Вигемильх не властна над Вердраеосом

Поздняя весна, начало шестого года правления Зента. Фердинанду — 21 год. Майн — семь лет. Майн знала, что избежать удочерения, которое «предложил» архиепископ, невозможно. Лишив её права подписывать магические контракты, он отнял у неё единственное средство, с помощью которого простолюдины могли защитить себя от дворян. По крайней мере, в глазах Карштедта не было того презрения. Порой они бывали холодны и даже пугающие, но ни разу он не посмотрел на неё свысока из-за её низкого происхождения, как это делали Шикикоза или большинство синих священников. Но он всё равно не мог заменить ей настоящую семью. Сможет ли он когда-нибудь полюбить её так же сильно, как её отец? Её удивило, что у архиепископа хватило влияния, чтобы заставить командующего рыцарским орденом Эренфеста охранять её во время весенней молитвы, но она понимала, что это было сделано не только ради её безопасности. Она видела в этом не слишком тонкую попытку заставить её смириться с тем, что он удочерит её. Она поклялась себе, что должна использовать эти оставшиеся два года по максимуму. Теперь, когда металлические литеры были у неё в руках, а первые детали для печатного пресса уже заказаны, она почти физически ощущала рождение своей первой книги. Трафареты, которые сделала Вильма, выглядели настолько потрясающе, что Розмайн лишь горько сожалела об отсутствии подходящих чернил. По крайней мере, теперь у Розмайн было немного масла, которое раздобыл Бенно, а Лутц почистил свой дымоход от накопившейся за долгую зиму сажи. Он пообещал ей, что возьмет пестик и ступку, чтобы провести собственные эксперименты, пока она будет отсутствовать на весенней молитве. — Я безмерно благодарна вам за то, что вы защищали меня во время весенней молитвы, господин Карштедт, — сказала Майн с легкой натянутой улыбкой. Ее слуги уже загрузили в карету всё необходимое для поездки; Вильма осталась в храме, чтобы разобраться с делами приюта и мастерской, Розина уже забралась внутрь. Фран стоял рядом с ней, держа в руках чашу Гедульрих, и, казалось, внимательно следил и за Дамуэлем, и за Карштедтом, стоявшими перед ним. Как раз в тот момент, когда они собирались отправиться в свой первый фермерский городок, на открытую площадку перед дворянскими воротами вошёл глава храма. — Ах, сестра Майн, я вижу, вы собираетесь отправиться на весеннюю молитву, — произнёс он, с самым добродушным видом притворяясь «милым дедушкой», что вынудило Майн подыгрывать ему, изображая преданную служащую храма. Она опустилась перед ним на колени. — Глава храма, всё именно так. Я безмерно благодарна вам за то, что вы нашли в своём плотном графике время, чтобы проводить меня, — произнесла Розмайн. Его явно не удовлетворил её ответ, и он лишь пренебрежительно хмыкнул. — О? Но я вижу здесь лишь одну карету, и та явно предназначена для слуг. Сестра Майн, надеюсь, вы не собирались экономить на собственной карете? Было бы крайне постыдно, если бы вы прибыли в той же карете, что и ваши слуги, — заметил он. Майн всё так же низко склонила голову. — Благодарю вас за беспокойство, глава храма. Благодаря безграничной щедрости архиепископа мне было позволено облегчить бремя моего слабого здоровья, совершив поездку на ездовом звере. Господин Дамуэль и господин Карштедт составят мне компанию, чтобы я могла добраться до многочисленных фермерских городков в кратчайшие сроки. Майн всё ещё не смела поднять глаз. Она боялась, что даже попытка отразить его мелкие козни, направленные на то, чтобы причинить ей неудобства, лишь вызовет ещё больший гнев. — Понятно. Он и вправду весьма щедр, раз так ревностно оберегает вас, — согласился он с явным пренебрежением. — Господин Карштедт, я удивлен, что мой племянник может позволить себе отпустить вас так надолго, — прокомментировал он. От этих слов Розмайн задумалась: кто же этот племянник, раз сам командующий рыцарским орденом служит ему? Однако Карштедт, казалось, был совершенно не впечатлен. — Сам герцог предложил мне помочь в проведении весенней молитвы в центральном районе. Ведь есть и другие, кому я доверяю охранять его в это время. Услышав это откровение, Майн порадовалась тому, что всё ещё стояла на коленях, склонившись к земле. Господин Карштедт не только командующий рыцарским орденом, но и личный охранник герцога?! Неужели это правда допустимо — пренебрегать своими обязанностями лишь ради того, чтобы оказать услугу архиепископу? И неужели глава храма действительно только что назвал герцога своим племянником? Почему все вокруг втайне обладают столь высоким рангом! Майн решила, что даже не хочет вникать во все эти дела. Она знала, что в любом случае её мнение ничего не значит, поэтому просто промолчала и постаралась придать лицу более нейтральное выражение, пока глава храма, пребывая в некотором раздражении, не оставил их одних. Они уже провели несколько дней, переезжая из одного фермерского городка в другой, и Майн понемногу привыкла к их повседневному распорядку. Она чувствовала себя измотанной: сначала от того, что выкриков толпы во время молитвы, а затем — от расхода маны. Зелья, предоставленные Карштедтом по поручению архиепископа, восстанавливали силы, но ужасный вкус и ментальная усталость никуда не исчезали. К тому же в свой первый же вечер она была потрясена, когда её попросили продемонстрировать навыки игры на харшпиле. Её шок лишь усилился, когда Розина призналась, что взяла с собой не только тот взрослый вариант, который она обычно использовала для фоновой музыки во время их трапез, но и инструмент Майн. В ту ночь просто перебирать струны стоило ей последних остатков концентрации. К этому моменту они уже выполнили примерно две трети своего расписания, и Майн чувствовала, что у неё наконец-то появилось немного лишних сил во время ужина. И она решила использовать эту энергию, чтобы собрать информацию. Что ещё она могла сделать разумного? — Господин Карштедт, могу я спросить, какие у вас отношения с архиепископом? — Розмайн подняла взгляд от своей тарелки, задавая этот вопрос. Карштедт с любопытством посмотрел на неё: эта тема так разительно отличалась от всех тех светских бесед, которыми они обменивались во время поездки. — Ну, на этот вопрос можно ответить по-разному. Архиепископ — мой двоюродный брат, так как наши отцы были братьями. Вы именно об этом спрашивали? — осведомился он с забавной улыбкой, а Майн лишь недоверчиво уставилась на него. — Но ведь он обычно живет где-то далеко от Эренфеста, не так ли? Как же так получается? Его отец переехал? Майн не была уверена, позволено ли ей знать всё это, но, похоже, Карштедт был первым, кто действительно что-либо знал об архиепископе лично и был готов поделиться этим. Карштедт усмехнулся. — Его усыновили, когда ему было пятнадцать лет, и он переехал в другое герцогство. После этого произошло много политических событий, и теперь он возглавляет все храмы по всей стране. Майн была удивлена, услышав это. — Он был усыновлён? — попыталась уточнить она, и Карштедт кивнул. — Вполне обычным делом считается усыновление детей семьями, которые могут обеспечить им более подходящие условия. Также довольно часто случается усыновление между семьями низших и средних дворян — например, если у ребенка из семьи среднего дворянства слишком мало маны, а в знакомая им семья низшего дворянства нуждается в наследнике. К его удивлению, услышав это, Майн выглядела довольно приунывшей. — Вы и вправду так сильно против самой идеи удочерения? — осведомился он, и Розмайн не знала, как на это реагировать. — Полагаю, это полезный вариант для тех, кто действительно хочет им воспользоваться... — призналась она, но Карштедт продолжал пристально смотреть на неё. — Но я не хочу оставлять свою семью. Никогда. К её отчаянию, Карштедт лишь рассмеялся в ответ на эти слова. — Вы ведь и так понимаете, что после замужества всё равно их оставите? — Он покачал головой, поражённый её детской наивностью. — Я не собираюсь выходить замуж. Я плохо шью, да и здоровье у меня слабое. Ни один мужчина всё равно не захочет на мне жениться, — провозгласила она, отчего Карштедт широко раскрыл глаза. — С вашим избытком маны вы станете желанной невестой, Майн. Возможно, вы об этом ещё не слышали, но иметь детей могут только те, чьи запасы маны сопоставимо велики. Как только вы достигнете совершеннолетия, все выстроятся в очередь за вашей рукой. Женщины с огромным количеством маны, не обрученные, — это невероятная редкость и ценность. Это судьба, от которой вам не уйти, даже если вы каким-то образом доживёте до того времени, не будучи усыновленной, Майн, — объяснил Карштедт, внимательно наблюдая за ней. Заметив его взгляд, она уставилась в свою тарелку. — Я никогда не слышала, чтобы дворянин женился на простолюдинке, — наконец заметила она, и Карштедт, казалось, почувствовал себя неловко. — Что ж, если вы не примкнёте к моему дому — и каким-то образом доживёте до своего совершеннолетия — всё это действительно может не закончиться браком. Но, Майн, у вас не будет ни единого шанса не родить детей от дворянина. Так какая разница, случится ли это в качестве жены или наложницы? Карштедт явно был не в восторге от того, что ему приходится обсуждать подобные вещи с семилетней девочкой. Майн почувствовала, как к горлу подступает желчь, и изо всех сил подавила рвотный позыв. — Никто и никогда раньше не говорил ничего подобного... — пробормотала Майн, но Карштедт, похоже, не был удивлен. — Я полагаю, что единственным, кто мог вам это объяснить до сих пор, был архиепископ. Но он, должно быть, не захотел создавать атмосферу угрозы вокруг вашего решения о удочерении, — предположил Карштедт. Розмайн лишь пренебрежительно фыркнула, но тут же осеклась, заметив вопросительный взгляд Карштедта. — Прошу прощения за мою неучтивость, — попыталась она исправить ситуацию, но Карштедт лишь вскинул бровь. — С чего такая реакция? Я сказал что-то особенно смешное? — теперь он пристально изучал её суровым взглядом. Майн пожалела, что хоть на мгновение ослабила бдительность, и мысленно выругалась. — Это предположение, что архиепископ не собирался создавать угрожающую атмосферу, и это стало для меня неожиданностью, господин Карштедт, — попыталась объяснить Розмайн, стараясь сохранять самообладание. Выражение лица Карштедта оставалось для неё нечитаемым. — Понимаю. Он и вправду порой вызывает у других подобные чувства, — признал он, нахмурившись. Розмайн на некоторое время замолчала. — Могу я спросить вас кое о чем по секрету, господин Карштедт? — тихо спросила она. Карштедт посмотрел на неё, приподняв бровь. Он что-то искал на своём поясе и протянул ей маленький магический инструмент, на который она с любопытством уставилась. — Это индивидуальные блокирующие звук магические инструменты. Если вы направите в них свою ману, то услышу вас только я, так как у меня есть вторая часть пары, — объяснил он, и Майн с широко раскрытыми глазами кивнула. Она не ожидала, что он сможет предотвратить подслушивание. Она всего лишь хотела, чтобы он никому не рассказывал. Но они и вправду были не одни. В комнате всё ещё находились Фран и Дамуэль, а в дальнем конце зала Розина тихо играла мелодию. — Пожалуйста, не говорите об этом архиепископу, — начала она свою мольбу. К её огромному облегчению, Карштедт кивнул. — Сможете ли вы защитить меня и мою семью от него, если я соглашусь на это удочерение? — спросила она, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Она сосредоточила всю свою волю, чтобы сдержать их. Ей был нужен честный ответ, а не пустые любезности, которыми он мог бы попытаться её утешить, ведь в них не было для неё никакого смысла. — Майн... — начал Карштедт, словно не зная, что ответить. — Я не думаю, что он изначально замышляет против вас или против них какой-либо вред, — продолжил он, и Розмайн отвела взгляд, чтобы скрыть слезы. Она сделала ставку на его рыцарскую честность, но теперь ей казалось, что она просчиталась. Если он не мог сказать «да», значит, это было однозначное «нет». — Только пока я полезна... — с упреком пробормотала она, и Карштедт вздохнул. — И неужели это действительно такая неразумная просьба? Каждый дворянин оценивается по той пользе, которую он приносит герцогству. Если бы вы не распределяли свою ману по центральному району во время весенней молитвы, урожай у местных жителей был бы скудным. Сейчас вы приносите им огромную пользу. И герцогству тоже. Ведь герцогству необходим урожай, чтобы кормить людей и получать доход. Разве вы не рады, что можете помочь? Карштедт ободряюще посмотрел на неё, и Майн сдержала подступающие слезы. — Все всегда называли весеннюю молитву просто «обогащением земли». Но это напрямую влияет на урожай? — спросила она, желая получить подтверждение, и Карштедт посмотрел на неё с недоверием. — Да, именно так. Если город исключают из весенней молитвы, это обычно означает, что грядущей зимой многие его жители умрут от голода. Как вы думали, почему нас каждый раз встречали с таким восторгом? — сам вопрос, казалось, слегка позабавил его. — Потому что они не хотели расстраивать дворян прохладным приемом... — призналась Майн. Она была сбита с толку словами Карштедта, но тот лишь покачал головой. — А как же ваши изобретения? Разве вы не назовете их полезными? Разве само их создание не делает вас полезной для общества? Неужели это именно то, чего вы так стремитесь избежать? — Карштедт теперь смотрел на неё с любопытством. Майн покачала головой, не зная, что ответить. — Но я всего лишь маленькая девочка, господин Карштедт. Что случится, если я не смогу принести пользы? Я и сама не могу сосчитать, сколько раз была лишь обузой. Таких моментов будет больше— что же тогда произойдет? Эта дискуссия измотала её. Майн знала, что её родители были исключительными людьми: они не отказались от больного ребёнка, который не мог даже самостоятельно ходить в лес до пяти лет, в то время как все остальные дети отправлялись туда уже в три. Она понимала, что была лишь обузой для их скудных ресурсов, и жива она только благодаря их безграничной любви. Она ни за что не смогла бы предать их теперь. И уж тем более она не могла оправдать возложенных на неё ожиданий. — Дело не в том, что я не знаю о вашей слабости, Майн. Как я мог бы не знать её, видя, как ты каждый день поглощаешь столько зелий ради весенней молитвы? Я не стану требовать от тебя невозможного, так что можешь мне верить. Карштедт нахмурился в ответ на её вопрос, и Майн ещё больше растерялась. Голова у неё так кружилась, что ей захотелось подпереть её обеими руками, чтобы унять дрожь. Карштедт посмотрел на неё с жалостью. — Может, закончим на сегодня? Вы выглядите довольно уставшей. Думаю, вам будет лучше лечь пораньше, — предложил он, и Розмайн кивнула. Она передала ему блокирующий звук магический инструмент и извинилась, попрощавшись на сегодня. В следующих сельскохозяйственных городках Майн старалась предельно сосредоточиться на том, как их принимают, и была вынуждена согласиться с предварительной оценкой Карштедта. Люди и вправду могли искренне радоваться их приезду ради участия в весенней молитве. И хотя в общении они казались немного скованными, она больше не видела в них страха. Когда они покидали фермерские города верхом на своих ездовых зверях, она даже чувствовала приятное покалывание в позвоночнике от поднявшегося под ними шума благодарности. Это не была холодная и расчетливая полезность. Это были искренние чувства признательности. К ней. Как к человеку. А не как к источнику маны. Впервые за всю эту поездку ей захотелось улыбнуться, и это, казалось, тоже подняло Карштедту настроение. До этого момента во время их путешествия он был несколько угрюм, но теперь, похоже, он тоже привык к сложившейся ситуации. Её улыбка не сходила с лица до самого конца дня, даже несмотря на то, что ей пришлось выпить ещё одно ужасное на вкус зелье. Но по сравнению с тем первым зельем вкус был почти терпимым. Если проглотить его одним махом, удавалось удержать его внутри. И она должна была признать, что эффект был поистине впечатляющим. Это был их последний вечер в её расписании, отведенный для весенней молитвы. Они снова ужинали, но Майн едва могла жевать. Мысли её были глубоко погружены в себя, и она никак не могла решить:стоит ли использовать эту последнюю возможность, чтобы попытаться разузнать что-нибудь у Карштедта? Если он превратно поймет её намерения, всё может принять дурной оборот. — С едой что-то не так, Майн? — спросил он, заметив, что она уже какое-то время ковыряется в своей тарелке. Она поспешно покачала головой. — Нет, господин Карштедт. Я просто задумалась, — попыталась она уклониться от ответа, но он лишь вскинул бровь. — Вам завтра предстоит посетить ещё три фермерских городка, прежде чем вы сможете вернуться в храм, Майн. Вам понадобятся все силы, которые только можно найти, — пожурил он её и откусил ещё кусочек из своей тарелки. Майн кивнула и попыталась съесть еще немного. Но еда, которая обычно казалась ей такой вкусной, теперь была безвкусной и сухой на языке. В прошлый раз, когда она поставила всё на его ответ, это закончилось разочарованием, но в этот раз ей нужна была лишь информация, а не обещание защиты. Может, стоило рискнуть и надеяться на успех? Во время их последнего серьезного разговора он был довольно откровенен в этих вопросах... — Господин Карштедт, могу я вас кое о чем спросить? — тихо осведомилась она, и он отложил столовые приборы рядом со своей тарелкой. — Конечно, Майн, я помогу тебе привести мысли в порядок, чем смогу, — предложил он, и Майн медленно выдохнула. — Что именно происходит, когда человек теряет контроль над своей маной? — её голос перешёл на едва слышный шёпот. Но ей необходимо было это знать, чтобы убедиться: у архиепископа не просто извращённое и мрачное чувство юмора. К её удивлению, и Дамуэль, и Карштедт теперь смотрели на неё, слегка нахмурившись. Неужели это было то, о чём ей не дозволено знать? — Мана, которая обычно циркулирует по всему вашему телу, при потере контроля больше не может удерживаться внутри. Поэтому она будет пытаться найти выход наружу. Сначала это проявится в виде слабо окрашенного тумана, сочащегося сквозь кожу. Это уже довольно тяжело для организма, но ситуацию еще можно исправить. Карштедт твердо посмотрел ей в глаза, и она нерешительно кивнула. Родители говорили ей, что именно так она выглядела в тот момент, когда сокрушила главу храма. Значит, уже тогда она потеряла контроль над своей маной? Неужели это было настолько плохо? И неужели архиепископ не шутил, говоря, что она умрет во сне, даже если останется в храме? — Но если из тела попытается выйти еще больше маны, сосуд разрушится. То, как именно это проявится, зависит от каждого человека, но в целом мана устремляется наружу, и кожа с плотью начинают пузыриться — совсем как кипящая вода в кастрюле. Если же маны слишком много и она выходит с невероятной скоростью, это может даже выглядеть как извержение или взрыв пло... — Карштедт осекся, заметив, насколько бледной стала её кожа и как сузились её зрачки. Он, казалось, пожалел о том, что ответил на вопрос, так как увидел: тонкая дымка маны, которую он только что описал, начала подниматься от её тела. — Майн, успокойся. Дыши, — твердым голосом скомандовал он, и Майн изо всех сил старалась ему подчиниться. Краем глаза она заметила, как он прижал к её лбу несколько магических камней, которые вытягивали часть маны, только что восстановленной тем мерзким зельем. Всё пошло не так, как планировалось. Какая расточительность. Когда туман рассеялся, она с неуверенностью посмотрела на Карштедта, но он лишь ответил ей сострадательным взглядом. — Прошу прощения, Майн. Обычно я имею дело лишь с рыцарями куда более крепкой закалки. Мне следовало подбирать слова осторожнее, — сказал он, но Майн лишь покачала головой. — Нет, я благодарю вас за честный и прямой ответ, господин Карштедт. Майн всё ещё сосредоточенно следила за своим дыханием, стараясь успокоиться, но его слова и образы, возникшие в её воображении, отвлекали её. Она так и не смогла доесть свой ужин. Когда на следующий день они вернулись в храм, Майн даже почувствовала некоторую радость от того, что наконец-то попала к себе в покои. Она хотела пригласить Лутца на встречу, но её слуги были против. Шестой удар колокола уже прозвучал, и они смотрели на неё так, будто боялись, что она может упасть в обморок в любой момент. После ванны и легкого ужина она легла спать, и никто не удивился, когда лихорадка мучила её еще три дня. Сны, преследовавшие её во время той лихорадки, были полны образов вздувающейся и лопающейся кожи, а также стен, забрызганных кровью.