда ты? Джордж, подожди, — Оскар подорвался с места, но поднятая в останавливающемся жесте ладонь заставила остановиться. — Мне так жаль… — Я никогда не чувствовал себя настолько униженным… Настолько обнищавшим? Да, — Джордж кивнул самому себе, не требуя ответа. Поднял невидящий и немигающий взгляд. Посмотрел сквозь Пиастри, так и не увидев его. Доковылял на негнущихся ногах до гардероба, надел, что попалось под руку. И вышел из квартиры, так и не заметив, что Оскар наблюдал за ним всё это время.

***

Чат с пользователем: Mr. Norris

"Мы можем провести тьюторское занятие? Сейчас."

"Время девять вечера. Вы отказались от занятия в назначенное время. У меня есть свои планы."

"Пожалуйста..."

"Нет."

"Умоляю."

"Я буду там же, где в прошлый раз." Оскар запихивал по сумкам свои вещи, дрожащими руками набирая сообщения. Стоило только первому ответу от мистера Норриса всплыть в уведомлении, как слёзы покатились с новой силой отчаяния. Ему некуда было идти, некуда податься, а стыд от причинённой боли и неизбежности выбора вызывал не просто ужас, а агонию. Оскар понимал, что Джордж его не выгонит. Возможно, вернётся через пару дней и постарается сделать вид, что всё нормально. Но нормально ближайшее время точно не будет, и Пиастри не выдержит наблюдать за душевными терзанием и бледной тенью человека, который был ему важен. Пусть не так, как хотелось бы, но безмерно важен. Он, обессилев от слёз, распихивал вещи комками. С силой сдирал влажные дорожки, как слой лака с дерева наждачкой. Ненавидел себя и обстоятельства. Задыхался от вины. И торопился на последний поезд. Забрав с собой две спортивный сумки и рюкзак, Оскар оставил ключи консьержу, прося передать Расселлу при возможности, и уже в поезде по дороге в Оксфорд прочёл сообщение от мистера Норриса, отправленное десять минут назад. Всё это казалось таким неправильным. Таким отвратительным. Таким пугающим. Но серость и беспощадный холод осеннего вечера добивали ещё и саднящей тоской покинутости. От грибного дождя, что шёл целый день, поднялся туман. В ночи и без этого мало что можно было разглядеть, а с этим туманом не видно было даже собственных пальцев на расстоянии вытянутой руки. В небе за окном несущегося поезда полосило. Сквозь наушники звучал гром. И уже возле самого университета Оскара ждал ливень. Но он был благодарен погоде. Пятьдесят минут сдерживаемых в страхе перед общественностью рыданий перетекли в настоящую истерику, которую за стеной воды и плотностью тумана было не видно. За пять минут нахождения на улице Оскар промок до нитки, за десять — уже не чувствовал пальцев, за пятнадцать — продрог. Через полчаса планировал умереть. Идея написать мистеру Норрису больше не выглядела как адекватное решение. Сидя на бордюре пустующей парковки, с сумками и собственными сожалениями, он прикрывал телефон от воды и перелистывал вкладки между съёмом дешёвого жилья и билетами в Австралию. Но ни того, ни другого не видел, потому что вместо дождя экран омывали нескончаемые слёзы. Грудь щемило от досады. И после третьей неудачи открыть хотя бы какую-то ссылку, Оскар обессилил окончательно и уткнулся в колени, переставая предпринимать попытки согреться или спрятаться от ливня. До одиннадцати ночи оставалось всё меньше времени, а смерть возле университета мечты от холода и изнеможения выглядела так некстати поэтично. — Уровню драмы позавидовал бы даже Шекспир, — Пиастри не сразу заметил, как капли дождя перестали тушить холодом ворох мыслей. И не сразу поднял голову, сначала подумав, что ему лишь послышалось. Но Ландо не торопил его, продолжая держать зонт над склонённой головой. — Извините, — тихо пробубнил Оскар, натыкаясь взглядом на знакомые ботинки «Prada». — Мне не стоило Вам писать. — Не стоило, — Норрис кивнул, оглядывая пустующую парковку за стеной из воды и тумана, что размывала и рассеивала даже свет от фар машины. Найти Оскара удалось не сразу. Пришлось чуть пройтись под английским ливнем. — Если бы мы все горевали над тем, чего не стоит делать, не жили бы вовсе. «Непреложная действительность — это безмолвная скала, о которую разбивается игра и вспенивается прибой подлинного трагизма». Оскар поднял раскрасневшиеся глаза, излучая усталость и безысходность. И впервые увидел Ландо откровенно растерянного. Сжимающего зонтик чуть сильнее, хмурящегося больше, чем обычно. — Известно ли мне в действительности что-то о любви? — щёки заледенели до отсутствия чувствительности. И Пиастри перестал ощущать как плачет. — Может мой удел до конца дней побираться чужими словами о чувствах, и самому быть их лишённым? — Если бы я знал ответ на твой вопрос, не написал бы ни одного стиха в своей жизни. И просто наслаждался бы ею, — Ландо поджал губы, протягивая руку. — Нам пора, Оскар. Я не могу проводить занятия в таких условиях. Пиастри слабо улыбнулся и ощутил жар чужой руки. Ощутил, как собственные пальцы не слушаются и суставы не работают. Не без помощи поднялся и был благодарен, что Норрис сам сложил его сумки в багажник. — Моя одежда слишком мокрая для Вашей машины, — Оскар замер перед открытой дверью, не решаясь садиться. — Ты думаешь не о том для человека, переживающего нервный срыв, — Ландо подтолкнул в спину, продолжая держать над ними зонт.

***

— «Для аппетита пряностью приправы мы называем горький вкус во рту. Мы горечь пьем, чтоб избежать отравы, нарочно возбуждая дурноту», — Ландо впустил Оскара в квартиру, стаскивая с себя промокшее пальто. Тусклый свет горел во всём помещении, словно собирались впопыхах и забыли выключить. Оскар огляделся беглым, неловким взглядом. Просторный коридор с дверью в гардероб. Кухня, совмещённая с зоной отдыха. Отсутствие стола, только бар. В одном углу квартиры небольшая спальня с одной лишь кроватью и тумбой. В другом — просторный кабинет со стеллажами книг, заваленным письменным столом, ноутбуком, компьютером и мягким диванчиком. Источник хоаса и единственный маркер того, что дом был обжит. Всё остальное было стерильно чисто и выверенно аккуратно. — Санузел рядом со спальней. Переоденься и согрейся, — Норрис скользнул в домашние тапки, ставя чайник и ища что-то в баре. — Коньяк или виски? — Я не пью, — Оскар ощущал неловкость от того, что на полу под ним и под его вещами образовывалась лужа. Он поспешил стянуть куртку, но даже так толстовка была пропитана водой и висела тяжелым грузом на теле. — Я не так ставил вопрос. Я спросил: коньяк или виски, — Норрис даже не обернулся, продолжая греметь бутылками, и, услышав тихое «виски», приступил к приготовлению коктейля. Пиастри некоторое время наблюдал за ним, а после решил не испытывать благословение судьбы, занимая чужую ванну. Шампунь, гель для душа, пена для бритья — всё остальное пространство занято коллекцией дорогих духов. Минималистично, ничего не скажешь. Приоритет у мистера Норриса был очевиден. Оскар небрежно запихал всё в стиральную машинку, решая не сортировать вещи. Усталость от долгого изнурительного дня накатила со струями горячей воды. И тёплая сухая одежда, привезённая с собой, показалась благодатью. Шум на кухне утих, за барной стойкой его ждал ноутбук и выпивающий профессор Норрис в домашней одежде. Его кудри разметались и выглядели взлохмаченными, а лицо выдавало усталость после продолжительного рабочего дня. Тем не менее он с видом занятого человека продолжал что-то писать, потягивая пустой виски из стакана. Оскар бесшумно опустился на барный стул напротив, оглядывая чашку чая и виски, смешанный с колой, кажется. Предусмотрительно. Чуть помявшись в нерешительности, он сделал глоток чая, грея руки о тёплое стекло. — Где Магуи? — Пиастри так и держал глаза опущенными, разглядывая чаинки. — Наверное, у себя дома, — Ладно сделал глоток виски, не отрываясь от ноутбука. — Не знаю. — Вы разве не встречаетесь? — Оскар поднял заинтересованный взгляд, разглядывая подсвеченный ноутбуком профиль. Синяки под глазам и худое вытянутое лицо. Завитки, спадающие на каре-зелёные глаза. И уже заметно отросшая щетина на подбородке и над губой. — Мне позвонить: предложить ей прямо сейчас? — Норрис криво усмехнулся и с хлопком закрыл ноутбук, уставившись на Пиастри в ответ. — И Вы даже не спросите? — Оскар, смутившись, вновь спрятал взгляд в чашке. А Ландо подтолкнул виски с колой ближе, намекая, что стоит выпить. — Спросить, почему ты здесь? — он вновь сделал небольшой глоток, не отрывая взгляда от опухших век, бледного лица и потухших несчастных глаз. Оскар походил на бездомного щенка, но Ландо не ощущал себя благотворительным фондом. — Нет, ты выглядишь, как человек, который сам хочет об этом рассказать. — Если честно, мне уже не хочется разговаривать априори, — Пиастри схватился за алкоголь и, в минутном порыве решительности, выпил всё до самого дна. — Но ты будешь, — Ландо с ухмылкой упёрся подбородком в ладонь, потирая большим пальцем нижнюю губу. — Откуда такая уверенность? — Оскар пожалел о том, что поднял взгляд. Пожалел о том, что неотрывно наблюдал за тем, как палец скользит по губе, растирая алкоголь. Пожалел о том, что пришёл сюда добровольно. Пожалел о том, что между ними был стол. — «Мои глаза в тебя не влюблены, — они твои пороки видят ясно. А сердце ни одной твоей вины не видит и с глазами не согласно», — Ландо лениво отодвинул ноутбук и пустующий стакан в сторону, склоняясь над столом, ближе к Оскару. — Ты мне написал весьма однозначную фразу поздно ночью, хотя это по меньшей мере неэтично и превратно толкуется. Прождал под нескончаемым потоком воды целую кучу времени. Выглядел как герой мелодрамы. А слёзы всё ещё не обсохли на твоих щеках. И, учитывая твои умственные дарования, феноменальную память и несколько паскудный характер, думаю: ты не забыл, как игнорировал моё существование две? Три недели? Я у себя дома, Оскар, мне не пятнадцать лет, и драмы в моей жизни хватает, поэтому тянуть что-то из тебя я не стану. Постелю на диване, а с утра выставлю за дверь, прикрывая фонд помощи. Так что не советую играть со мной. Ты знаешь, что я прожую и выплюну. Оскар внимательно проследил за тем, как лилейность сменяется открытой угрозой, и вернул руки к горячему чаю, не зная, как скрыть собственную нервозность. Повисла плотная тишина, нарушаемая лишь звуками грозы за окном. — Он сказал, что любит меня, — Оскар сомкнул губы в тонкую линию, стараясь не расплакаться вновь. Глубоко вдохнул. На лице обнажилась скорбь. — «Моя любовь и ненависть ведут войну междоусобную во мне». Мне паршиво от того, что я не могу ответить ему взаимностью, учитывая, сколько он для меня сделал и через что мы вместе прошли. Он мне нравится. Действительно нравится. Джордж лучший из людей. Я бы отдал всё, чтобы любить его в ответ. — «Чертополох нам слаще и милей растленных роз, отравленных лилей», — Ландо устало вздохнул, глядя в окно. Стоял непроходимый сумрак, а дождь словно не хотел прекращаться как минимум в ближайшие сутки. — Ты хочешь услышать от меня мнение преподавателя или человека? — Я хочу услышать хоть что-то, пока меня не сгубила тоска и чувство вины. — Твой ответ был придуман ещё за несколько столетий до нашего рождения. «Кто предает себя же самого — не любит в этом мире никого!» Ответить честно — всё, что у тебя было. Другое дело, что я уже неплохо тебя знаю, чтобы не подметить, что ты пренебрёг смыслом ради формы. В целом, ты пренебрегал смыслом всё то время, что слепо отрицал очевидность его чувств к тебе. Но это так на тебя похоже, что нет смысла для акцентирования. День, когда ты оклеймил ваши отношения дружбой стал фатальным отсчётом к моменту этой трагедии. Потому что всё то время, пока твоё сердце было свободно, его — было занято. По-человечески это не совсем корректно с твоей стороны. Но так же по-человечески мы не способны выбирать, ради кого наше сердце забьётся завтра. Ты отказал ему не потому, что это правильно, а потому что твоё сердце бьётся по другим причинам, верно? — Ландо прищурился, смакуя смятение и растерянность на бледном лице Оскара. — Я... — Пиастри вновь ощутил острое желание бежать. Он не готов был к такому: ни тогда с Джорджем, ни сейчас с Ландо. Он был не готов для этого даже перед самим собой. — Сейчас или никогда, Оскар Джек Пиастри. — У всех своя Джульетта. Мы одеваем её подстать тому, что считаем любовью. И моя одета вычурно, вызывающе и каждый раз почему-то в ботинки «Prada». И эта смехотворная отсылка на дьявола делает абсурд ситуации, в которой я нахожусь, ещё сюрреалистичнее, — Оскар зарделся, услышав чистый перекатывающийся смех Ландо. Такой честный и громкий. — Невероятно оригинально! Так ещё мне не признавались, — Норрис поднялся с места, забирая со стола пустые бокалы из-под алкоголя. — И это всё, что Вам есть сказать? — Пиастри вскочил со своего места, возмущенный отсутствием какого бы то ни было ответа. — Мне в тягость сладости разлуки. И даже самый благодатный день не облегчает муки. И быть с тобой я сил не нахожу, и уходить моим ногам не видится возможным. Я только под тобой дрожу. И только на тебя смотрю с тоскою, — Ландо весело пробормотал себе под нос стих, усмехаясь скорее собственной никчёмности и появлению непрошенных чувств в столь щепетильной ситуации. Но не смеяться он не мог. Всё-таки в этой трагедии было больше комедии. — Оскар, послушай... Но Пиастри поцеловал его быстрее. Вымытый только что стакан скользнул из рук на кафель. Осколки рассыпались по полу до самой гостинной. Оскар обхватил лицо Ландо с надеждой, отчаянием, тоской. Мята расцвела на языке, затмевая горечь виски. Ландо всё так же пах дымом, ванилью и пирожным. Свежестью и теплом. Вечерней прогулкой по лесу. Костром в холодную стужу. Пах необходимым. А те самые кудри под пальцами ощущались как самое мягкое, чего приходилось касаться. Секунда сомнений стала порождением действий. Ландо толкнул Оскара к кухонной столешнице, подсаживая на неё и проникая языком глубже. Сомкнул чужие ноги на собственной талии и залез руками под худи, оглаживая бока и на пробу царапая спину. — Это же Ваш стих, — задыхаясь в перерыве на воздух, произнёс Оскар. — Твой, — Ландо коснулся носом веснушчатой щеки, опустился до подбородка и поцеловал в изгиб шеи, ощущая запах собственного геля для душа. — Теперь твой. Оскар сгрёб в ладони чужое лицо, вновь даруя глубокий поцелуй. Тело реагировало на Ладно иначе — плавно, но с большей жаждой. Искры хватало для пепла. Поцелуя — чтобы свихнуться. Он поднял Пиастри на руки и, обходя осколки, двинулся в сторону спальни. — Я постелю тебе в своей комнате, — остановился в проходе, касаясь поцелуями шеи. — «Кроме того, я завещаю моей жене вторую из лучших моих постелей со всею принадлежащей к ней мебелью», — Пиастри опустил глаза, пряча просачивающуюся улыбку в выдохе в чужие губы. Норрис довольственно кивнул, ощущая, как дрожат кончики пальцев от того, что его поняли. Уронил их вместе на кровать и повис сверху, любуясь видом. — То эссе было провокацией, верно? — Норрис стащил с себя футболку, помогая Пиастри избавиться от худи. — Женщина в то время на уровне закона претендовала на имущество. Так что упоминать её было необязательно. А вторая лучшая кровать в доме после гостевой была супружеской. Уильям никогда её не унижал. Даже на смертном одре он удостоил её имя упоминанием в завещании, потому что это была любимая Энн. Его Энн, — Оскар ощутил жар поцелуев на груди, опускающийся ниже — к животу. Казалось, Ландо умел менять температуру в его теле одним прикосновением. Оставшись полностью нагим и душой и телом, Оскар ощутил всё тепло любви, которое способен был дать другой человек. Норрис был нежен и аккуратен в касаниях. В поцелуях на спине. В моменте, когда они слились, и Оскар затрясся от удовольствия, толкаясь и выгибаясь на встречу. Когда требовал касания к плоти. Когда быстрее обычного излился в руку Ландо, обессиленно падая на кровать. Когда смазано поцеловал напоследок перед сном. — «У сердца с глазом — тайный договор: Они друг другу облегчают муки, Когда тебя напрасно ищет взор, И сердце задыхается в разлуке. Не дальше мысли можешь ты уйти. Я неразлучен с ней, она — с тобою».